(не)бояться лучше вместе

Он соврал. «Соврал, соврал, соврал! Зачем ты ему соврал?» — мысли, с которыми Илья возвращался в общежитие каждый вечер после того дня. Садился прям на пол, упирался спиной в батарею под подоконником и бился об неё головой. Каждый вечер с того случая. Между ними самими, как между любящими людьми, как будто ничего и не изменилось, но вот как коллеги они совершенно перестали понимать друг друга, будто вдруг забыли. Это так больно — видеть, как Серёжа веселится в компании Али, Насти, Ани, Саши, и знать, что если он, Илья, подойдёт, то веселье в тёмно-зеленых глазах сменят сосредоточенность и смущение. Тем паче, что эти же самые глаза блестят как изумруды при виде разгорячённого якубовского лица в полумраке комнаты с картонными стенами. Так больно понимать, что он не контролирует это, что Горошко просто боится за них двоих и потому каждый день играет едва ли не равнодушие к Якубовскому. Больно винить его в лицемерии, злиться на него, срываться по мелочам, а потом заглаживать вину спешными поцелуями в губы, зная в глубине души, что конфликт ни капли не исчерпан. «Так ты злишься на него, или на самого себя?» — он задавался этим вопросом сотни раз, но только он прозвучал из уст близкого человека, как Илья увидел всё четко и ясно. Её слова всегда помогали Якубовскому найти выход из положения, она будто направляла его мысли в нужную сторону, мастерила для них берега, обрамляла, очищала. Аля Покровская была самым близким другом Ильи, а с некоторых пор стала хранительницей его самого большого секрета — она узнала, что Илья влюбился и их однокурсника. За это Илья и бился головой о батарею каждый вечер в своей ещё по-новогоднему украшенной комнате с холодным полом и картонными стенами. Говоря, нет, обещая Серёже держать их любовь в секрете, он не удосужился упомянуть, что один человек уже в курсе! И в этом проблема: Илья не нарушил данное слово, ведь Алина узнала об этом много ранее, но и не сказал ничего Серёже, просто промолчал. Через день после драки после первой пары Илья поймал на лестнице Алю и рассказал о случившемся. Шептал без умолку, оглядывался постоянно — только бы не подслушали. Все детали переданы не были, но Але доступно объяснили, что отныне отношения ее друга и Серёжи Горошко — табу. И поэтому сейчас, сидя с ногами на подоконнике прямо над монотонно постукивающим головой о батарею Ильёй, в очередной раз слушая тираду самокопательного содержания, Аля не выдержала и задала этот вопрос. -Так ты злишься на него или на самого себя? Стук прекратился, в комнате повисла выжидательная пауза. — Я не знаю, — ожидаемый ответ. — Я чувствую злость, когда думаю о том, что он меня избегает. Но когда нам удаëтся побыть наедине, я чувствую вину. Причём вину, которую я могу ликвидировать, стоит мне только поговорить с ним, а я… А я не могу. — Почему? — задумчиво протянула девушка, рассматривая маленькие огоньки гирлянды. — Да просто потому, что если он узнает, я перестану быть прежним в его глазах. Он подумает, что я солгал, потеряет ко мне доверие, но ведь это будет правильно лишь отчасти! Я тогда… я тогда был в состоянии аффекта, и когда он выплеснул эмоции, я не мог просто отмахнуться, — Якубовский подобрал под себя ноги и сел прямо. — Но я действительно совершил ошибку, когда дал обещание, заведомо зная, что уже его нарушил. Это неправильно, всем это понятно, но то, как он ведёт себя, убивает меня изнутри! — он стукнул по батарее снова, но уже кулаком. Аля напряглась. — Игнорировать меня чтобы обезопасить? Но в чём опасность в кругу самых близких тебе людей? Да наши однокурсники и однокурсницы после каждой пьянки в конце года не брезгуют целоваться друг с другом! Никита Кох умеет ходить на высоченных шпильках, чем гордится, и никто его не осуждает! Да и не может быть в театре нетолерантных — профессиональное разнообразие не позволит! — он сложил руки на груди и шумно выдохнул. — Но если он действительно так переживает — пускай. Я не могу его осуждать. Все мы чего-то боимся, это неизбежно. Но мне точно стоит с ним поговорить, теперь я это понимаю. Я найду время, я подберу слова. Я не отпущу его, — Илья замолчал. Секунд на тридцать замолчал, а потом повернулся и поднял глаза на Покровскую. — А ты что думаешь? — Ммм, я думаю это уже не важно. Ты всё уже понял сам, без меня, — девушка широко улыбнулась и спустила ноги на пол. — Главное — не тяни с этим разговором. Поцелуями и сексом можно решить много проблем, но точно не эту. Якубовский тихо рассмеялся, Аля за ним, плавно сползая на пол к другу. — Боже, а я ведь думал, что ты уже и не слушаешь меня, — в шутливой манере сказал Илья. — Сидишь, спишь на моем подоконнике. — Не дождёшься, Якуб. Я слишком поглощена твоей гирляндой, — усмехнулась девушка и сгребла Илью в свои тëплые объятия.

