Kidnapped | Похищенное

      В начале октября небо всегда странное, особое, полное дождя. Даже не дождя — призраков, ибо стекольно-холодный воздух приобретал такой специфический, прозрачный аметистовый цвет, в запахе желтеющей листвы читались острые нотки озона с лавандой, и неизменно, из года в год — за редким исключением, — небеса грозно хмурились тучами. Тротуарная плитка становилась почти до эха мокрой и звонкой; настолько, что каждый шаг гулко сопровождался отрывистым шлёпаньем и отражался в глянцевой холодной поверхности. Отражалось всё — от прохожих до глубины небес.       Его шаги, торопливые и ужасно ш л ё п а ю щ и е, отдавались по тротуарам и улочкам, лёгкие привычно стягивало от холодного ветра. Одеваться теплее просто не было смысла — ничего бы с ним не произошло.              Особенно в Годовщину.              Годовщина всегда была днём неоднозначным. С одной стороны — то был день, полностью посвящённый их брату; практически второй его день рождения, который отмечали, в отличие от настоящего. А с другой — это был день, посвящённый тому, что брата они потеряли.              Окрашенный в тёмный, серо-фиолетовый день. День, когда пелена приоткрывалась, обнажая старые раны. День, полный памяти.              Майки обновлял рисунок на пластроне — звезда практически у самого бедра и тонкие прямоугольники на верхней части пластрона, каждый год добавлялся ещё один. Они были разных цветов, разных размеров, но каждый раз младший брат соединял их в какой-то незатейливый и опрятный рисунок, что сразу так и не скажешь, что это просто набор фигур. Теперь их стало бы шесть; Мигель никогда не скрывал их, не пытался сделать вид, что это случайность; он был достаточно сильным, чтобы говорить, что помнит. Лео даже завидовал этой открытости и силе младшего брата, и от того было лишь больнее. Но в этом постоянстве было что-то… заземляющее. Рисунки на пластроне и особый, приготовленный с отличительной любовью ужин — Майки на удивление был принципиален и постоянен, невзирая на хаотичность своей натуры.              Был и Раф: он поднимал опущенную фоторамку с полки, но пересматривать альбомы не решался. Никогда не решался, да и не признается. Но из года в год он был рядом с Майки на кухне, было даже страшно видеть их настолько сосредоточенными. Их голоса замещались шинкающим и чопающим стуком ножей, бряцаньем и лязганьем о металл мисок, шкварчанием масла и гулом вытяжки. Если же Раф не был на кухне, то он генералил всё логово, пытаясь занять свои огромные руки хоть каким-то делом, но, как правило, к этому дню всё логово было убрано до скрипящего блеска (кроме свалки Лео, разумеется).              Сплинтер зажигал тонкую палочку ладана, пропитывающего каждый сантиметр терпко-приторной горечью, от которой слезились глаза и сводило челюсти. Алтарь становился разнообразнее, хотя Лео мог припомнить, что раньше было больше табличек; будто бы, но не был уверен наверняка. Но что красноухий знал точно, так то, что небольшой столик обрастал белыми соцветиями хризантем и ирисов в годовщину. Отец приводил себя в порядок: сомкнувшись в забитом, солидном звуке, ножницы оставляли на полу подстриженные клоки седых волос, жужжал триммер, а потом специфичное, пыльно-махровое «шурх-шурх» метлой в совок. Шуршала тяжёлая, качественная ткань — на плечи ложился «парадный» светлый халат. Слайдер мог бы даже хмыкнуть: он с братьями несколько месяцев копили на него, чтобы потом Эйприл подсобила со скидкой и доставкой.              Папа оживал, хотя бы на пару дней, но оживал. У красноухого всегда что-то лопалось внутри, что-то важное, что-то, что держало его в живых, когда отец отстранялся от своей рутины и попыток забить мозг шумом зомбоящика — можно было ощутить отцовское присутствие, поблёкший хризолитовый взгляд, внимательно наблюдающий за всеми.              Что до сестры… она одевалась в мешковатое фиолетово-чёрное, становясь похожей на призрака; оставляла на виду свои веснушки, которые обычно замазывала тональником. А глаза — уставшие, всегда пронзительные до позвонков, пусть Эйприл улыбалась мягче пуха.              Лео… сбегал из дома.              Не выдерживал. Не мог находиться там, где всё сияло тягучими, мутновато-тёмными искрами ностальгии, где отовсюду доносились запахи и звуки из прошлого, смешиваясь с трепетом и скорбью. Да, уже не такими крепкими и убойными, как раньше — со временем всё выцветает и делается прозрачнее. Время неумолимо стирало границы, притупляло чувства, но Леонардо всё ещё не мог — всё становилось таким до безумия острым и громким. Просто не мог — собственное отражение смотрело с издёвкой, угрюмо хмыкая и беззвучно шепча, оканчивая непроизнесённое слово неестественной улыбкой.              