(не)бояться лучше вместе

Сегодня днём Сергея злило абсолютно всё: пробки на дорогах, поломанный зонт и, как следствие, мокрая насквозь толстовка. Казалось, Питер решил собрать все облака над Горошко лишь для того, чтобы испортить ему настроение. С самого утра лило как из ведра, и даже это было привычной вещью. Но никто не думал, что летом вдруг стукнет так мало градусов и такой сильный ветер. Кошмар. До работы Серёжа добирался с одной мыслью: дожить бы, а потом и убить кого-нибудь не грех. Только он зашёл на территорию завода, как сразу стало чуточку легче. Дарья его, конечно, усадила первым делом в гримёрной с феном, потому что заболеть в день спектакля ещё не хватало. Она всегда о них всех заботилась, хлопотала как настоящая многодетная мама, а дети её - актеры. И эти самые актёры сейчас носились туда-сюда, а декорации уже медленно выстраивались в то, что нужно для их самого смелого, уже почти культового спектакля. Сегодня "Цветы". И Серёжа принёс очень много энергии для них - тёмной, зловещей энергии.

***

Всё проходило по плану, по плану, с поправками на то человеческое, части которого всё ещё оставались в актёрах. Их "ад" перекрывал этому человеческому кислород, душил его во тьме красоты происходящей бесовщины. Ярко, громко! У Серёжи набатом кровь в ушах стучит - вторит битам наизусть выученной песни. Он всё ещё злой как чёрт, хотя одеянием, напротив, более похож на единственного проводника света, заблудшего ангела. Серёжа шатается меж толпы, текст песни повторяет как мантру. Он злится, злится, злится, не в силах совладать с мыслями. А в голову они лезут охотно, да ещё и те самые, личные мысли, коим за работой не место. Это выводит из равновесия, мешает, сбивает Горошко с изученной стратегии поведения. Он замирает. Что-то меняется - всё рушится. В миг в голове остаётся лишь одна мысль, выжигавшая с самого начала дня всё его подсознание. Всё сгорело - в голове проясняется, и сразу становится понятно, что делать. Две секунды на раздумья, ни одной лишней на действие: Серёжа уверенным шагом движется сквозь толпу зрителей, лишь заприметив вейп в поднятой руке. Показались знакомые кудри, все отчётливее становилось зло улыбающееся лицо, и только лишь за долю секунды до прикосновения, с лица этого сползла довольная ухмылка. Серёжа поцеловал Илью Якубовского. Вот так просто, на глазах у человек тридцати точно. На глазах у своих партнёров, коллег, на камерах нескольких смартфонов. Почему? Потому что он устал. Притворство всегда вставало поперёк горла его натуре, даже собственные переживания он скрывал неумело, хоть и старательно. Но тут, в порыве необъяснимого скопившегося гнева, он решил, что не может больше притворяться, будто Илья ему никто. Резко налетев на него, Серёжа смягчил столкновение, пройдясь обеими руками по якубовским щекам. Ответ последовал моментально: Илья будто ждал этого, хотя у самого него в голове творился полный кавардак. Он с нажимом, вторя порыву коллеги, ответил на поцелуй, опуская ладонь на серёжин затылок и чуть не роняя вейп из рук на пол. Быстро, мокро, страстно, но жёстко. В этом всем чувствовалось, что им ещё нужно будет поговорить, но это будет не сейчас. Сейчас, оторвавшись друг от друга, они моментально разбрелись в разные стороны, попутно осознавая, ЧТО натворили.