***

Они с той драки наедине не виделись ещё недели две. На парах вели себя как обычно — «Наш класс» наполовину с итоговыми экзаменами занимали почти все мысли. Серёжа не находил себе места, часто срывался на Аню или Диану или ещё кого, но только не на Илью. На Илью он злиться не мог. Он много думал о том, что делает, зачем это делает, и есть ли вообще от этого хоть какая-то польза. С одной стороны, Горошко пытался обезопасить их с Ильёй отношения, но с другой — это наигранное безразличие грозило концом. Серёжа каждый раз пугался этого слова — конец. Для него оно звучало неотвратимо, безапелляционно, будто после наступления этого конца больше не будет ничего во вселенной. Страшно. Вот о чём он часто думал, наблюдая из окна своей маленькой квартиры, как мокрый снег падает с неба на землю, смешиваясь со слякотью и грязью улицы. Зачастую мысли эти сопровождались цветастой банкой энергетика или пива — смотря какой завтра день недели, и что Серёже предстоит. Перед репетициями он не пил никогда.

***

А потом грянул ковид. Вот так хлоп — и институт просто закрылся в одночасье, объявив только, что все переходят на заочку. Заочное обучение в театре! Такое не просто трудно представить — такое невозможно представить! Но это ещё пол беды. В последний момент успев съехаться с Тошей Вараксиным и Настей Гордымановой, ведь их выгоняли из общежития, Илья оказался заперт в четырёх стенах! Пусть с замечательными людьми и всей своей домашней библиотекой, но заперт! На улицу нельзя — штраф. В магазин — только по расписанию и в маске, иначе — штраф. Учебный театр на Моховой — з а к р ы т. Но что ещё немало важно — рядом не было Серёжи. Не то, что он избегает его в институте, строя из себя хорошего друга и коллегу, не то, что он пропускает занятия из-за болезни, потому что прошёлся по проспекту в дождь без шапки, нет. «Просто Серёжа сидит себе один в своей одинокой маленькой однушке, смотрит в своё одинокое окно и, возможно, мечтает в него выйти, потому что закон отныне не на его стороне. Как и здоровье, как и врачи, как и весь мир. И вот сидит он — одинокое одиночество…» — покрутив это словосочетание в голове, Якубовский решил, что оно весьма удачно, хоть и тафталогия, и может ещё пригодиться. — «… сидит и не пишет». — Не пишет, не звонит, ничего не делает! — декламировал он уже вслух на кухне, спустя две недели локдауна. На плите стояли две сковороды, привезённые Настей ещё из родительского дома, и в каждой постепенно поджаривалась яичница. За окном темно, за столом — люди. Сидят и слушают Илью, наверное, вполуха, а тот и не против — как сам с собой разговаривает в прежней квартире. — Я-то тоже хорош, на самом деле, ведь тоже его игнорирую. И сейчас рассуждать о том, кто первый начал было бы по-детски, но всё же… — Так а ты не думаешь, что он болеет? — прервал монолог Антон. — Ну правда. Восприимчивость к этой заразе у всех разная, а Серёга не то чтобы хорошим иммунитетом отличался. — Ага, — подхватила Настя, не отрываясь от телефона. — Ты вспомни, сколько он пропускал, пока очно учились. Да и градус ответственности у него примерно равен нулю, так что не удивлюсь, если он с начала локдауна слёг. А тебя это, собственно, почему так беспокоит? — Настя всё же подняла голову и встретила глазами напуганный взгляд Якубовского. Он тут же повернулся обратно к плите, выключил огонь, снял с плиты яичницу и стал раскладывать по