Лео торопился. Торопился: не успел. Он, как обычно, облажался — даже здесь: у Хэсо был завал, ночевать приходилось в подсобке на старенькой скрипучей раскладушке. Куча посетителей, недовольное бурчание Рафа в трубке и бойкие звуки уведомлений общего чата, сочащиеся переживанием, отчего их было страшнее проверять. Но отговорки — второе Леоново имя; впрочем, отговорки были даже правдивы: праздник один за другим, скелет с су-шефом едва успевали на кухне, отпуская шутки про отложенное межсезонье. Фиеста закрутила красноухого звоном шейкеров, бокалов и льда в коктейлях, песнями и гитарными переливами. Колорит музыки пропитывал насквозь с запахом острых cocas и salsas, цветастым калейдоскопом осени и ярко-зелёным густым желейным взрывом от завсегдатая ресторана — взрывного Френки. Праздники выжимали досуха: пара часов звенящего в ушах сна, дай костлявый боже — вновь носиться со скоростью молнии с подносом и улыбаться, вкладываться в каждого клиента. И в этой суматохе, обильном журчании испанской речи и всевозможных диалектов, в этом плотном, как томатный соус, обожании завсегдатаев красноухого время неслось muy bien rapido. Так, неделя — где-то около того, кажется, если он вообще правильно вспомнил дату из-за смен — выпала из жизни, отчего важная дата оказалась позади.              Леонардо никогда не пропускал эту дату, не смел: мозг всегда держал её в голове, как держат птицы знание о том, что пора улетать с приходом зимы, а рыба знает, где нерестилась в прошлый сезон. Его тело помнило — подрыванием с кровати, суматохой, навеянной сном, одним и тем же сном на разный мотив, залитым лучами и улыбками, после которого следует мучительная бессонница. Ощущение, будто скребутся маленькие лапки по телу, стоит прикрыть глаза, как кошмарные маски преследовали, скалились и смотрели, смотрели —        Но в этот раз произошёл сбой, ужасный сбой.              Красноухий правда не мог прийти домой: не мог потерять эту работу, этот глоток воздуха и свободы; эта работа была необходима всей семье. Ему. Да и потом, навряд ли небеса его осудили бы сейчас: недельное опоздание было меньшим из грешков.              Лучше поздно, чем никогда, хмыкнул красноухий, легко перепрыгивая, как по мембранам бонго, с крыши на крышу, не смея поднять глаз на тяжёлое, лилово-серое небо. Горизонт тянулся искажённой лентой, в тяжести которой затерялось спокойствие. Ветер, необычайно холодный для этого времени, бил по клюву, скатывался по острому краю красных месяцев, делая их ещё холоднее и острее. Ранняя осенняя промозглость забиралась с шуршанием под толстовку, но Леонардо был даже благодарен: холод, как анестетик, притуплял далёкие, ползущие червями отростки боли, почерневшие и поблёкшие от времени. Ветер воем выдувал из костей и мышц все мысли — странные и ненужные, и казалось, что в этом захламлённом чердаке, полного гниющего мусора наконец-то открыли окно, чтобы свежий воздух тонкой струёй проник внутрь, а постоянный белый шум — будто развеивался.              Правда, пальцы всё же мёрзли; фаланги горели в местах, где ручки пакета, шуршаще болтаясь и угрожая порваться от таких скачков, вдавливались в кожу. Каждый прыжок сопровождался тонким, приглушённым «бреньк»: ударом алюминиевых банок друг о друга.              Леонардо мог бы купить что-нибудь алкогольное. Он мог бы украсть что-нибудь алкогольное. Но крепости в содержимом жестянок было достаточно, чтобы забыться ненадолго, чтобы развязать язык без последующих проблем в виде тяжёлого взгляда Рафа, укора Эйприл или переживаний Мигеля. Они явно были бы в гневе, но к счастью, Лео предпочитал иную крепость — сводящую скулы как хороший хук.              С лет, кажется, двенадцати, Лео исправно нахлобучивал кепку, натягивал капюшон толстовки, покупал в захолустном семейном магазинчике где-то в Гарлеме пару банок отвратительного чёрного чая с искусственным вкусом лимона. А потом — со всех ног бежал в сторону Ист-Сайда, останавливался где-нибудь на крыше одного из домов на берегу, практически падая на край и свешивая ноги, сидел, уставившись на Бронкс по ту сторону реки.              