***

Апплодисменты, шум, разговоры, поздравления, музыка, радость - "все смешалось в доме Облонских", как писал Лев Толстой. Всегда после "Цветов" так: очень эмоционально и живо в моменте, а после - опустошение до дальних уголков души. И всё равно дико приятна эта пустота. Илья сидел перед зеркалом в гордом одиночестве и вёл с собой внутренний диалог о случившемся. Серёжа поцеловал его. Серёжа ПОЦЕЛОВАЛ его перед толпой зрителей. Вспоминая разные посты и видео, которые ему показывала Настя, Илья не мог отделаться от мысли, что их поцелуй скоро тоже станет достоянием общественности. Да, на этом спектакле у всех сдравый смысл отходил на второй план, освобождая что-то внутренне скрываемое, что-то интимное и затыкаемое разумом при свете дня. Они почти все целовали друг друга: девушки целовались, парни, девушки с парнями. Всё это было некой частью спектакля в стиле вечеринки в аду, иными словами, было связано именно что с атмосферой постановки. Но, с другой стороны, было в этом что-то искренне удовлетворительное. Знать, что Горошко сам решил, сам подошёл именно к Илье и сделал, было чертовски приятно. Впрочем, чувства всё же смешанные, и поэтому Илье просто необходимо было побыть наедине с собой. Диссонанс в голове не давал покоя, но быстро сошёл на нет, стоило Якубовскому оказаться среди ликующих "коллег по цеху". Все шутили, смеялись, поздравляли друг друга с ещё одним блестящим спектаклем. Среди них не было только... - Признавайтесь, кто апплодировал, когда я поцеловал Илью? Все присутствующие резко обернулись. На входе в общую гримёрную стоял взъерошенный Серёжа, опершись плечом на дверной косяк. Глаза ошалевшие, поза притворно-уверенная, но невооружённым глазом видно, как подрагивают его длинные пальцы. - Серёженька! - голос Дарьи прозвучал где-то рядом с Ильёй, нарочито делая акцент на каждом слоге имени. - Да там весь зал аплодировал, что ж нас-то спрашивать? Ну вы с Ильёй просто фурор произвели, никак иначе! - А как красиво было! - подхватила Настя. - Мы с Алей рядом были, но прям не ожидали этого. Богу внезапности поклон, - она чуть склонила голову в сторону непонимающего Серёжи. - И обоим аплодисменты за красивый дебют! Ребята дружно засмеялись и принялись хлопать сначала разрозненно, а потом в унисон. Якубовский с нервной улыбкой поднялся со стула и из толпы вышел ближе к центру гримёрной, ближе к выходу и Серёже. А тот смотрел на него ошарашенно, улыбку тянул только чтобы не спросили лишнего, это видно было. Илья-то точно видел. - Прошу, друзья, прошу! - всё ещё смеясь, начал он. - Очень приятно, что вы нас не обделили вниманием, но позвольте мне удалиться ненадолго. Я правда скоро! - и юркнул в открытую дверь, успев лишь украдкой посмотреть в полные непонимания тёмно-зелёные глаза. Исчез. Серёжа Горошко в итоге занял место у стола, на коем обнаружилась еда из Мака и бутылка вина. Уже не было так шумно. Ребята сбились по кучкам, обсуждали что-то, вокруг Дарьи несколько человек смотрели сделанные сегодня фотографии. Горошко опёрся руками на стол, выдохнул и опустил голову. - Советую тебе пойти за ним, - тихо обронила Алина Покровская, что подошла взять нагеттсы. - Что? - Серёжа правда сперва не понял, к чему она, но, встретив её взгляд, вспомнил одну деталь. "Она ведь всё знает..." Пока его мысли метались от одной к другой, решая, что ответить, Аля положила руку на серёжино плечо и с лёгким нажимом подтолкнула его развернуться на сто восемьдесят. - Иди. И он пошёл, как миленький, даже не успев сообразить, что сказать. Уже у двери Саша спросил его, куда он, и, получив информативное "отлить", задавать вопросы не стал. Софья - их администратор - сидела в кафе на первом этаже завода и болтала с баристой. - Сонь! - крикнул ещё издалека Горошко. - Ты Илью видела? - Он на улице, Серёж. - Спасибо! Он пронесся мимо неё, вылетел на Курляндскую и.. - Его нет, - зашёл обратно. - Знаешь, он мог пойти на крышу, - задумчиво произнесла Софья. - Он не просто покурить хотел, как я поняла по его лицу. - Оу... - шестерёнки в серёжиной голове нашли-таки нужное положение, мысль оформилась. - Спасибо, Сонь, - торопливо бросил он и побежал на лестницу. Чтобы ускорить