тарелкам. Молча. Потом, поставив ужин-сонник перед друзьями, унёсся в свою комнату. Илья так громко шуршал вещами, что Настя не выдержала и крикнула: — Ты всю квартиру перерыть хочешь или к соседям дыру прокопать?! Что ты ищешь? — Уже ничего! — прозвучал полуликующий-полувзволнованный ответ. — Я уже нашёл, — перед кухонной дверью появился Илья с внушительным рюкзаком на плечах и одетый как на северный полюс. — К Горошко что ли собрался? — Тоша Вараксин хоть и был младшим на курсе, но проницательности ему было не занимать. — Прошу, — Илья прошёл вглубь кухни и положил обе руки на плечи друзей. — Не спрашивайте меня о большем, я всё равно не скажу. Да, я действительно хочу съездить к Серёже, — он повернулся к Антону. — Да, в метро и в общественный меня не пустят, — он посмотрел на Настю. — Он попросту не ходит, но ничего. Я вызвал такси. Я вернусь либо завтра, либо позже, но обещаю, что не брошу вас вот так. Мне очень нужно его увидеть и, может, потом я вам даже расскажу. Пока, ребят! — и, прихватив со стола яблоко, Илья выбежал в коридор, а потом за дверь. Закрыл её и пропал. Антон и Настя кинулись к окну, но увидели лишь уезжающее такси. — Он мог ему позвонить, разве нет? — Антон перевел взгляд на девушку. — Не смотри на меня так, я не знаю, почему он такой странный. Наверное, на это есть причина.

***

Родная парадная — чуть больше месяца назад в соседнем дворе Серёжа подрался, перепугавшись, что Илье причинят вред. Родная лестница — они всегда поднимались на лифте, потому что там можно было целоваться, не боясь столкнуться с кем-то из соседей, но сегодня он решил подняться именно по лестнице — ведь Ильи рядом нет. Один за другим лестничные пролёты, звук трения металлических тросов лифта, запах сигарет. Пятый этаж — остановился. Что-то не так, что-то тут не как обычно. Серёжа обогнул лифтовой выступ на этаже и замер. Перед его дверью на холодном полу в обнимку с рюкзаком сидел Илья Якубовский, покоив свою кудрявую голову на двери. Глаза закрыты — будто спит, но спит ли? Серёжа почти бросил на пол пакеты из Пятёрочки, моментально оказавшись возле Якубовского. Приложил холодные руки к щекам, ко лбу, легонько потряс за плечо, но лицом к лицу не приблизился. Илья открыл глаза. — Серёж… — Что ты тут делаешь? Совсем с ума сошел, Якубовский? — Ты живой… — Я бы с этим поспорил, но тебе и так непросто. Повторю вопрос — что ты тут делаешь? — Я… — Илья начал медленно вставать, подбирая рюкзак с пола. — Я к тебе приехал, — он выпрямился во весь рост и, оценив внешне друга, повторил гораздо увереннее и с ноткой недовольства. — Я к тебе приехал. Ты не звонишь, не пишешь, живёшь тут одиноко в своей квартире, а я даже не знаю, всё ли с тобой в порядке. А всё ли с тобой в порядке? — добавил он уже менее раздражённо, когда разглядел в мрачном подъезде друга. Горошко был бледен, хотя на улице было холодно, круги под глазами выделяли худобу лица, сдвинутые к переносице брови не сулили ничего хорошего. — Да, я не звонил, потому что денег на телефоне нет, а пополнить счёт я долго не мог. Да, я не писал по той же причине. Смею напомнить, что последнюю неделю ты сам игнорировал меня — не звонил и не писал, так что эта ситуация не односторонняя. Ну и нет, со мной не всё в порядке, и именно поэтому я не могу позволить тебе тут быть. Шуруй домой к ребятам, пока я тебя не заразил, — Серёжа резко отодвинул рукой опешившего от слов Илью от двери, повернул