Глубокий выдох, как перед нырком в бездну — красноухий привычным движением скинул с головы капюшон, присаживаясь, не смея разрывать свой ритуал: скрестил ноги в лодыжках, уронил локти на колени. Достал две банки чая, одну бесшумно ставя рядом с собой, аккуратно, чётко посередине парапета. Вторая банка неизменно оказывалась в ладонях, отдавая холодом и на без того замёрзших пальцах.              Кпшик.              С реки тянуло северным ветром и влажностью, но не было желания уйти тут же, чтобы согреться. Здесь и сейчас все инстинкты будто отрубались на время, оставляя слайдера спокойно сидеть, потягивая чай из жестяной банки, поглядывая куда-то вдаль и мало что различая. До тех пор, пока мерзопакостная кислота не начинала чуть ли не буквально пронзать язык иглами, пока не подначивало избавиться от этой кислятины — словами.              От лимонного чая всегда тянуло говорить. Этакая попытка успокоить рецепторы, сместить фокус.              — …привет, Донни, — голос такой, будто Лео толпой душили; трясущийся, дерущий горло.              Что ж, начало всегда давалось с трудом, хоть слова и вылетали пулей, когда пальцы сами перехватили банку покрепче. Что-то на периферии; сердце на мгновение оторвалось, срываясь в пятки: на мгновение показались фиолетовые глаза. Лишь лиловая вспышка. Дождь собирался.              — …ещё один год прошёл, хэ-э-эй?              Кислятина становилась жёлчной горечью. Мерзкой, противной, парализующей язык и заставляющей его набухать во рту.              — …я опоздал. Прости, — пальцы тёрли начавшую согреваться жесть. — …даже здесь накосячил. Хотя, — красноухий невесело усмехнулся, — ты всё и так знаешь, мистер энциклопедия. Навряд ли ты вообще меня ждёшь, но хэй. Я не с пустыми руками.              Он не так давно сделал глоток, но во рту было почти до сухо; хотя слайдера не знобило и не трясло, как было до этого. Говорить всегда было тяжело.              Говорить спокойно было тяжело.              Семья разговаривала с фотографией и табличкой на отцовском алтаре, рассказывали новости; Леонардо не мог и слова выронить, сидя в папиной комнате за бумажными дверьми. Слова гнили, а вырываясь, оставались разрывающим уши эхом в бетоне логова, каждая стена запоминала сдавленные слова, когда близнец смотрел с фотографии с чёрной лентой. Даже один раз толком не попробовав, красноухий перестал. Его эмоции и слова скатывались в противные ядовитые шарики, что застревали в горле, потому в свои десять-одиннадцать Леонардо кричал. Не здесь — ниже, на улицах, пытаясь заглушить дождь, вопя до пустоты в голове, до хрипоты и икоты истекая извинениями в истерическом припадке.              Ощущение дождя и ладоней на коже заставило ёжиться, перебрать пальцами по банке. Осколок воспоминания, выжженный в памяти настолько плотно и сильно, что прикосновение ощущалось даже сейчас.              Лео сделал ещё один глоток, морщась от химозного послевкусия, но всё равно пил.              — …я устроился на работу. Собственно… поэтому не пришёл вовремя, — слова как-то проскальзывали сквозь сдавленную грудную клетку. — Тебе это погоды не сделает, конечно, но Рафу теперь не нужно истязать себя. Я приношу пользу семье. Правда.              Лео поёжился, поглаживая левую руку.              — Через три дня у Эйпс день рождения. Я ей подарок купил… Тот полароид, что ей приглянулся, помнишь такой? Наверняка знаешь. Навряд ли помнишь, — поправил себя парень и неловко прикусил губу, пригладив капюшон толстовки. — Специально искал лавандовый, — слайдер хмыкнул. — Глупо, я… знаю. Но так ты с ней немного побудешь хотя бы. Я думаю… она не будет против.              Выдох. Пластрон стягивало, будто колючей проволокой. Неприятное чувство где-то в лёгких покалывало и ширилось, не давая спокойно вдохнуть.              — А ещё, знаешь… её любимый бомбер… Такой сатиновый, зеленоватый, с жёлтыми полосами который? В общем, мы его потеряли. Ну, как это обычно бывает: её втянуло в воронку за каким-то странным пёселем, она отмутызила двух непонятных летучих мышей, потом её в кокон связали… Типичный такой день Эйприл О’Нил, будто ты не знаешь. Так вот, мы решили… сделать ей новый, чтобы она не расстраивалась. Даже папа подключился.              Горькая усмешка сорвалась с губ сама собой.              — Не знаю, что там, но по подробностям, что Майк рассказывал, у неё на спине теперь пицца, хах… Пять кусков пиццы. Сплинтер в своём репертуаре.              Красноухий неловко сглотнул нарастающую горечь.              — Как там на работе? — слайдер прикрыл глаза, как на интервью, свободно поведя плечом. — Всё по красоте: посетители меня любят. Оставляют чаевые. Я же… быстрый. Тренировки помогают, правда, потому, что чтобы работать там, нужна выдержка слона! — хмыкнул Лео. Голос на удивление был обычным, с обычными интонациями и ужимками. — Хотя рабочая смена очень хорошо заменяет тренировку — ноги потом просто от-вот серьёзно-ва-ли-ва-ют-ся, вместе с хвостом и руками. Хах… теперь я понимаю вас с Рафом, работать — ни разу непросто! Особенно меню учить. Но интересно, — парень пожал плечами, задумчиво усмехнувшись. — Могу перекидываться более длинными фразочками, чем Дора. Зацени: я знаю около трёх вариантов того, как спросить, что хочет заказать клиент. Кхм-кхем: ¿Ya decidiste que te gustaría ordenar?. Estamos muy alegres de ver tanta gente amable aquí esta noche…. Вроде правильно сказал. Вродь. Знаешь, когда всю смену стоишь хостой, и не такое в мозг въестся. Поле непаханое для комплиментов эти ваши клиенты, что потом хорошенько о-ку-па-ет-ся, — Лео смог улыбнуться: работа была тем светлым и незапятнанным, что улыбка так и просилась наружу. — Босс хвалит редко — ты в курсе вообще, как больно, когда тебе прилетает затрещина по темечку костлявой ладонью? Мне иногда кажется, что я вообще из дома не выходил — Сплинтер также хвостом по лбу лещей прописывает, они даже ругаются одинаково! ¿Por qué eres tan desastroso? да tonto, tonto… Как заладят, хоть вешайся, — хохотнул Лео. — В общем, выписывает мне профилактических — то я не то скажу, то хлеб из-за меня подгорит — на кухню меня теперь не пускают, разве что чтобы заказ забрать. Ещё Чапа так на меня смотрит — су-шеф наш — сразу как-то трогать ничего не хочется.              Лео выдохнул, прижав одно колено к себе, опираясь на него локтем. Чай глухо ударялся о стенки волнами, будто концентрируя своим небольшим тайфуном в банке мысли красноухого.              — Но костлявый своих не обижает, — продолжил парень, хмыкнув от удовольствия. — Он просто очень любит своё дело, вот и категоричен. Его ресторан и бар — одни из самых крутых для обычных ёкаев. Или типа того. Туда даже мобы ходят, прикинь? Я об этом Рафу предусмотрительно ничего не говорю, сам знаешь. Расквохчется. И так мигреней до кучи.              Задумчиво болтая содержимое банки, Лео тяжко выдохнул, не сильно фокусируя взгляд на чём-то конкретном.              — Так что вот как-то… босс премию выдал хорошую. Раф мной гордится, так… приятно, ты б знал. Я… стараюсь быть полезным, Ди. Я правда стараюсь. Я думаю… я изменился — в хорошую сторону, — кивнул слайдер сам себе. — Я не бесполезный, Ди. Я даже… у меня вон, глаза изменились в цвете, прикинь? — химозный лимон пронзил губы послевкусием жестяных игл. — Как в мультиках. Теперь они не кошмарные, — парень хмыкнул. С грустью. — Здорово, хех… Здорово.              Отчаянно сорвался с губ полусдавленный, в один слог, хохот, больше усмешка — горькая и сводящая скулы. Не так, как раньше, но всё ещё. Пальцы тёрлись друг о друга.              — Майки говорит, что мне так идёт больше, мол, с маской сочетается, — хмыкнул слайдер, поднимая глаза на горизонт. — И тут он, конечно, прав. Ты не представляешь, какой Мигель у нас молодец! Ты бы им гордился. Хотя, чего это я. Ты наверняка знаешь и гордишься, им трудно не… хах. Он сегодня разошёлся, — сказал красноухий тихим, спокойным голосом, пытаясь мысленно схватить разрастающиеся лозы вины, грозящие обвиться вокруг его шеи и придушить его, не позволив добавить ни слова. — Занял всю кухню с самого утра, ещё до того, как я ушёл на работу.               Лео потёр рукой затылок, приглаживая ленты на плечи.               — Но он нас с Рафом напугал: ходил весь горячий, думали — заболел, оказалось, что всё в порядке. Какие-то мистические штуки. Ах, точно, мы теперь можем к врачам сходить, прикинь! Даже Раф! А Раф… Ну, Раф. С ним всё хорошо. Он переживал насчёт глаз, но сейчас вроде успокоился. У нашего здоровяка и так хватает причин переживать, и теперь на две причины стало меньше, — парень сделал тяжёлый вдох, поведя плечами. — И вообще, волноваться — вредно: от этого морщины появляются и несварение стопудов. Всё от нервов, говорю тебе.              