процесс поисков, Сережа разблокировал телефон и набрал номер Якубовского. Даже в таком большом помещении поздним вечером лета можно услышать звонок, и он услышал. Услышал и побежал быстрее. Действительно крыша. Это так странно для Якубовского - прийти на крышу завода. Он не очень любил такие места из-за постоянного ветра и частой промозглой погоды Петербурга. Не любил, когда продувало, не любил тратить деньги на лекарства, когда заболевал. Хотя, кто это любит? И тем не менее... - А я все ждал, сообразишь ли. - Не пихни меня Покровская, не сообразил бы. Или просто побоялся. Не знаю. Тишину молчания заполняют звуки ночи. По соседней улице просносятся машины, слышен смех, музыка, еле доносящийся снизу скрежет троллейбусных антенн. - Можно?.. - робко тянет руку к Илье. - Очень курить хочется. - Можно, - отвечает он, передавая вейп Серёже. Тот долго, жадно затягивается и выдыхает как-то по-киношному в небо. Красиво. - Только ты мне его скурил весь, так что потом картридж купишь. Сам, - Илья поворачивается и смотрит вроде и с упрёком, а вроде и довольно. Тут, на крыше, совсем без освещения, глаза его кажутся антроцитовыми. В кудрях путается лёгкий ветерок, изящные руки покоятся на металлическом поручне. Он немного ежится - замёрз, наверное. И Серёжа расплывается в улыбке, как кот довольный, и руки к Якубовскому тянет, мол, обними, и теплее станет. И Илья обнимает. Крепко-крепко прижимается, стискивает руками ткань белой рубашки на серёжиной спине и кладет голову почти на плечо, под голову Горошко. Дышит, обжигает воздухом шею, а Серёжа руками зарывается в кудри его русые и голову опускает ближе. Вдыхает знакомый запах, и всё внутри сжимается от избытка чувств. Шампунь с лавандой, нотки вишни, немного стирального порошка и чай с ромашкой - вот, чем пахнет Илья. Но и свой запах у него невероятно приятный. Свой, когда он не мыл с утра голову, не курил ещё и не стирал постельное бельё. Мягкий, как его белоснежная веснушчатая кожа. Тонкие губы слегка касаются шеи, холодные руки перемещаются на плечи и смыкаются на них, как бы говоря "Теперь ты только мой". А Серёжа и не против вовсе, сам руки спускает до якубовских бёдер и подхватывает под них, так что первому теперь крепче держаться нужно за широкие плечи. Неудобно. Хотется взять его лицо руками, смотреть в глаза голубые, ясные, и видеть в них все то, что словами не скажешь. Благо, на крыше их завода есть удобные выступы, и, заприметив один, Горошко шаг за шагом двигался к нему. Дошел, усадил Илью и не смог сдержать себя больше. Скользнул пальцами в кольцах по подбородку и поцеловал его глубоко, проникая языком в податливый рот. Стукнулись зубами- ничего, не страшно. Только бы добраться друг до друга, только бы почувствовать тепло родных губ и прерывистое дыхание на коже. Поглотить друг друга целиком, слиться, одним целым стать, и чтобы не нашел никто больше. Перерыв на глоток воздуха, и Серёжа спускается губами по линии челюсти к шее, пытается добраться до ключиц, но предательски плотная ткать якубовского костюма не поддается. Сережа выдыхает расстроенно и обмякает на хрупком теле, а Илья гладит его по волосам и целует в макушку. - Нам всё-таки вернуться надо.- шепчет он- Нас довольно долго нет, вдруг подумают чего... - Якуб- бубнит Сережа ему в плечо и поднимает взгляд на парня- Я сегодня на глазах у десятков зрителей поцеловал тебя взасос. Ты их апплодисменты помнишь? А ребят?- он положил руку на щеку в веснушках- Мы конечно сейчас вернёмся, потом разойдемся по домам, но я впервые чувствую, что смогу спокойно уехать домой с тобой за руку, не оглядываясь. Илья поднял глаза, и Серёжа готов был поклясться, что увидел тогда в них, как загорается вселенная. Месяц над головами вышел из-за облаков, и глаза Якубовского заблестели подступившими слезами. Он часто заморгал, чтобы убрать их. В носу щипало, руки дрожали то ли от холода, то ли от нахлынувших чувств. Он не мог ничего сказать, только смотреть мог, как Сережа вновь улыбается своей кроткой интимной улыбкой и придвигается ближе и ближе. - Я не боюсь.- прошептал Сережа в самые губы Илье Якубовскому и утянул его в долгий, сладостно-неторопливый поцелуй.