ключ в замке и уже хотел войти и поставить несчастный пакет с продуктами, но Якубовский просочился в дверь первым, не забыв рюкзак. — Илья, я не буду бегать и ловить тебя по всей квартире, — Серёжа снова опустил пакет и устало потёр глаза рукой. — Прошу тебя, уходи. — Я ехал сюда не для того, чтобы ты меня выгнал! — крикнул наконец Илья. — Я потерял с тобой связь, и да, я сам тоже в этом виноват, но суть не в этом. Я испугался, что тебе плохо, что ты заболел и поэтому не в силах делать ничего. И вот я, как дурак, рванул к тебе на ночь глядя с охапкой противовирусных, ромашковым чаем и ещё бытовыми вещами, сказав Тохе и Насте, что поехал к тебе и что я позже им всё объясню, только бы добраться и выяснить, что с тобой! Я приготовил всё, что нужно, и ты меня прости конечно, но как по мне, тебе нужна помощь, — на этом моменте Горошко хотел возразить, но ему не дали. — И ты не откажешься от этой помощи, потому что я тебя люблю! И они замолчали. Казалось, весь мир замолчал. Хозяин квартиры закрыл дверь, Илья поставил рюкзак на пол. Хозяин прошел мимо, Илья за ним не повернулся. — Я поставлю чайник, — тихо прохрипел Серёжа. Илья выдохнул — «он меня не выгонит».

***

— Давай опустим момент моей болезни, пожалуйста, — Серёжа заполнил тишину своим усталым голосом как только закипела вода. — Температура спала пару дней назад и больше не поднималась. Сейчас из симптомов только кашель и головная боль. И слабость ещё, так что тебе стоит сказать Насте и Вараксину, что ты теперь на карантине со мной. Как минимум на две недели. — Я сделаю. И денег им за квартиру как смогу переведу. — Хорошо. Серёжа сжимал в пальцах левой руки край салфетки, правой держал кружку, но пока не опускал её на стол, она всё время немного подрагивала, будто у него был тремор. Эта мелочь была заметна Илье, так же как отсутствие на длинных пальцах колец, которые всегда там находились, как гора немытой посуды в раковине, за которую Серёже сейчас было очень стыдно. Даже непривычная статичность его тёмно-зелёных глаз свидетельствовала не иначе как об усталости Горошко. Он был измотан болезнью и добит бытовыми делами, явно нуждался в помощи, хоть и отказывался признавать. Или не отказывался — не выставил же Илью за дверь. Сложно. — Серёж, я вижу, как сильно ты устал болеть в одиночку. Прошу, не спорь со мной, и просто дай тебе помочь, — Илья обошёл комок напряжения, сидящий на стуле напротив и встал у раковины. — Я перемою всю эту посуду, а ты пока сходи в душ. — Все так плохо? — с иронией поинтересовались из-за спины. — Скрывать не буду, выглядишь ты херово, — с сочувствием усмехнулся в ответ Якубовский. — Но я рад уже тому, что ты самостоятельно ходишь, так что собери волю в кулак и иди в ванную. Горошко медленно поднялся со стула, кружку передал Илье, но прежде, чем уйти восвояси, прикоснулся носом к якубовской шее. Совсем легко, как перо касается поверхности воды, прежде, чем его затянет в глубину. — Я очень люблю тебя, Якуб, — прошептал он. — Я так соскучился по твоему запаху… — Серёж. — млея от неожиданной близости, Илья отчаянно пытался собраться. — Прошу, иди в ванную. Тогда Серёжа через силу отстранился, простонав что-то вроде «ну бля» или «ну Илья» — Якубовский не понял, но прежде, чем тот скрылся из виду, успел добавить: — Только дверь на замок не запирай. Горошко внутренне возликовал и даже улыбнулся сам себе, только подумав о том, что Илья мог