Пусто щёлкнув языком, Лео нахмурился. Губы поджались в линию сами собой, дыхание будто бы стало горячее. От холода сердце пульсирующе, неприятно ухало, будто каждое движение мышц сопровождалось уколом. Теребя ленты пальцами, красноухий щурился, с трудом продолжая:              — Честно скажу, я рад, что ему не придётся больше… себя гробить. Это больно, смотреть, как… ты знаешь, Раф почти не чувствует боли. Но мне… от этого менее больно не становится, когда я обрабатываю раны. Конечно, с тобой мне не сравниться, но… не папе же это делать. Или Майки — он до сих пор крови боится, если она чужая, — почти проскрипел Лео, щурясь и поглаживая левую руку по привычке, чтобы быстрее выровнять голос. — Раф так много делает, он заслуживает хоть немного отдыха. Мне правда не всё равно, что происходит. Пусть он думает иначе. Пусть. Главное, чтобы с ними всё было в порядке.              Лео вновь осёкся, поджимая губы.              — …Раф спал, всё же я рано ушёл. В целом, это даже лучше: я пару бутеров стащил с кухни, что Майки на завтрак готовил. А сейчас они наверное… на ужин накрывают. Прямо сейчас, ты знаешь, Раф помогает Майку расставлять тарелки. Наверняка так и есть! Всё предсказуемо, всё как по часам. Тишь да благодать, да?              Лео прикрыл глаза, будто пытаясь показать то, что в его голове было таким ярким и чётким из-за ежедневного повторения кому-то другому. Но этот чудесный фильм не мог переместить прочь за пределы черепа красноухого; стоило картинке лишь немного выбраться наружу, на миллиметр, как вся эта магия тепла окислялась, перебрасываясь в липкую тьму.              — Наверное… Может, даже… папа вышел и помогает. Ну, знаешь, Эйприл… — парень нахмурил брови, пытаясь припомнить, сколько было времени на часах в магазине, — Эйприл, наверное, уже вернулась из школы. Уже на пути к нам, — банка получила ещё одну дозу слепых лобызаний. — Я опоздаю. Как обычно.              Красноухий отпил, отводя глаза в сторону. Небо молчало. Молчало и давило тяжестью лиловых туч.              — Ну, на самом деле, есть ещё одна причина, по которой я не пришёл, — опустив глаза вниз, к асфальту, и невидящим взглядом высматривая прохожих, дёрнул плечом слайдер. Взгляд сам пал в сторону Бронкса. — Я… я правда не хочу ей проблем. Какой-то бегемотный придурок напал на её школу, а из-за того, что она оказала сопротивление, всё на неё повесили. Я не смог её забрать. Портал… заело. Её просто не затянуло, и на неё спустили всех гончих. Из-за меня — опять.              Глаз дёрнулся, предательски дёрнулся, когда память услужливо пододвинула воспоминание. Звуки, множество звуков со всех сторон, прежде чем портал захлопнулся, и скребущее, мерзкое чувство, которое схлопнуло что-то внутри Лео — и воронка исчезла, выплюнув красноухого и Рафа с Бедламом. Вновь эта мерзость просачивалась в сны, опять и опять — гулкое шлёпанье по коридору, не то логово, не то школа Эйприл; Лео закрыл глаза и с шипением выпустил воздух через зубы.              — Раф давит с тренировками, я понимаю почему и зачем. Но у меня просто… не выходит, — рука скользнула по скальпу под одеждой: Донни можно было это доверить. Донни никому не расскажет. — Я просто — я не знаю, я не хотел подставлять Эйприл. Я бы убил любого за неё, ты знаешь! — болезненный смешок сорвался сам собой. — Я просто… не знаю, что делать с этим всем. Я не хочу лишь носиться по городу, собирая этих чешуйниц, что вещи грязные с прачечных таскают, Ди. Я хочу… быть бо́льшим, чем третье колесо. Мне хочется, чтобы Эйприл не разочаровывалась во мне ещё больше. Хотя, куда уж больше. Или папа. Или Раф… Я просто не хочу быть обузой. Тем, кто всё портит, как всегда. Я думал, вот оно: порталы. Так они… даже косячнее меня, прикинь? — хмыкнул Лео как ни в чём не бывало. — Хоть что-то в этом мире. Жаль, Бедлам не умеет разговаривать, я бы… блин, а знаешь, ты гений. Бедлам же! Спасибо, Донни.              А пока… Выходить нам было нельзя какое-то время. Та una mujer muy loco никак не оставит Эйприл в покое… Mio dio, дайте mi hermanita просто наслаждаться, mierda, обычной жизнью! Своим чёртовым последним годом в старшей школе. Она так радовалась, когда её позвали на эти дурацкие танцы…              Пальцы продолжали лобызать банку, когда челюсти свело.              — Она не проклята. Она не проклята, ладно? — красноухий с надеждой поднял глаза на небо, повторяя как мантру. — Ты бы не позволил. Ты бы просто не смог подобного сотворить — не с Эйпс. И да, это всё ещё антинаучно, — хмыкнул слайдер, указывая пальцем куда-то в тучи, подняв полупустую банку с чаем в этаком подобии тоста. — Это всё байки про её день рождения. «Нонсенс редкого разлива», скажи? Просто дурацкая чёрная полоса. Как на свитере. Фиолетовая обязательно где-то там, не за горами, — Лео улыбнулся, щуря глаза, потому что на мгновение солнце будто выглянуло из-за туч, золотистое солнце, и обожгло глаза до неприятной рези и проклятой, рефлекторной слезоточивости.              