Мы

      Пыль, сверкая в солнечных лучах, парила в воздухе. Едва залилась теплым светом тихая, сонная, детская спальня, едва пробивалась птичья песня сквозь приоткрытое окно. За дверью послышались мягкие, вкрадчивые шаги. Еле слышно скрипнула дверь, и в комнату пробралась Авис, осторожно озираясь по сторонам, проверяя, не проснулся ли кто. Убедившись, что никого не потревожила, она увереннее зашагала к койке Имы, и потрясла её за плечи.       — Вставай, вставай, — как можно тише сказала она, хотя ей это крайне тяжело давалось.       — Совсем уже что ли?.. — раздражённо проворчала Има, потирая глаза, но Авис уже успела разбудить и Лию. Она с тем же неудовольствием смотрела на неё, так и намереваясь лечь обратно.       — Потом объясню. Жду вас в туалете, — скороговоркой проговорила Авис и выбежала из спальни.       Има тяжело вздохнула. Опять она ерунду какую-то придумала, размышляла она. Да и не по правилам видеться до подъёма. И всё же, она обидится, если они так и не явятся. Лия нехотя встала с койки вслед за ней.       — Ч-что она сказала?       — Говорит в уборную идти. Заняться ей больше нечем… — с этими словами Има, застелив постель, направилась к двери. Пройдя через непривычно молчаливый коридор в туалет, их сразу встретила Авис. Едва завидев девочек, она взвизгнула, подпрыгнув на месте.       — Наконец-то, наконец-то, на-ко-нец-то! Вы не поверите, что произошло! — с этими словами она торопливо достала из-под платья конверт, и помахала им перед девочками, — представляете?! Письмо! А ведь ещё даже не День Благодарности! О Покровитель, неужели?!       Теперь стало ясно, что подняло её с утра пораньше. Има и Лия округлили глаза, обступив её со всех сторон.       — Я даже и не думала, что мамуля так быстро мне напишет ответ, − продолжала Авис, − В общем перед отбоем воспитательница сказала мне подойти сюда к шести утра. И передала мне конверт! Нет, ну я сразу поняла, зачем ей меня видеть, но поверить смогла лишь когда получила письмо. Всё-таки Мать Айя святая душа.       Она с трепетом достала из конверта всё содержимое. Помимо сложенной вдвое бумаги в конверте был браслет, который украшали ромашки. Но Авис, не глядя, небрежно отложила его на подоконник.       — Просто ещё недавно она предупреждала, что не сможет мне так часто писать, как раньше. Не знаю, почему, но вот так. Поэтому я и не рассчитывала… и тут вот тебе раз! Представляете, у меня появилась сестрёнка! Интересно, какая она? Ой, наверняка сущий крылатый ужас. Вы бы знали, как б я хотела сейчас быть рядом со всеми ними…       — Э-это так здорово! А что за браслетик? — робко спросила Лия, будто и ожидая, когда же сможет задать этот вопрос.       — А, это, — Авис взяла его в руки, чтобы каждый смог рассмотреть поближе, — мама сказала, он состоит из камня, который приносит удачу.       Има нахмурилась.       — Его опасно здесь хранить.       — Да, знаю, — Авис пожала плечами, — отдам его Матери Айе на хранение.       — М…Т-так жаль…такой красивый… — расстроенно протянула Лия.       — Зато он хоть у кого-то останется. А вот письмо жаль… — она прижала его к груди, помрачнев, — придётся его уничтожить. Опять.       — М…ребят, — Лия с опаской посмотрела на дверь, — н-нам пора. Скоро подъём…       — Да. Пойдём, — Има первая направилась к выходу. Лия побежала за ней.       Авис осталась одна. Она и письмо, от которого скоро останутся лишь мелкие куски. Оно как тёплое объятие, как лёгкий поцелуй в макушку. Но, подобно этим письмам, нежность живёт мгновением.       Мгновением же и умрёт.       К счастью, каждый успел вернуться до прихода Матерей. Переодевшись и умывшись, дети послушным строем направились в столовую. Лия, Авис и Има, как и всегда, сели за сидели за завтраком на одной скамье. Раньше Мать Номина с криками выгоняла Авис, но Мать Айя дала своё согласие на этот маленький каприз — и теперь они могли не расставаться даже за приёмом пищи. За столом сидело множество детей. Не развернуться, не повернуться, и вечно кто-то толкался локтями. Перебивающие друг друга голоса, смех, крики, ругань — всё сливалось в один галдёж. На другом конце стола были слышны жалобы: кажется, у какой-то девочки снова отобрали завтрак двое ребят покрупнее, а Авис ругалась с ними, требуя, чтобы те вернули бедолаге еду. В общем-то всё, как обычно. Има, Лия, да и другие дети, уже не придавали этому никакого значения.       В глубоких тарелках, как и всегда, виднелись комки липкой-липкой (от посуды не отлепишь!), переваренной каши на воде.       — Не люблю манку… — вздохнула Има, вяло ковыряя ложкой завтрак.       — О-о-о-о! Мне отдай! — Авис пододвинулась к подруге.       — Нет уж нетушки!       — Ну ты же не будешь!       — Я так не сказала.       — Сказала!       — Нет.       — Да!       — Нет!       Пока они яростно спорили, Лия всё не могла приступить к еде. Хотя Има всегда и кормила её с ложки, вызвавшись быть «её руками», но сейчас она категорически отказывалась принимать помощь от неё. Аппетита у неё не было, и манную кашу она ненавидела до тошноты: потому она с робостью поглядывала на завтракающих детей. Как же так? Все они могут перебороть ненависть к нелюбимой еде, а Лия нет. Авис, ест всё, что не скажут съесть, а Има всегда, даже если временами и жалуется, тоже всё съедает с исключительным спокойствием. А Лия нет. Лия не может так. В детстве (а ей казалось, что детство кончилось в шесть лет) было проще, сейчас же на неё что-то нашло, какая-то «манная аллергия». Она наблюдала за девочками, с грустью вздыхая.       Лия слышала смех Авис, когда одна из девочек с отвращением отодвинула от себя кашу и затем умоляюще посмотрела на неё, прося о помощи. Она с превеликой радостью выручила попавшую в беду и съела всю тарелку махом. Давясь со спешки, но съела, облизывая её остатки, застывшие на губах. Авис запрокинула голову наверх, и, горделиво улыбнувшись, громко крикнула:       — Сла-абаки! Я помню, как съела три тарелки манки, а вы и одной давитесь! А сегодня за мою помощь ты, Лайя… — она задумчиво хмыкнула, — уступишь мне булку на обеде!       Упомянутая Лайя цыкнула языком и отвернула голову, а Авис злорадно засмеялась. Затем, повернувшись к Име, она окликнула её:       — Пс-с, Има! А ты тоже это заметила?       — Что? — она посмотрела на неё, и в этот момент в её волосы прилетел жучок, которому словно и было суждено кончить вот так… в пучине манной каши.       — Авис!!! — взвизгнула Има, стряхивая насекомое, — убью!       Но она лишь смеялась, громко стуча кулаком по столу.       — Трусиха-а-а-а! — закричала Авис, и Има раздражённо толкнула её, — трусиха-а!       Пока девочки обменивались любезностями, Лия всё хотела вставить слово, но ни одна, ни другая, не давали это сделать. И лишь когда будничная перепалка поутихла, она решилась обратиться к Авис:       — Ам-м…а…и-извини, п-п-пожалуйста, что, что прерываю. Но…м…с-с-с-съешь…пожалуйста, и мою кашу.       — Ух! Не могу, извини! Сегодня третья в меня точно не влезет!       — М-м…а…я т-т-тоже булочку т-т-т-тебе уступлю! Или, или две! Хоть за всю неделю забери! Что угодно…т-только помоги мне…       — Ну-у, не могу, правда. Ты же знаешь, я бы не отказала тебе, но сыта до тошноты! — она демонстративно высунула язык и закатила глаза назад, изображая мертвеца и постучала по животу.       Лия понурила голову: она знала, что каждый воспитанник обязан съедать всё: почему-то Матерям кажется правильным их заставлять. Будто от пропущенного завтрака что-то бы изменилось! Но она никак не могла заставить себя опустошить тарелку. Лия попросила и Иму, но она от неё отмахнулась:       — Без обид, но… Это твоя тарелка!       Тогда, не теряя надежду, она попросила девочку с другого конца стола, но та, подобно Авис, призналась, что её стошнит, если съест ещё одну ложечку этой дряни. Другие девочки и вовсе не желали ей отвечать.       — Лия, — Има взяла её ложку и поднесла к губам подруги, — тебе нужно всё съесть! Хватит уже дурака валять!       Но Лия была непреклонна и лишь качала головой.       Тем временем завтрак уже подходил к концу. Воспитатели проходились по столам, с прищуром вглядываясь, все ли тарелки пусты. Лия с тревогой посмотрела на них. Нет, нет! Только не сейчас!       Има, беспокоясь не меньше, всё пыталась запихнуть в неё кашу.       — Лия! Ты что?! — она с беспокойством посмотрела на подругу, взяла свою ложку и начала помогать ей, давясь кашей — ну я же говорила!       Но в этот момент послышались тяжёлые шаги, которые каждый ребёнок старшей детской группы узнавал издалека. Над ними склонилась Мать Номина. Она приподняла бровь, недобро сверкнув тёмными глазами.       — В чём дело, Лия?       Её голос был подобен грому. Все дети, сидевшие за столом, испуганно замолчали, наблюдая за разворачивающейся сценой. Лия дёрнулась, как от удара, склонив перед высокой, неестественно тонкой фигурой голову. Она пыталась что-то сказать —извиниться, пообещать, что это не повторится, но лишь ловила ртом воздух. Никакие слова из неё не выходили, как бы она не старалась. Ей казалось, что сейчас она перестанет дышать.       Има вновь протянула ей ложку манной каши. Лия всё же, зажмурив глаза, проглотила её. Всё внутри скрутилось от противного, чересчур солёного вкуса на языке. Но надо было продолжать. Через несколько мгновений она ощутила рвотный позыв. Има быстро проталкивала кашу ей в рот, и от этого стало особо тяжело сдерживаться. Каша вылилась на стол, заставив всех затихнуть.       Дети так и замерли, медленно переводя взгляд с провинившейся воспитанницы на Мать Номину. Послышался громкий шлепок. От пощёчины Лия завалилась на Иму, но затем быстро выпрямилась. На её глазах застыли слёзы, и она испуганно опустила голову вниз. С подбородка на пол стекала каша. Едва её дрожащие губы раскрылись в попытке что-то сказать — и второй удар пришёлся по голове.       — Ты снова не слушаешься?! — Мать Номина взяла её за волосы и прижала голову к рвотной луже. От этой вони её чуть вновь не стошнило. Затем, повернувшись к Име, она прибавила, — скажи ей спасибо, вытирать стол за подружку будешь ты.       Има ошарашенно смотрела на воспитательницу, застыв, как парализованная.       — Сейчас же! — рявкнула Мать Номины.       Этот крик привёл её в чувство, и она, взяв со стола салфетки, начала судорожно протирать стол и пол. Затем Има аккуратно вытерла лицо подруги и слипшуюся чёлку. Закончив с уборкой, она не решалась сдвинуться с места, продолжив стоять около скамьи.       — Это уже третий раз, когда ты отказываешься есть кашу. Такие капризы непозволительны, Лия! Чтобы ты, глупая и неблагодарная, знала цену пище, которую щедро нам дарует Покровитель каждый день, ты лишаешься еды на день. Проси прощения сейчас же за своё поведение!       Лия чувствовала, как к горлу подступают слезы беспомощности. И всё равно — не могла издать ни звука. Как будто её лишили голоса. Щеку вновь обожгло.       — Похоже, ты слишком гордая, чтобы ответить? Ничего, за два дня голодания может и научишься чему. А теперь, — Мать Номина окинула взглядом остальных детей, которые всё ещё неподвижно сидели на своих местах, — строимся. Готовьтесь к занятиям по литературе. А Има — проводи Лию до умывальника и приведи её в порядок. И чтобы обе без опозданий, поняли?!       Има тут же сказала «да, поняла», а Лия низко опустила голову и лишь промычала что-то невнятное.       — Поняли?!       Она поспешно закивала и её охватила икота. Лия не могла пошевелиться, и только рыдала навзрыд. Её ноги крупно дрожали, и она едва не свалилась на пол. Дети удалялись один за другим, в страхе перед Матерью Номиной, некоторые — бросали добрые слова Лие, и следовали за остальными.       Так столовая опустела, пока в ней не осталась лишь компания трёх друзей. Авис бросилась к Лие, обняв её.       — Ну…ну…будет… — она погладила её по спине, прижав к себе крепче. Лишь через некоторое время Лие удалось заговорить — тихо, обрывисто, почти неразборчиво.       — М-м…м…я н-не…я н-н-не хотела!       — Мы знаем, — вздохнула Авис, — ты не виновата.       — Ви-виновата…е-если…если… б-б-бы…м-м-м…я бы не была такой капризной, всё было нормально.       — Ну не всё же мы контролируем, так?       — М-м… Я могла с-с-сдержать рвоту!.. это…это… было… надругательство над…над едой…       — Эй, это всего лишь плохо приготовленная каша! Её не сам Покровитель тебе лично в тарелочку накладывал. Если уж на то пошло, он только ингредиенты дал. А плохая манка — не твои трудности!       — Не-не бывает плохой… — Лия икнула, — плохой еды…       — Надо было просто сразу съесть и всё! Ты же знала, что бывает за непослушание, — грустно, но с некоторым упрёком сказала Има, покачав головой, — почему ты не извинилась перед ней?       Лия сотрясли новые рыдания.       — Я н-не смогла!       — Ну как не смогла? Тебе надо бороться с привычкой молчать, когда не надо. Ты же знаешь, что Мать Номина строга. Хотя и не со зла такая. — поспешно исправилась она, — у неё своё понятие справедливости.       Авис повернулась в сторону Имы, шикнув на неё.       — Ой, Лия, не слушай её! Има, если не можешь хоть раз в жизни что-то хорошее сказать, то и не лезь. Да и что же, по-твоему, водить лицом человека по рвоте на глазах у всех — значит иметь «своё понятие справедливости»? И зачем ты говоришь это, если знаешь, как для Лии тяжело говорить?!       — Ну и что? Теперь совсем ничего не менять?! Да, Мать Номина нас воспитывает! Разве это преступление?!       — Да провались под землю твоё «воспитание»! Ты правда думаешь, что несчастная манка стоила того, чтобы кого-то унижать? — Авис медленно отстранилась от Лии. Её руки от возмущения подрагивали, — О Покровитель! Меня задрало, что все смотрят на это сквозь пальцы! Но ладно воспитатели! Ладно повара, уборщицы, охрана! Но как это можешь говорить ты?!       — Да потому что вы каждый раз чем-то злите Мать Номину! Почему же тогда не наказывают других девочек? Ризу, меня, да много кого!       — У тебя вечно виноваты все, кроме Матери! А я тебе вот что скажу! — на глазах Авис застыли слёзы ярости, — она н-ненавидит всех! Включая тебя!..       Има отшатнулась, как от удара, сжав руки в кулаки.       — Это ложь! Она… не такая. Иначе она бы ни за что не пошла работать сюда.       — Да тебе-то откуда знать?! Ай, знаешь, надоело! Ты бы, наверное, нас заколола, если б тебя попросили!       — Да-да-да! — её голос через край брызгал кислотой, — и убила бы, и…и во дворе закопала! Это вы постоянно влезаете в передряги, а потом ноете, что вас наказывают! Ты воровала конфеты Лие на день рождения каждый год, именно ты просишь меня сделать за тебя задания к занятиям, потому что не успевала! Ты ведёшь тайные переписки, не думая о том, что будет, если вас с Матерью Айей поймают! Ладно ты! Но ты не думаешь, что будет с воспитательницей, которая ради тебя рискует работой! Может её уже ни в один монастырь не пустят работать после такого! Об этом ты думала? А об охраннике, которого вы в это во всё втянули?! И это ты! Ты и только ты предложила вчера эту прогулку! И так всегда! У тебя есть «гениальная» идея, у Лии своей головы нет, и она соглашается, я вас прикрываю, а потом кого-то обязательно наказывают! Вы только жаловаться на воспитателей и умеете, хотя без них мы бы уже давно сдохли на улице!       Подруги удивлённо замолчали. Авис, словно борясь с каким-то чувством, сжимала и разжимала кулаки, её глаза были полны мрачного разочарования. Лию закачало, как деревце на ветру. Она прикрыла побелевшие губы рукой, сдерживая тошноту — и с грохотом упала на землю. Девочки ошарашенно посмотрели на неё, не в силах пошевелиться. Ноги точно приросли к полу.       — Я-я позову кого-нибудь, — только и бросила Авис, прежде чем выбежать из столовой.       К счастью, Мать Айя была не так далеко и ей удалось её быстро привести обратно в пустую столовую. Воспитательница тут же подбежала к ним и осторожно, как фарфоровую куклу, взяла Лию на руки. Обеспокоенно оглядев всех, она спросила:       — Девочки, что случилось?       Авис, ещё не придя в чувства, лишь пролепетала «не знаю», качнув головой, а Има невольно сделала шаг назад. Это всё…из-за неё?..       — Скажите Матери Номине о том, что стряслось. И не беспокойтесь, пожалуйста. Я её отнесу в спальню.       С этими словами она вместе с Авис направилась к выходу.       И Има осталась одна. Из оцепенения её вывела мысль, что пора идти. Однако и на уроке болезненный образ Лии не выходил у неё из головы. А ведь если бы Авис, будто бы нарочно, не выводила никого из себя, ничего бы не было! Но, конечно, у них будет другое мнение на этот счёт…       В учебную комнату вошла Мать Номина, и все, кто мог встать — встали.       — Приветствую, дети, — она откашлялась, и, оглядев всех, продолжила, — как вы знаете, до дня Благодарности, дня великого сотворения Земли Покровителем, осталось чуть больше недели. С сегодняшнего дня вместо уроков мы будем репетировать наше представление.       Дети весело зашумели, обрадовавшись этой новости. День Благодарности! Он был для многих самым счастливым днём в году. Ведь именно тогда они могут видеть большой мир, необъятный, восхитительный, такой разный, и в то же время единый в любви к Покровителю. Выйти на сцену городской площади перед людьми, и петь, танцевать, играть музыку! Что-то особенно таинственное и чудесное есть в их дружном выступлении, слаженном и дружном, как часовой механизм. В зрителях, как один, склоняющих головы в почтении, в их блаженных улыбках. Им дарована честь славить Бога, приносить смирение в сердца людей. Не в этом ли величайшая милость Создателя? Он не отказал им в этой радости, хоть они и с самого их зачатия перед миром виновны! Как известно, участие в выступление — шанс, дарованный лишь тем детям, которые вели себя хорошо и слушались воспитательниц. И конечно же тем, кто с первого вдоха не обделён такой возможностью. Когда ребята немного затихли, Мать Номина продолжила:       — Ти-ше! Строимся и выходим на улицу.       Когда они распахнули дверь и оказались снаружи, мир показался особенно светлым и тёплым. Спину грело палящее солнце, а жара убаюкивала разум, закутывая его в тесные пелёнки. Надоедливые комары, в противовес ей, отбивали всякий сон. В их местах живности нет отбоя: монастырь, находясь в отдалении от города, как нельзя ближе был к жестокой матушке-природе. Ребята встали полукругом, выжидающе смотря на воспитательницу. Немного помолчав, она заговорила:       — Итак, группы, как и песня, будут, как в прошлом году. Алеля, Арики, Има, Каури, Лайя, Лоэ, Ману, Сарен, Тане — будете исполнять «Первое обращение покровительское к людям», Ари, Кейл, Кора, Риза, Хори, — вы танцуете, и Виему, Матео, Микаере, Тайяка исполняют музыку. Кири, Лия… остаётесь зрителями, — последнее было сказано с пренебрежением.       