вложить в эту фразу. Где-то через пятнадцать минут, когда все тарелки, вилки, ложки и кружки в доме блестели идеальной чистотой, Якубовский вспомнил о несчастном, по-видимому, утонувшем в душе. С очень громким вздохом он прошёл по коридору и открыл дверь ванной комнаты, в которой его встретила стена пара. У Ильи запотели очки, и их пришлось снять и положить на полочку у зеркала, что он сделал почти сразу, при этом чуть не навернувшись на разлитой воде. — Серёж, у тебя либо протекает что-то, либо ты не видишь, куда льёшь. — Ну прости, — голос возник совсем рядом, за светлой шторкой. — У меня просто талант везде разводить бардак. Парень в это время сидел в ванне под душем, даже не предпринимая попыток встать за шампунем. — Ты прости за прямоту, Якуб, — робко начал он. — Но не хочешь присоединиться? — Если ты не против, я положу вещи на шкафчик у зеркала, — даже не раздумывая, ответил Якубовский. Вот так просто. Просто не виделись вживую больше двух недель, просто у одного, а может и у обоих, ковид, просто решили помыться вместе. Всё просто. Джинсы, тёплые носки, свитер, футболка из-под свитера, бельё — всё аккуратной стопкой уже лежит на полке в шкафчике, а их хозяин аккуратно пытается забраться в высокую ванну. Серёжа сидит. — Ты не встанешь? В ответ отрицательное махание головой. — А ноги можешь выпрямить? — А зачем? — Кто-то же должен исправить этот кошмар у тебя на голове. Серёжа выпрямился. А ещё сразу же указал на шампунь и бальзам, стоящие на самой верхней полке. Илья их достал и, увидев марку, приятно удивился. Значит, Серёжа хорошо заботится о волосах. Якубовский сел на корточки максимально близко к парню и упёрся коленями в стенку ванны. — Удобно? — Не очень, но я быстро. — Не надо быстро, лучше не торопись. Я очень соскучился, — и Горошко посмотрел так, что у Ильи защемило сердце. Такой красивый, с кафельно-белой кожей и миллионами родинок по всему телу, такой родной Сережа смотрит на Илью так, как в первый раз смотрел в тёмной маленькой общаге. И его хочется расцеловать, распалить, чтобы сиял и искрился бенгальским огнём даже под струями воды, чтоб горел, чтоб обжигал, чтобы вновь плясали в глазах его шальные искорки. Но нельзя вот так сразу, нельзя. Поэтому Илья наклонился к парню и нежно поцеловал его в мокрый лоб. — Хорошо. Он не стал торопиться: медленно выливал шампунь, медленно распределял по рукам, а потом, так же медленно намыливал серёжины волосы. Господи, какой же это кайф — знать, что пальцы, такие любимые, легко доводящие до исступления, могут так умело массировать кожу головы, что хочется мурлыкать. И Серёжа ведь почти мурлыкал, только его мурлыканье, больше похожее на бульканье, быстро приняло черты тихих стонов. Глаза он закрыл сразу — шампунь ведь попадёт. И он не знал, как сейчас выглядит, но представлял, насколько жалкое это зрелище. — Горошко, сидя в ванне абсолютно голым, тихо стонет, потому что его любимый человек, просто проявляя заботу, решил помыть ему голову. Очень стыдно с одной стороны, а с другой — Илья. Илья, который смотрит и улыбается во все тридцать два, как делает очень редко, а всё потому что он соскучился по этим стонам, по этим прекрасным скулам и мягким волосам, по покатым плечам, что шире его раза в полтора, по родинкам и неровным белым пятнам. Соскучился. Когда умелые руки пропали, Серёжа дëрнулся наверх, но его остановили, просто переложив их на плечи. — Теперь я, а