***

Вопреки первому впечатлению, тело Ильи было усыпано родинками едва ли не больше, чем у самого Серёжи. Над губой, возле глаза, что была почти такой же, как и сережина, на шее, на плечах и руках, на худощавом но крепком торсе и ещё одна почти на бедренной косточке. Он был красивым, чертовски красивым с этими веснушками, что тянулись по щекам, убегая куда-то в красивые русые кудри. Жаль только, что эти веснушки появлялись лишь летом, под лучами яркого солнца, а на зиму будто пропадали безвозвратно. Но сейчас август, а значит Сережа может сколько угодно пытаться песресчитать их, выводя причудливые узоры на плечах. Когда Илья впервые обратил внимание на сережины пятна, он задумался, по всему ли телу они? Этим же вопросом задавался сам Сережа, с тех пор как впервые увидел на немного курносом носу маленькие темные пятнышки. Они с ним такие похожие, но, в то же время, такие разные. Самый тихий и самый громкий, тот, с кем никогда не считались, и тот, кто готов был кулаками доказать свою правоту. Тот, кто умудрялся в голове своей светлой хранить миллионы гигабайт упорядоченной информации о вселенной, и тот, кто путался даже в мыслях о том, что приготовить на ужин. Да и путался только потому, что ничего толком готовить не умел. Они оба травмированы, оба имеют хороший музыкальный вкус и оба теперь не смыслят жизни друг без друга. - где ты сейчас живёшь? - С ребятами все ещё, но скоро съезжать надо. С ними очень хорошо, но личного пространства почти нет. - Понятно.- Сережа глубоко вздохнул и перевернулся на спину, уставившись в белый потолок. Илья подполз к нему поближе и устроился щекой на теплой груди. - А может..- как всегда, секундное молчание- Может ты переедешь ко мне? Сережа откладывал это вопрос с того вечера на крыше. Очень хотел быть с Ильёй не как придется, а каждый день. Каждый день просыпаться рядом, смотреть, как он готовит завтрак, а потом мыть всю посуду, потому что только этим и может помочь, собираться на репетиции вместе и приезжать тоже вместе, потому что уже не страшно. Да и в конце концов, они же все друзья! И вот, жребий брошен. А в ответ- молчаливое шевеление внизу, шуршание одеяла и движение подбородка по солнечному сплетению. Небритого подбородка, между прочим! - Ладно, пока ты собираешься с мыслями, я скажу, что переедь ты ко мне, я бы с удовольствием следил, чтобы ты всегда был бритый, Якуб- с ухмылкой проговорил Сережа, на что Илья, отвлекшись, потёр подбородок рукой. -Нда... Надо побриться...- голову обратно не положил, выпрямился и сел рядом с лежащим Серёжей- Не сказать, что я не думал до этого о переезде к тебе, но, почему-то, пресекал эти мысли. Ты вот уверен, что выдержишь меня?- он серьезно посмотрел на Горошко- Уверен, что готов делиться личным пространством? А что готов дать мне его достаточно, чтобы я мог делать всё, как привык дома и в общаге? Читать подолгу или просто уходить в себя? - Да.- просто и лаконично ответил Горошко.- Да, если ты тоже готов к этому. Если не будешь против гитары... "В твоём исполнении- никогда"- думал Илья. - И если ты готов...- он осекся, не зная, продолжать ли- Если ты сможешь сохранить зеркала в моем доме целыми, я бы всё отдал, чтобы жить с тобой под одной крышей. Ты веришь мне? Пятнистые руки сжимали край одеяла, глаза Сережа закрыл, кажется, от страха. - Верю. Я тебе верю- после паузы ответил Якубовский- И я хочу попробовать, но на это нужно будет время. Ребят предупредить, вещи собрать. Все подготовить надо, спланировать, ты ещё что раз передумать успеешь. - Не передумаю- выпалил Сережа, привстав на кровати и взяв Якубовского за руку- я подожду и помогу, чем смогу. Илья видел себя в отражении изумрудных глаз напротив, видел и думал, что, возможно, они все делают правильно сейчас. - Все хорошо получится, я обещаю- перейдя на шепот, продолжал Сережа, наклоняясь ближе. - Вот и я так думаю- улыбнулся Илья и, ловко извернувшись, всем весом навалился на Горошко. Уронил того обратно на кровать, под одеяло залез, только голову высунув, ногу на Серёжу закинул. Удобно устроившись на плече, усмехнулся. - Кровать то у тебя точно поудобнее будет. - Удивлен, что ты понял это только сейчас, Якуб- Серёжа повернул голову и поцеловал Илью в лоб, прижимая к себе ближе под одеялом.

***

Нетерпеливый лучик солнца скользит по неработающей гирлянде на подоконнике, где-то в кухне монотонно тикают настенные часы. В коридоре стоит пустой чемодан и ещё неразобранная спортивная сумка, в шкафчике над раковиной в ванной стоят две зубные щетки и паста, две бритвы и один крем, на полочке в душе- лавандовый шампунь. В кухонном ящике, помимо банки растворимого кофе, обязательно найдется зелёный чай с ромашкой и заварник, в прихожей- две куртки и длинный, почти до пола, вязаный шарф. И две пары обуви. Плотные шторы не дают потревожить сон двух молодых людей, абсолютно нагих под одеялом. Может через час или два у кого-то из них прозвонит будильник, сообщая, что им пора на репетицию, и сонные и неторопливые, они сначала будут долго обниматься, не желая покидать теплую постель. Может... Но сейчас над ними невластны никакие силы. Они- герои своей жизни, писатели, мечтатели и творцы. А ещё они вместе. И они не боятся.