Има помнила, как раньше мечтала выступить со своими подругами. Но Покровитель лишил их такой возможности с самого рождения. Иногда она невольно чувствовала гордость за себя, потому что в, отличие от них, она не обременена ни эпилепсией, ни отсутствием рабочих рук, ни заиканием. Должно быть, Бог её любит больше. Има, едва об этом подумав, поморщилась. Нет, так думать грешно. К тому же, это её друзья. Они бы были не в восторге, услышав такое…       — Также, — внезапно продолжила Мать Номина, точно спохватившись, — Сарен и Има, вы поёте вторую часть песни.       Има, округлив глаза, замерла, услышав это. Она точно правильно расслышала её? И-м-а? От радости у неё перехватило дыхание, и она благодарно склонила голову перед воспитательницей.       — Спасибо вам огромное, Мать Номина! Спасибо! − Мать Номина смерила её строгим взглядом, и Има замолчала, потупив глаза.       — Мы посмотрим, что из этого получится, и решим, будет ли так в следующем году, или только в этом. Также если кто-то тоже хочет выдвинуть свою кандидатуру − сделайте это сейчас. Потом уже вас никто слушать здесь не будет.       Однако, в группе воцарилось молчание.       — Хорошо. Помните, потом такой возможности не будет. Начнём с хора. Ещё не забыли песню за год-то?       Дети кричали вразнобой: кто «да», кто «нет», и Мать Номина вздохнула, больше для виду. Пройдясь по рядам, она раздала текст песни, отметив, что поёт весь хор, а что поют дуэтом Има и Сарен. Последняя, протиснувшись вперёд, встала рядом с Имой и похлопала её по плечу. Казалось, своей крепкой рукой она собиралась кости ей переломать. От неожиданности Има дёрнулась.       — Что пугаешь?!       — Поздравляю нас, — только и улыбнулась Сарен, слегка склонившись над ней.       Има неловко отстранилась, изогнув бровь, но, точно только осознав, что она её партнёр, и нет ничего странного в её жесте, потеплела.       — Ах, да… да.       И всё же, что-то в её взгляде, походке, да даже речи её напрягало, пускай она и не сказала ей ничего плохого. Ужасно худая, высокая (выше её на голову!), нервная, с вечно дергающимся глазом, она произносила каждое слово ужасно медленно, а временами казалось, что она спит на ходу. И каждый раз жди от неё какой беды, думалось ей. То подерётся с кем-то, то ночью спать не даст, как это было ещё вчера. В общем, Има держалась от неё подальше, и всё тут. Ей не хотелось иметь ничего общего с неотёсанной, сумасшедшей бунтаркой, которую не то, что Мать Номина, но и все остальные Матери недолюбливают: так далеко пронеслась её дурная слава. Да, такие, как она, и в следующей жизни точно будут жить в монастыре. Ведь если её не любят воспитатели, не любит Покровитель… то кто ещё полюбит?..       И всё же, даже Сарен не испортит ей настроение! Ведь Иму выделили среди прочих. Она будет петь. Она будет петь!       Раз, два, три, и немного неуверенно, немного сбивчиво зазвучали голоса. Всё тревожнее было ждать свою очередь, но, когда пришло время их части, она, собрав всю волю в кулак, запела, и Сарен запоздало подхватила следом.       Има прикрыла глаза, и в голове возник светлый силуэт Покровителя. Широкое поле, такое, как на картинках в книжках, свежий воздух, приятный, ласкающий лицо тёплый ветер… Так естественно, так замечательно слова песни выстраивали этот мир, необъятный, свободный и тихий, насколько тихий, что казалось, вот-вот она услышит, как быстро бьётся сердце, как тяжело дышать от волнения, щемящего где-то внутри. Как легко было представить, как Има идёт по этому полю, без костылей, без слабости и боли в ногах. Как пытается догнать Покровителя, и тянет к нему руку, чтобы хоть на миг прикоснуться к прекрасному, к безупречному. И как в тот же момент он поворачивает к ней голову, и его свет рассеивается. Чистое небо темнеет, и всё исчезает, исчезает с мыслью «достойна ли ты Его»?       Има открыла глаза, чувствуя, что не может сделать глубокий вдох. Стараясь успокоиться, она рассеянно посмотрела в текст песни, но ей было стыдно продолжать. А дети всё смотрели, как она молчит, и казалось, мир застыл вместе с ней. Лишь Мать Номина смогла прервать эту неловкую тишину.       — Има, в чём дело? — с разгорающимся раздражением, спросила она.       — П-простите, пожалуйста, — извинилась Има. И правда, что это с ней? Надо продолжать. Уже не чувствуя прежний покой, она заставила себя допеть свою часть.       — Пс, — прошептала Сарен, — слова что ли забыла?       — Ам…нет… нет. Задумалась просто.       — Ну правильно, в текст надо смотреть, а не мечтать,       Сарен издала незлобивый смешок, и Има ей смущённо улыбнулась.       — Ну и что это? — между тем, недовольно спросила Мать Номина. Убрав руки за спину, прямая, как струна, она подошла к двум ребятам. — Лайя, Ману, вы почему отстаёте от всех? Все уже поют следующую строку, а вы только предыдущую заканчиваете. Посерьёзнее будьте! Младшая детская группа и то слаженнее вас поёт! — задержав на них взгляд и убедившись, что они поняли, она оставила их и прошла к Име, — а ты чего остановилась? В следующий раз тебя никто ждать не будет! Ещё раз такое будет, будешь со всеми остальными петь. Ты меня поняла? Има виновато кивнула.       — Поём с начала.       Так, практически без перерыва они занимались до обеда. Уставшие от репетиции дети, быстрым шагом зашли внутрь. Если бы не Мать Номина, ведущая строй, они бы лавиной обрушились на столовую, снося всё на своём пути, так все были голодны.       — Мы хорошая команда, скажи? — едва сев за стол, спросила Сарен. Вместе с Ризой она заняла место рядом с ней. Има оробела, но всё же, у неё не было причин отстраняться от человека, с которым ей ещё предстояло выступить.       — Ты хорошо поработала. Но мне казалось, тебе не очень интересен этот праздник?       — Ну… — Сарен нахмурилась, отвернув голову к окну, — не то, что «неинтересен». Просто чем меньше нос суёшь, тем меньше тебя трогают. Ты же знаешь Мать Номину. Но в этом году… мне захотелось рискнуть.       Има замялась. С одной стороны, ей было неловко вот так общаться с человеком, с которым и словом не обменивалась весь этот год, а с другой, ей хотелось хоть с кем-то поговорить.       — Рада слышать. Ты правда не пожалеешь. Это же такая возможность! Правда не понимаю, почему именно я. У нас же есть и другие талантливые девочки. А я… — она неловко рассмеялась, — вроде бы ничем их не лучше…       — Это я придумала выступить дуэтом, — гордо улыбнулась Сарен. Риза её недовольно пихнула, и она добавила, — ну то есть придумала я, а Риза попросила разрешение у Матери.       — Что?.. И вы правда за меня просили?       — Нет, конечно. За себя только, и Риза спросила, не дадут ли мне партнёра какого-нибудь. И Мать Номина предложила мне спеть с тобой.       Има едва себя сдержала, чтобы не взвизгнуть от восторга. Воспитательница о ней такого высокого мнения! Неужели это правда?!       — Спасибо тебе большое, — тронутая этими словами, прошептала она.       — Пф-ф, я-то что? Идея Матери, не моя, — Сарен махнула рукой.       — Но, если бы не ты, этого бы никогда не произошло! Спасибо, правда! Мы должны ей показать, что это всё не зря.       Сарен рассеянно кивнула, слушая её вполуха и поглядывая на Авис и Лию.       — А вы поссорились что ли? — она кивнула на девочек.       — А?.. — Има растерялась от неожиданного вопроса, но, проследив за её взглядом, нехотя ответила, — а… да.       — А почему?       — Ну… как бы… не знаю… они на меня обиделись ни за что ни про что, и всё… — раздражённо пробормотала она, взявшись за недоеденную курицу.       — Ты им что-то не то сказала?       Прожевав кусок, она пожала плечами.       — М-м… только не говори никому… я просто…ну… сказала Лие, что она сама виновата сама знаешь, в чём, ну и мы поругались…       — О, это же ей плохо стало сегодня?       Има промолчала, сжав со всей силой в руке вилку. Заметив этот жест, Сарен прибавила:       — Ой, да ерунда это всё. Зачем тебе нужны такие друзья, которые бросают по любому поводу? Мы вот с Ризой иногда насмерть сцепляемся, и ничего! — приобняв подругу, она со смехом потрепала её по волосам, растрепав ей хвостик. Та, нахмурившись, вырвалась из её рук.       Има ничего на это не ответила.       Обед закончился, и разговор пришлось прервать. По своему обыкновению, дети построились и отправились на швейную фабрику. Общественные работы, как утверждала всегда Мать Номина, так же важны, как и учёба. Они считались «облагораживающим делом, смиряющим грешные души в труде».       На деле же даже Има, сколько бы себя в этом не старалась убедить, понимала, что это не совсем верно. Никаких благородных мыслей не было и в помине, лишь, озверевши, скребло рёбра желание наконец поужинать, поиграть и отдохнуть, как скребёт клетку тюрьмы преступник. Да что уж там, от одних только мыслей о работе сильнее болели мозоли на пальцах.       Они вошли в привычное им душное помещение и уселись за свои рабочие места. Миг — зашумели швейные машинки — все ребята, которые могли шить — шили. Детям вроде Лии везло меньше: зачастую их запрягали для пахоты или же они таскали тяжести: в том, и в другом случае груз привязывался к человеку и от того отсутствие рук не играло никакой роли. При мысли об этом Има думала, что, пожалуй, ей ещё повезло. Сидишь за столом и работаешь…       Время на фабрике мучительно медленно ползло, ползло, ползло. Казалось, оно вот-вот издаст предсмертный хрип и остановится навсегда. Всё чаще слышалось ворчание и тяжёлые вздохи. Всё меньше шептались дети и лишь устало считали часы. Шаги гулом раздавались по комнате — Мать Номина заглядывала через плечо каждому, наблюдая за проделанной работой. В начале она часто кричала и раздавала зазевавшимся ребятам крепкие подзатыльники, но проходило время— и, уставшая, она лишь изредка делала вялые замечания. В такие моменты становилось особенно тихо.       Всё это время Има молча работала и не отвлекалась. Точнее, пыталась не отвлекаться. По воле случая Сарен и Има всегда сидели рядом, в то время как Риза — вдали от них. Раньше они просто не обращали внимание друг на друга, теперь же, Сарен не умолкала ни на секунду!       — Эй, — в очередной раз шепнула она, дёрнув Иму за рукав.       — Ну что? — раздражённо метнула она.       — Хочешь, можем сегодня отрепетировать песню. А то я, кажется, и за две недели всё не запомню. Услышав это, Има смягчилась. Как бы то ни было, но им бы правда больше готовиться.       — А, конечно… можем после работы.       — Скажи, надоедает третий год одно и то же петь? Тоска! Вот бы новенькое что предложили! Вот у старших песни интереснее, и танцы получше будут…       — Ну-у, я думаю, что…       В этот момент Има увидела, что к ним идёт Мать Номина. Она быстро вернулась к работе, как ни в чём не бывало.       — Вам тут заняться нечем, я так смотрю? — послышался её раздражённый голос за спинами девочек. На плечо легла её тяжелая рука, и сжала его.       И Сарен, точно назло, захихикала. Има, покраснев, грозно посмотрела на неё, готовая провалиться сквозь землю от стыда, но заметила, что она из-за всех сил пытается держать себя в руках, прикусывая язык. Вид у неё был несчастный, несмотря на широкую улыбку. Мгновение — и разразился хохот.       Однако, звонкий подзатыльник воспитательницы быстро привёл её в чувство.       — Одно горе с тобой! Ничего из тебя путного не выйдет. Будь моя воля, ты бы давно жила на улице. Там тебе самое место. Сегодня — без…       — П-простите, — вмешалась Има, сама не осознавая, что делает, — это я её отвлекла… и рассмешила её тоже я…       Мать Номина внимательно посмотрела на неё, слегка сощурив глаза. От этого настойчивого взгляда сделалось не по себе, но она его выдержала.       — Ты? — в голосе сквозило разочарование, — ну хорошо. Даю первое и последнее предупреждение. Не будете сидеть тихо — обе без ужина останетесь! С этими словами она прошла к следующему столу.       У Сарен губы дёрнулись в нервной улыбке, и от того, почему-то, Име стало её немного жаль. Хотелось что-то сказать ободряющее, но правильные слова не лезли в голову.       Оставшийся час они просидели в гнетущей тишине и уже не отвлекались от работы. Всё это время Има, слыша временами надоедающую болтовню Сарен, думала, что будет безмерно счастлива, когда она замолчит. Но теперь, когда она сникла, ей стало не по себе. Что с ней такое? Им ведь ужасно повезло!       