потом, — смываемся. Такой мягкий голос, такая нежность в нём сквозит и не кончается, обволакивает всего Серёжу, как пена от шампуня. И он готов смириться и больше никогда не открывать глаза, только бы слышать этот голос рядом вечно. Он почувствовал, когда Илья встал с корточек, и, пока тот наносил шампунь уже на свои вьющиеся локоны, переложил свои руки с поручней ванны на якубовские бёдра. Они у него такие узкие, такие худые, но, в то же время, сухие, поджарые. Илья никогда не занимался спортом долго, а потому Серёжу всегда поражало его тело: гибкое, тонкое, будто его можно взять и сломать пополам, как соломинку. И, наверное, можно было бы, но эта соломинка тут же обвилась бы своими изящными руками вокруг тебя и сдавила бы с небывалой силой. В этом и был весь Илья — хрупкость и слабость на вид, и стальной беспринципный стержень внутри. Убийственное сочетание. В размышлениях об этом, Горошко не заметил, как с волос его был смыт шампунь и сразу нанесён бальзам. Руки всё ещё покоились на белоснежной коже бёдер, но стоило Якубовскому снова присесть на корточки, они переместились на грудь, а потом на плечи, а потом на спину, и… И вот уже Илья, не в силах, да и без желания сопротивляться, лежит сверху на Серёже. Кожа к коже, без единой преграды. Они целуются страстно, голодно, будто каждый для другого — живительная влага в пустыне. Будто нет вокруг них ничего, кроме обветренных на морозе губ, сохранивших вкус последней прогулки. Где-то эхом звучит голос Алины Покровской о том, что не всё проблемы решаются сексом, но Илья затыкает этот голос, ведь знает — секса не будет, будут только взаимноприятные ласки под струями горячей воды. И тем не менее, большого труда Илье стоило остановить нетерпеливую руку, что потянулась к его паху. Очень хочется, и Серёже тоже, но нельзя. — Нет-нет-нет… — шепчет он на ухо, проводя носом по серёжиному виску. — Нам с тобой ещё много чего нужно сделать, так что подожди. А потом, будь уверен, я отблагодарю за ожидание, — и, чуть прикусив мочку уха, Илья навис над Серёжей. — Что ж ты делаешь-то, Якуб.? — дыша как загнанный зверь, спросил Горошко. — Я, — Илья выпрямился во весь рост и снял душ с подставки. — Я хочу смыть бальзам с волос, только и всего. «А голос то какой непринуждённый, вот дьявол!» — думал Горошко. — «Возбудим и не дадим» — вот, чёрт побери, его девиз!» С серёжиных волос Илья бальзам смывал тщательно, можно подумать, что даже дразнился, ведь Горошко чуть снова не заскулил от наслаждения. Но момент сладкой неги прошёл, и теперь, всё ещё сидя на полу белоснежной ванны, Серёжа наблюдал божественно красивую картину: Илья (не сильно-то и возбуждённый, к слову сказать) вытянулся тонкой струной во весь рост, дабы смыть остатки бальзама. Волосы его были почти того же оттенка, что и у Серёжи, только гораздо длиннее. А ещё они вились. Сережа, бывало, подтрунивал над Ильёй, в шутку называя его одуванчиком, но в тайне восхищаясь его кудрями. Сейчас же их не было видно — весь объём русых волос мокрой массой струился до самых плеч, показывая, какие длинные они на самом деле. Прикоснуться бы… Серёжа с каким-то драматично-тяжким вздохом поднялся с пола, чем очень удивил только что открывшего глаза Илью. Но ему не дали сообразить что к чему — сразу, без церемоний властно взяли за подбородок и поцеловали с таким напором, что чуть не подкосились колени. «Поделом мне, не нужно было дразниться».

***

— Знаешь, мне ведь так тебя не хватало последние месяцы… Свет в квартире давно погашен, оглушающую тишину изредко нарушают проносящиеся по шоссе машины. Они сидят по углам кровати, не касаются друг друга, только смотрят, как заворожённые. Вернее, Сережа смотрит на Илью, а Илья — на небо. Ветер где-то колышет ветки деревьев, в окно пробивается лунный свет и каждый раз, стоит только ветру отогнать облака, яркий, пронзающий нежную кожу луч обволакивает худощавое тело своим холодным сиянием. И глаза его синей вспышкой играют в этом свете, увлечённо, очарованно наблюдая за проблесками звёзд. — И я говорю не про карантин, Серёж, — его губы сжимались и разжимались еле заметно, голос доносился будто отовсюду. — Я имею ввиду учебные месяцы. — Ты про то, как я игнорировал тебя, и, будучи на парах, уделял тебе намеренно внимания меньше, чем остальным? — неожиданно серьёзным голосом заговорил Серёжа. — Что.? Не зайди Илья на эту территорию, Горошко часами бы продолжал любоваться его острым профилем, но всё решилось за него. Взгляд на скомканное одеяло, брови вновь сдвинуты, руки уже рефлекторно начинают теребить одна другую. — Я очень очень сильно боялся говорить с тобой. Тот чёртов случай настолько выбил меня из колеи, что я стал вести себя гораздо хуже, чем сначала думал. Подожди, — тут Якубовский хотел перебить, но Серёжа остановил его. — Дай мне закончить, пожалуйста, — он встал с кровати на пол. — В момент, когда нами было решено держать всё в секрете, я не знал, как именно это сделать. Я, почему-то, начал опасаться любых мелочей, любых деталей, на которых можно построить даже самую бредовую теорию о нас. Я начал делать то, что делал, потому что пытался защитить нас, защитить тебя! — тут он повернулся к Илье и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты никогда, слышишь, никогда не станешь для меня пустым местом! — он прошёл по диагонали, обогнул кровать и сел на пол прямо у колен Ильи и замолчал. Илья, смотревший всё это время прямо на Серёжу, медленно перевёл взгляд обратно на окно и тихо заговорил. — Да ты хоть представляешь, что я чувствовал все это время? — казалось, его взгляд потемнел, едва он начал говорить. — Ты игнорировал меня без всяких объяснений неделями. И даже когда мы ночевали вместе у тебя или у меня, ты ничего не объяснял, — он посмотрел вниз. — Ничего не говорил. Илья звучал страшно: ни дрожи, ни малейшего проблеска обычного Ильи в нем не слышалось. Голос затвердел, будто цемент, из-за полушепота казался ниже, чем есть. Складывалось впечатление, что он давно ждал этот момент — момент, когда он сможет покарать Серёжу за все его грехи. — Но мы же… — мямлил Горошко. — Мы же были вместе тогда. Всё же было хорошо… — Нет, не было, — интонация давала слабину. Внутренне Илья уже рассыпался на песчинки, понимая, что этот спектакль играть больше не может. Серёжа нарушил драматичную паузу. — Я допустил ошибку, я просчитался и теперь не знаю, как это исправить. Это решение — запереть всё в черном ящике, чтобы никто не нашел… Оно было принято тобой, — он осёкся. — нами в порыве эмоций. У меня была истерика, ты, наверное, тоже был напуган, но я даже не успел подумать, хотел ли ты этого на самом деле. Я ведь даже не спросил у тебя потом! — Дело не в этом, — не мог Илья боле держать зловещую интонацию, продолжил своим обычным голосом и звучал, как поверженный боец. — Ту идею я предложил не просто так. Это был мой способ, моя идея, как защитить нас. Но я сам допустил ошибку, дав обещание, заведомо зная, что почти его