Стало легче на душе, когда наконец, Мать Номина прошла в центр комнаты, и сказала три волшебных слова:       — Рабочий день окончен!       Как на праздник, дети сбежались к ней и построились. У Имы не было пары, и она впервые стала одиноким хвостом длинной вереницы из ребят. Сарен и Риза толкали друг друга, о чём-то бесшумно ругаясь. Успокоились они лишь тогда, когда воспитательница на них прикрикнула.       После ужина они с Сарен встретились в коридоре и начали репетицию. Всё получалось складно, пока они не добрались до последних строчек:       — И осветится пир величием Вашим, и разольётся стройный хор. Миллионы наших голосов…       — Пир? — рассмеялась Сарен, прервав её, — не наелась за ужином что ли?       — А? — Има растерялась, но затем, осознав ошибку, покраснела, — ой… прости! «Мир», конечно, не «пир»! Давай сначала…       — Да всё нормально! Продолжим, где закончили. Сарен замолкла, заметив, что к ним поспешно идёт Риза. Вручив ей что-то в руки, она, скрестив руки, поспешно удалилась. Глаза Сарен лихорадочно загорелись: казалось, пламя вот-вот спалит ей веки. Она ей в след что-то неловко показала руками: Има плохо знала язык жестов, но этот вроде означал «спасибо». Разжав кулак, Сарен проглотила таблетку, и, нервно улыбнувшись, спросила:       — Ну что, продолжим? — в зрачках её ещё плясали огоньки.       — Я думала ты пьёшь эти таблетки только перед сном.       Сарен на это ничего не ответила, запев песню бодрее прежнего. Има пожала плечами, и уже мгновениями позже и думать забыла об этом странном разговоре.       Мать Номина объявила отбой, и они неохотно направились в спальню. Так хорошо, так гладко прошла репетиция, что и часа было мало!       Однако радостное возбуждение омрачил вид спальни. Раньше Има и Лия всегда радовались удачному расположению их коек, но теперь такое соседство угнетало дух. Надо было навестить подругу, шептал ей долг. А страх, набрав воздуха в грудь, да побольше, кричал ей, что это плохая идея. И действительно, плохая идея. Едва Има успела сходить в туалет и приоткрыть дверь, она увидела, что Лия не одна. Авис сидела с ней на кровати и о чём-то ей воодушевлённо рассказывала, размахивая руками. Лучший ли сейчас момент, чтобы зайти? А настанет ли он вообще? Вдруг они разговаривают о ней, обсуждают, как «плохо» она поступила? Нет, не это она хотела бы услышать, подумала Има. Как глупо! И с чего это она решила, что они будут рады ей? Теперь-то — уж точно! — в их глазах она зло, которое довело их лучшую подругу до обморока. А ведь ровным счётом ничего не произошло! Может она поговорит с Лией, когда она придёт в себя немного. Когда Авис не будет. Завтра, послезавтра. Да. Тогда это будет иметь какой-то смысл.       Тихо вздохнув, она посидела немного в коридоре, а затем зашла в спальню, не смея и взглянуть на подруг, но чувствуя, что они не спускают с неё глаз. Забравшись в койку, она накрылась одеялом с головой и зажмурила глаза. Пора спать. Пора спать.       «Утро вечера мудренее» — говорят философы со всего мира. Но если бы Иму спросили, согласна ли она с этим утверждением, она бы поспорила: её план с треском провалился и на первый день, и на второй. И сейчас, на третий, она была близка к отчаянию. Каждый раз, сталкиваясь с Лией в коридоре, в столовой или даже в спальне, она встречала и Авис. А с ней просто не выходило поговорить по-человечески! Она тут же отсылала её прочь, вменяя ей в вину, что та даже не удосужилась спросить у Лии, как её самочувствие. И что Име нужно было делать в этом случае? Сказать, что она струсила? Что лишь сейчас у неё появилась смелость подойти к ним?.. ну уж нет, думала она и молчала. А извиняться…что извиняться! Пусть ей и хотелось помириться и оставить эти глупые обиды между ними, Има не была уверена, что ей есть, за что просить прощения. В конце концов, что она такого сделала? Всего лишь сказала, как есть, а это превратилось в трагедию с одним единственным, глупо написанным актом. Даже если она перегнула палку, неужели было так трудно её выслушать? Нет уж, больше никто за ними бегать не будет! Она сделала всё, что могла, и на этом умывает руки.       Так, одиночество за эти дни превратилось из бледной тени в зловещий образ, идущий за ней по пятам. Здесь не было никого, кто бы утешил её добрым словом или обнял. Ничего. Ничего этого не было. Има ушла в другой конец коридора и села на корточки, наблюдая, как мило болтают дети вокруг неё. Шум. Шум, заполняющий всё пространство. О ней ли говорят? Смеются ли над ней? Они толкаются, несутся, спотыкаются, с визгом падают, встают и снова бегут друг за другом. Как бы не сшибли её, впечатав в пол. Как эти дети глупы. Не подобает так себя вести в полные десять лет. Набивать синяки, пока бежишь за кем-то — путаться в ногах и падать, громко кричать, отпускать нелепые шутки. На самом деле им всем неинтересно, будут они спасены Покровителем или нет. Для них жизнь — лишь игра, и даже удары мокрой плёткой им не помогут стать лучше.       И всё же… Они не одни. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Има прикрыла глаза, тихо-тихо свистя. Ей бы хотелось однажды научиться насвистывать песни, пусть Матери и считают это вульгарным. Так и есть. Это неправильно, глупо, и мерзко, ей должно быть стыдно за такие желания. Но… Има, с опаской посмотрев вправо-влево — вдруг на неё смотрят воспитатели, — сделала губы трубочкой, и из неё полилась тихая, спокойная, пусть и сбивчивая песня.       