нарушил. В этот момент воздух в комнате замер. Две пары глаз — зелёные и серо-голубые — смотрели друг на друга, не отрываясь, в попытке разгадать, что же там таит эта глубина. Столько сил приложил Илья, чтобы продолжить разговор, и все их Сережа считал по взгляду. — Аля знала и уже давно. Она знала, а я тебе ничего не сказал. Но она не могла не узнать, она моя лучшая подруга, — он пустился в оправлания. — Ближе неё и тебя у меня тогда никого не было, понимаешь? И я точно знал, что делал, когда рассказывал ей, я знал, что она не посмотрит косо, не расскажет кому лишнего. И она не рассказала. А я… Да, я соврал тебе, Серёж! Но ты, но ты… — вот тут голос и сорвался. Горошко резко встал с пола, приблизившись к Якубовскому, предвидя его резкое движение корпусом вниз. Схватил его за плечи и прижал к себе крепко-крепко. — Илья, Илья, послушай, ты все сделал правильно. Она же уже знала, ты ничего не нарушил. — Мне было так одиноко без тебя… — шептал в ворот серёжиной футболки Илья. Шептал, не умолкая. — Я, дурак хренов, должен был быть внимательнее. Да и чего я так боялся, вот глупость! — Тебя не было рядом, просто не было… — Прости меня, прости меня, Илья, я ошибался! — Ты просто игнорировал… — Я поступал как эгоист, Илья, прости меня! — Игнорировал, игнорировал, пока моё сердце изнывали от тоски… — Илья, я люблю тебя! Я люблю тебя, и мне плевать, что думают об этом люди! — он снова взялся за якубовские плечи и отстранил друга, чтобы смотреть на него, видеть его глаза. — Только сейчас, находясь так запредельно далеко от тебя, я почувствовал то, что ты чувствовал из-за меня неделями. Я как понял это, думал, ни единого зеркала целым не оставлю в доме, но сдержался. Ты, — он положил одну руку ни щёку Ильи. — Ты ведь столько эмоций во мне пробуждает, видишь? — он взял Илью за руку и приложил обе к своей груди. — Оно как бешеное бьётся, а знаешь, почему? Потому что я очень люблю тебя, Илья, очень сильно. Сильнее всех предрассудков, что пугали меня, сильнее общественного мнения. Я так не хотел потерять покой, что чуть не потерял тебя, но знаешь, — он приложил обе свои руки к якубовской, что покоилась на груди. — Я готов подраться ещё не раз, даже с друзьями, если вдруг что! Пусть строят любые теории, я больше никогда не буду безразличным к тебе! — Ты больше не оставишь меня? — шептал Илья. — Ни за что на свете я не позволю себе такого поведения больше! — вторил ему Сере5жа. — Никогда? — Никогда. — Хорошо… Я прощаю тебя, Серёжа. Тот выдохнул с облегчением, и принялся покрывать поцелуями руку Ильи, что сжимал на своей груди всё это время. — А ты меня простишь? — неловко вставил Якубовский. — Всё хорошо, Якуб, я тебя тоже прощаю. — Горошко как кот расплывался в улыбке, с закрытыми глазами продолжая зацеловывать каждый палец изящной кисти. — А, может, ты меня поцелуешь наконец? — не выдержал Илья. Разговор плавно слетал с серьёзной интонации. — А, может, ты снимешь футболку, чтобы у меня было больше места? — Я обещал Але, что не буду решать проблемы сексом. — А мы же, вроде, уже всё решили? Неужели мне нельзя даже посмотреть на тебя? — В душе не насмотрелся? — ёрничал Илья, специально выводя Серёжу на решительные действия. Ведь главное уже сделано- они поговорили о самом сложном, дальше если и обсуждать, то детали. И всё это они ещё успеют, а пока разгорячённый Серёжа уже вовсю льнет к обнажённым белоснежным ключицам Якубовского, что не сдержался и всё-таки снял футболку. А потом не только футболку, а потом ещё и с Серёжи… А потом… «Прости, Аля».