Раньше им пела её на ночь Мать Фебер. Она бесшумно открывала дверцу, медленно проплывала входила в комнату и приветствовала всех. Воспитательница ставила в середине спальни стульчик и спрашивала ребят, какую песню они хотят послушать. Пожелания каждого она записывала в блокнот и по очереди исполняла каждую из них. Има боялась, что однажды забудет эти песни. Что однажды память предаст её и выкинет их все до единого из головы. Нет, что ещё хуже…что она забудет её лицо. Ведь всё это было так давно. Воспоминания казались размытыми, выцветшими картинами, в которых едва угадывалась черты милого, румяного лица Матери Фебер, её нежный голос, тихий-претихий, который так нравился детям, что они дружно замолкали, лишь бы услышать каждое её слово… И даже когда какой-то несносный мальчик или пара заболтавшихся подружек заглушали её, ребята всегда шикали на них, и они затихали вместе со всеми. Вот Има, сидит на койке и восторженно хлопает Матери, когда она заканчивает петь. Она мило улыбается ей, встаёт с места, желает всем спокойной ночи, и на прощание гладит её по волосам, и…       Мысль, подобно нити, оборвалась, а с нею и мелодия, точно испугавшись громких шагов. Это же Авис и Лия!.. В тревоге Има открыла глаза: и точно! Неподалёку девочки непринуждённо болтали, кажется, и не заметив её присутствия. Может…попробовать снова? Подобрав нужные слова? Подойдя как можно ближе, она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но Авис, даже не посмотрев на неё, увела Лию прочь, едва та успела что-то сообразить. Лия лишь печально посмотрела на Иму, и, казалось, что-то беззвучно сказала. Но никто её слов не услышал.       Однако, с Ризой и Сарен уже было не так тоскливо, пускай они и не так часто пересекались вне репетиций. Душа горела предстоящим выступлением, и каждую ночь Има представляла, как на неё смотрят десятки людей. Она, она станет центром внимания! Конечно, эту славу разделит с ней и Сарен, но это и неважно. Главное, что мечта жизни сбудется!.. А с подругами… подругами помирится как-нибудь…       Едва Има привыкла к Сарен и даже начала считать её приятной компанией, этой ночью она дала о себе знать. По обыкновению дети спешили в спальню, чтобы поскорее Мать Номина оставила их наедине с их друзьями.       Има, однако, точно выпала из привычной ей реальности. Как чужая, она скучающе оглядывала спальню, и ей казался одиноким этот монастырь. Отовсюду звучали голоса детей, но нигде она не была «своя». Риза не желала «делить» Сарен с кем-то по вечерам, и поэтому она не могла подойти к девочкам. Но и её старые друзья тоже уже не хотели её видеть…что ей оставалось, кроме как ждать, пока её стиснет сон в своих долгих объятиях?       Она с грустью перевела взгляд на дверь, откуда всегда так радостно появлялась Авис, придумывая глупые отговорки каждому своему опозданию. Но сегодня…она не пришла. Обернувшись, взгляд невольно зацепился на Лие, и её вид заставил её застыть. Она тоже смотрела дверь, и похоже, не отворачивала головы ни на секунду. Её глаза не выражали ничего, кроме бессмысленной горечи ожидания. И к чему это? Никто уже не придёт. Има знала: мечтать на самом деле вредно.       Мысли оборвал пронзительный визг. Над всеми повисла тревога, безмолвная, неподвижная, не сводящая с них налитых кровью глаз ни на секунду. Девочки затихли, а Има и Лия и думать забыли про Авис.       Глаза Имы заметались по комнате в поисках источника звука, и от увиденного она невольно прижалась к стене, словно это могло бы её хоть как-то отгородить от происходящего. Сарен, чей силуэт казался нечеловеческим в этой зловещей тьме, отмахивалась руками от кого-то невидимого — Има сначала подумала, что может кто-то залетел в комнату и сильно напугал её, но затем та закрыла уши руками и раздался оглушительный вопль. Сарен села на корточки, опустила голову на колени, и кричала лишь одно: «отстань, отстань, отстань». Риза, как и всегда, была рядом с ней и что-то ей показывала руками, видимо, стараясь её отвлечь. Увидев, что это не сработало, она легонько коснулась её плеча.       Но, по всей видимости, был для того неподходящий момент. Сарен, крепким ударом разбив ей нос, повалила подругу на пол и сжала на её горле ладони. Её глаза пылали от бешенства. Ризу обдало жаром её дыхания, дыхания разъярённого зверя. Она пыталась кричать, но послышался лишь её сдавленный, жалобный хрип. Она била подругу по рукам, пытаясь вырваться из её хватки, но она оказалась слишком сильной.       Все дети уже окончательно проснулись, но никто не решался помочь, каждый наблюдал за происходящим с безопасного расстояния.       Има колебалась, но было невыносимо просто стоять и смотреть!.. Вскочив с койки, она выпустила костыли из рук и оттолкнула «виновницу торжества», но не удержалась на шатающихся ногах и рухнула на неё, придавив всем телом. Риза, воспользовавшись случаем, поспешно встала на ноги и, испустив болезненный вздох, со всех ног бросилась к выходу из спальни.       Мысленно Има уже пожалела о том, что вмешалась. Сарен была и крупнее, и сильнее её: ей не составило труда подняться с пола, а вот она этого уже не могла сделать без костылей. Сарен занесла над ней кулак, казалось, даже не заметив, что перед нею уже не Риза, а совершенно другой человек.       Има зажмурила глаза, уже готовясь к удару, но в этот момент пара девчонок поспешила оттащить Сарен в сторону. Как же она была благодарна Покровителю за это! Наверное, если бы они, от её лица осталась бы каша — та самая противная манка, которая никому не нравится (кроме извращенки-Авис), и которую всё равно едят.       В этот момент распахнулась дверь, и в проём проскользнула Риза, поспешив сразу же к койке, а затем и Мать Номина с лекарствами. Воспитательница осмотрела Иму, и, не заметив никаких травм, сказала:       — Совсем нельзя вас одних оставить! Завтра перед завтраком, Риза, пойдёшь к врачу, а вам — она повернулась к детям, которые наблюдали за развернувшимся зрелищем, — нечего здесь толпиться, марш спать! Има, останься, будешь ей лекарства давать.       — А? — только и успела произнести она, округлив глаза, но послушно встала рядом и положила таблетку в рот Сарен, закрыв его рукой, чтобы та не смогла её выплюнуть.       Мать Номина еле сдерживала её: она порывалась встать с постели, царапая ногтями её крепкие, огрубевшие руки. Взгляд Имы зацепился за белые, вспухшие шрамы, выглядывавшие из-под рукавов ночного платья воспитательницы, и ей стало любопытно — откуда?.. Но едва удавалось услышать собственные мысли сквозь шипение Сарен, не сводившей широко распахнутых глаз с Ризы. Та уже давно скрылась под одеялом, боязливо свернувшись калачиком.       — Животное, — еле слышно проворчала Мать Номина, и уже громче сказала, — завтра на Обращении покаешься и мы как следует займёмся твоим воспитанием.       Има стояла близко к ней, и заслышав эти слова, ей стало не по себе. За обычные (насколько они вообще могут быть обычными для Сарен) истерики воспитательница никогда не наказывала её, но похоже за драки ей крепко доставалось. Раньше Има этого и не замечала, из-за чего её пробрал вязкая, едкая печаль. Если припадки Сарен это всё же такая же болезнь, как, допустим, приступы Авис…то заслуживает ли она таких слов? Может она и не намеренно напала на неё? К чему тогда наказание, если с тем же успехом можно было наказать её за слабые ноги? Мать Номина и Има просидели с ней, пока её руки безвольно не рухнули на кровать.       Сарен устало прикрыла глаза, всё ещё мелко дрожа. Воспитательница встала, и, кивнув на прощание, вышла из спальни. Однако, Има ещё сидела на койке. Ей от чего-то было совестно покидать Сарен в таком состоянии. Боязливо дотронувшись до её лба, она ощутила жар, как при болезни.       — Кто… тут? — беспомощно прошептала Сарен. Она, точно боясь открыть глаза, лишь сильнее зажмурила их.       — Это я, — так же тихо проронила Има. Сарен в тревоге провела рукой по одеялу, но успокоилась, нащупав её руку. Так она и заснула, а Има слегка сжала её ладонь, вспомнив, как Авис когда-то успокаивала Лию в её худшие дни.       Убедившись, что можно идти, Има заковыляла к кровати. Замечательная неделя. Просто лучше всех, думала Има. Ну и во что она влезла?.. Её едва не избили! Сможет ли она, как и прежде, репетировать что-то с Сарен? И не испортит ли она им выступление? Тревожные мысли роем кружили над ней и наперебой жужжали ей на ухо, и с каждой минутой всё тише и тише становились их голоса, превращаясь в беспощадную какофонию. Лишь когда она провалилась в сон, они уснули вместе с ней.       Утром в столовой Сарен, как ни странно, вела себя совершенно обычно. «Поговорив» на языке жестов с Ризой, она растерянно обратилась к Име:       — Ты не знаешь, что это с ней? Риза убеждает, что я её побила, представляешь? Ещё и обижается…       Сарен была так близко, что без труда можно было услышать её прерывистое, горячее дыхание. «Героиня дня», увидев, что Има молчит, пихнула её:       — Почему ты молчишь?       Ответом ей была тишина.       Стараясь не думать о вчерашней ночи, Има находилась в предвкушении вечерней репетиции. Медленно тянулся этот знаменательный момент, и всё же, он, наконец, настал. Сарен, тоже немного оживилась, и в её стеклянном взгляде, казалось, лихорадочно заискрилась жизнь.       — Ну, начинаем? — нетерпеливо спросила Има, когда они нашли наиболее тихое место в коридоре. Щёки горели, и сердце будто хотело выпорхнуть из груди и вольной птицей полететь навстречу розовым облакам и закатному солнцу.       Сарен кивнула, и полились звонкие, тонкие голоса, сливаясь в единое целое. Временами они напоминали эхо маленьких колокольчиков. Песня, тихая и нежная по началу, разносилась по коридору с новой, решительной силой. Има не знала, одинока ли она в этом чувстве, но ей казалось, что она вышла из тела и пела где-то далеко-далеко, в неведанном небесном королевстве.       И от того неожиданней было, открыв глаза, увидеть, как восхищённые дети, окружив их кольцом, глядели на них во все глаза. Один из них робко захлопал в ладоши, и все захлопали за ним следом.       — Спасибо, спасибо! — шутливо раскланивалась Сарен, шепнув Име на ушко, — вот тебе и первые поклонники.       Она не отвечала, задыхаясь от нового, неизведанного ей ранее чувства. Её смущало такое внимание, и в то же время, она хотела ещё раз его ощутить, и ещё, и ещё… И как неловко было поймать любопытный взгляд Матери Номины! И как было странно, как мучительно было не прочесть ничего в её глазах, ни одобрения, ни разочарования! Каким же образом тогда можно оценить, хорошо она спела, или нет?       Ответом на это будет завтрашний день. И пусть было тревожно, но если аплодисменты ребят значат хоть что-то, то утро подарит ей ослепительную улыбку.       Дети разошлись, как всегда, расходятся, быстро забывая о том, что их ещё недавно впечатляло.       Она вздохнула с некоторым облегчением и предложила Сарен немного погулять по коридору, пока не прозвучал «отбой».       — Кажется, им всем понравилось, — смущённо пробормотала Има.       — А ты сомневалась? — всё же услышав её шёпот, с улыбкой спросила она.       — Д-даже не знаю…так надеюсь от волнения не забыть завтра текст.       — Я тебя умоляю! Не знаю, как ты, а я его пою даже во сне. Ну, не бойся. Мы поём вдвоём, так что, если что, всегда сможешь подхватывать за мной.       — Надеюсь этого избежать, — нахмурившись, Има пожелала сменить тему, что и без того возбуждала сознание, — эм-м… слушай, скажи честно… Ты правда ничего не помнишь из вчерашнего?       Сарен пожала плечами также легко, как если бы её спросили, заправляла ли она постель или понравился ли ей завтрак.       — Я помню голос Матери Номины немного…и твой вроде тоже… а «до» и «после» для меня — пустота. Но Риза говорит, что ты её спасла… — она нервно рассмеялась, — Я не знаю, как, но похоже, что она не лжёт. Спасибо тебе что ли.       — И тебе, — неожиданно для себя выпалила Има.       — А мне-то за что?       — Что согласилась выступать со мной. А то после того дня как будто… — она запнулась, испуганно прикрыв руками рот.       — Какого дня?       — Ну… я могу сказать… но только если ты никому не скажешь!       — Не скажу.       — Если кратко, то мы вышли ночью гулять неделю назад… Но это не я предложила, не подумай! И кто — секрет. Но из-за этой затеи я себя чувствую преступником. Ещё и с Авис и Лией поругалась из-за ерунды… слишком много всего за одну ночь и одно утро.       — Да что сразу преступник? — не особо слушая вторую часть рассуждения, невозмутимо спросила Сарен. Похоже, этот рассказ её не удивил, — Ты же не сбежать собиралась?       Има угрюмо покачала головой.       — Ну и всё тогда. Никому ведь хуже не стало. Думай о завтрашнем дне. Такая возможность выпадает нечасто.       — Да! Мы сделали, что могли. Да и мне кажется, мы больше всех работали, — Има гордо задрала голову, — как и подобает будущим знаменитостям!       В эту минуту Мать Номина позвала строиться, на минуту задержав взгляд на Име. И быть может, ей показалось, но кажется, она легко кивнула. К лицу прилил жар. Это хороший знак, безусловно!       Пусть едва зашло солнце, душой и телом Има была уже в завтрашнем дне.