Юноша сделал ещё глоток, несколько отчаянный и рваный, впихивая обратно слёзы и химозный чай в глотку. Не смог выпить залпом: плечи свело, передёргивая, с губ слетело презрительное «буэ» в попытке подавить рвотный рефлекс.              На мгновение весь мир утонул в сепии: солнечно-дождливой сепии, когда после изнуряющего дождя выходит слепое, яркое солнце — настолько, что мир будто и правда наполняется приглушёнными остатками золотисто-карих чернил.               — Вот чему я диву даюсь, так это как ты вообще смог заставить это пить… — проворчал он, поднимая банку на уровень глаз. От одного взгляда на пару долек жёлтых лимонов, красующихся на алюминии, сводило горло. — Вроде не просрочен. Херня какая-то.               Раскат грома прокатился над рекой, заставляя Лео уронить руку обратно и тяжело опереться на собственные ноги. Вздохнув, черепаха снова посмотрел в сторону Бронкса. Сдался. Поднял глаза на небо.              Оно глядело на него лилово-сизым взглядом, и Лео практически чувствовал, как небо хмурится от одного лишь взгляда на него. Как оно хотело пронзить, наверняка хотело, но ощущение вины, плотно переплётшегося со скорбью, было таким привычным, что мечник даже не замечал его толком. Научился игнорировать, отбрасывать в дальний ящик это ощущение, схожее с зубной болью. Самый противный её вид: тупая, прямо-таки скотская, бесконечная, неустанная. Рано или поздно наступает привыкание, мозг Лео успешно игнорировал её существование. Прошло столько лет, и казалось, боль прошла, красноухий мрачно усмехнулся — но дела были как с больным зубом: пока не трогают, не болит.               «Убил», — пророкотала сухая гроза, хмурясь и собираясь разлиться бешеным ливнем.              Что ж, в этот раз небо хотя бы его выслушало. Обычно оно не было столь терпеливым, но и сейчас, видимо, терпению приходил конец.               — Убил, — согласился Леонардо, опуская глаза на банку и делая ещё один глоток. — Я убил тебя.               Капля за каплей, дождь нарастал. Нет, не так, как обычно — будто разразившись, с яростью и ненавистью хлестая холодными иглами. Видимо, небеса делали это всё ещё по привычке, как делал красноухий: он приходил каждый год и рассказывал о том, что произошло, дождь пытался его избить до смерти холодом.              Слёзы неба капали на бетон, глухо расползались по нему неровными кругами, а потом и вовсе скрыли Бронкс за непроницаемой стеной, но Лео сидел, свесив ноги с крыши, всё ещё всматриваясь туда, пусть он и домов не видел, не то, что реки. Дождь бился об алюминий, заливался в банку, разводя мерзкий покупной чёрный чай со вкусом искусственного лимона.              Парень хмыкнул, открывая вторую банку, пока дождь пробирался под толстовку и холодными пальцами вёл по плечам и пластрону. Черепаха чокнулся об алюминий, выпив до дна свой чай.              Дождь с шипением бил по лицу, словно ребёнок, старающийся изо всех сил отвесить своему обидчику оплеуху.              Лео смотрел вперёд из-под прикрытых век, едва удерживая их против тонких, пронзительных ударов. Холодели руки и бёдра, хвост болезненно свернулся от холода, даже губы задрожали, но уходить не хотелось.              Пальцы сами отбивали знакомый ритм, когда вместе с дождём с губ стекали слова. Песни дождю ничего бы не изменили, но Леонардо нечего было терять.              Жаль, что подаренная Эйприл укулеле, столь сказочно звучащая, осталась в логове; Лео обязательно сыграл бы, пусть это ничего бы и не решило для небес. Сыграл бы ту песню, что hermana напевает в последнее время, навряд ли осознанно и чёткой привязкой к кому-либо — она не признается, в любом случае. Но у Леонардо был слишком хороший слух, чтобы не заметить.              Вероятнее всего, Дон ненавидел голос красноухого. Впрочем — конечно он ненавидел; Леон и сам ненавидел порой. Но близнец — Лео пошатнулся, будто его ударили по голове, даже опиумная темнота разрослась перед глазами на мгновение. У Леонардо больше не было права так называть Донателло. По сути, н и к о г д а н е б ы л о.              Но вот он, Леонардо: сидел, под дождём, под рокочущими лиловыми вспышками, что сияли его глазами; вспышками, что ревели так, будто маленький мальчик, всё ещё.              — Донни, я знаю, — собственный голос тонул в шуме дождя, настойчиво повторяющим его слова — «Дон-Дон-Дон», — ты ненавидишь меня. Имеешь полное право. Полностью поддерживаю тебя в этом решении.              «Гинь-гинь-сгинь».              Губы кривились от скотской боли.              — Я знаю, что ты никогда меня не простишь, но… — Лео поднял голову. — Ты можешь хотя бы… приходить не только ко мне? Майки всё ещё скучает по тебе. До сих пор — яблоки в левом рукаве, он их тебе оставляет. Думает, я не вижу. Раф скучает, пусть и молча, пусть он старается не показывать ради нас. Отец скучает по тебе, Дон. Эйприл… У меня даже слов нет.              «Вон-вон-вон».              — Дон, — ещё одна отчаянная, последняя попытка дозваться до чистого образа старшего брата, близнеца, отпечатавшегося где-то на подкорке мозга, прорваться сквозь бесконечный лабиринт острых шипов вины и страха.               «Дон-Дон-Дон».              — Пожалуйста, перестань мне сниться, — связки сжимались, становились практически деревянными и удушали. — Позволь мне идти вперёд, п о ж а л у й с т а, — холодные капли стекали по лицу, смешиваясь с горячими, собственными. — Пожалуйста, Донни! Я знаю: я мудак, последняя тварь — я заслужил твой гнев, я знаю!..               «УБИЛ».              Ни убавить, ни прибавить.       — Убил, — глухо подтвердил Леонардо, осёкшись. Банка затрещала под пальцами: всё ещё было безумно больно, несмотря на то, сколько лет прошло.              Адски болели глаза, буквально-таки изъедались не то стеклянной крошкой, не то химозной кислотой; хотелось даже промыть глаза дождём, чтобы не ощущать этой скотской рези.              Он даже замёрзнуть не мог. Это было непозволительно, это был бы край его ебучего эгоизма: они уже потеряли брата. Эйприл проклянёт его, точно проклянёт, что будет с Майки? Он ведь не знает, он будет мучиться, и…              Не хотелось вспоминать, но младший брат всегда был перед глазами. Всегда — красные, заплаканные глаза Майки — по сердцу вновь полоснуло, захотелось даже сжаться: до маленького узелочка, маленькой точки в пространстве. Глаза младшего брата, которые прониклись чужой, незаслуженной виной; глаза брата, чьё детство разбилось вдребезги с лёгкой подачи Лео.              Хотелось уйти туда, где никто не знал ни его, ни его имени.              О Рафе было трудно думать в такие моменты, на самом деле — промокая под дождём, хмыкнул Леонардо, попытавшись предпринять вялую попытку встать. Не то, чтобы красноухий любил его меньше, нет; но между каймановым и красноухим будто теперь пролегала черта, нет, траншея, зыбкое и холодное пустое место, ком в горле и каждый раз безвольно сжимающиеся в кулаки руки.              Возможно потому, что Раф молчал и не говорил вслух о своей и общей утрате, и это, на самом деле, было даже страшнее, чем всё остальное. Раф, который буквально взвалил всю семью на плечи, и тащил, как танк — разве Леонардо должен был быть после всего? Дополнительной тяжестью, статус которой ничего не способно было поменять. Ни упорные попытки Лео, ни что бы то ни было другое.              Но…              Надо было возвращаться, пока были силы. Учитывая дождь, его если не начали искать, так волноваться — точно. Так что следовало торопиться.               Лео закрыл глаза, запрокинув голову вверх, позволяя холодному воздуху пожирать его снаружи, пока такое же размытое и рваное пятно вины разъедало его изнутри. Дождь стекал по лицу, вниз, пропитывая ткань одежды и маски, затекал под капюшон, прилипая к коже, ощущаясь на шее до безумия отвратительно, но всё же не так удушающе, как собственные мысли.               Шмыганья не было слышно и не видно — парень проворачивал самый старый, заезженный трюк, подцепленный им откуда-то с детства. Простецкий, настолько банальный, что воспринимался не более чем очередная неудачная попытка пошутить.               «Я не плачу,» — повторял он одними губами, — «это всё дождь».              Дождь лупил с такой силой, что всё сливалось в шум. Серый, тяжёлый, беспросветный шум, в котором утонуло солнце и здания по близости. Эта статика, успокаивающая и бездушная одновременно — стекала по клюву вниз холодными, уводящими в транс, струями, размывая всё его линии и черты, каждую полоску, каждый шрам — левая рука сжалась в кулак после отстраненного хмыканья.              «Дождь по-своему красив. Говорят, он смывает грязь с города и людских душ. Природа выдыхает, когда идёт дождь. А ещё говорят, что это плачут небеса по своим детям. Разве не поэтично?» — крутилось где-то под черепом, продавливая мысль в реальность с нажимом. Красноухий не помнил, где он это слышал — в фильме ли, в песне, от отца или мимоходом, но эта фраза — что тонкое покалывание в пальцах после укола лезвия. Настолько тонкого и острого, что не сразу замечаешь порез; эта фраза вклинивалась в разум, как водоворот в раковине, как капли на коже и зеркале с дрожащим отражением.              Как странно — парень хмыкнул: хотелось хот-догов. Этих мерзко жирных, улитых едкой, кисло-горькой горчицей, от которой носоглотка сворачивалась в трубочку, хот-догов. И в воздухе будто пахло — может, это лишь его мозг треплется, чтобы не думать о том, как пахнет стоячая дождевая вода, как может пахнуть страх, который пытаются скрыть лавандовым мылом.              Отчаянная попытка просто опрокинуть оставшееся мерзопакостное содержимое, будто вместо чая был крепчайший виски, почти душила.              Хмыкнув и слегка пошатываясь, Лео всё же поднялся, не сразу сообразив — левую руку порезало. От холода чувства притуплялись и размывались, от холода его рука и пустая банка из-под чая сливались во что-то ледяное, безжизненное, острое. Будто и не своя вовсе — закоченевшая ладонь сжимала алюминиевый корпус до скрипа и треска, до вскрывающих граней и проплешин в металле.              Рука сама рухнула под весом, выпуская алюминий из пальцев, позволив банке, слишком лёгкой и маленькой, пронзаться бойкими ударами ледяного ливня. Леонардо равнодушно сжал кулак, бесстрастно наблюдая, как жестянка отвесно полетела вниз, прямо в дождливую, беспросветную бездну. Бесконечно долго и мучительно, сбиваясь крупными, почти острыми как лёд, каплями. С такой высоты долго падать, хмыкнул красноухий, наблюдая, пока жестянка просто не исчезла в серой пелене — даже острое зрение красноухого не могло её больше выцепить.              Леонардо мог ощутить физически, как без того помятая банка отскочила от асфальта, тут же прибиваясь к нему потоками холодной воды.              Между ним и банкой было так много общего. Лишь одна вещь разительно отличалась: Леонардо не мог так бездумно рухнуть. Просто нельзя, как бы ни хотелось порой — когда вина поднималась в глотке тошнотой и сковывала челюсти. Ветер выдувал все мысли, маска липла к коже, вмораживаясь, — что ж, надо было возвращаться домой, пока старину Леона не размыло ещё больше, и он не потёк мозгами окончательно.              Впереди — семейный ужин, и Леонардо должен был выглядеть пристойно (хоть сколько-нибудь). Улыбаться было не обязательно — и слава богу, — но требовалось вести себя прилично и в то же время — как обычно.              Майки отругает его за опоздание: младший ненавидел, когда Лео опаздывал — в этот день. Раф лишь мрачно и тяжело вздохнёт и даст затрещину, чтобы шёл переодеваться и греться, чтобы не простыл и не свалился прямо на месте. Отец… отправит его мыть руки и приводить себя в порядок. Эйприл…              Эйприл.              Леонардо горько хмыкнул, постукивая кулаками по замёрзшим, омертвевшим ногам, стараясь держаться на своих двоих и не падать. Вроде пил чай, но тело будто было как пьяное, не своё, снова не своё.              Сбегать было нельзя. Надо было возвращаться — домой, к привычному себе, к предсказуемой рутине. Стоя практически на краю, Леонардо окинул небо взглядом ещё раз — от фиолетового оттенка ничего не осталось, осталась лишь беспросветная, свинцовая синева, бездушный и поглощающий серый. Также с годами разлагался Донни, становясь чем-то другим в памяти и сознании, чем-то, что держало красноухого в себе и ломало практически каждую ночь, каждый раз, когда он смотрел семье в лицо.              И эта боль смела утихать.              Потому что о таком не рассказывают. Подобное должно оставаться среди грязного белья и двух половин грэвиборда, эта грязь обязана была гнить между выпусками комиксов и фильмами. В темноте.              Вдохнув и прищурившись, Лео сделал скачок — сперва заторможенный, неуверенный, одеревенелый, но с каждым движением тело оживало, рассудок приходил в норму. В потоках воздуха, в озоновой свежести — было что-то понятное и освобождающее, как крик. В холоде и ветре, в тяжести туч — Леонардо окинул взглядом город, поблёкший и поникший, безликий и остывший.              С неба даже не лило — больше было похоже на потоп: потоки воды, бурля и клокоча, следовали вниз, в шипяще упругие лужи, шумно забивающие помосты и сливы. Шлёп-шлёп-шлёп — Леонардо почти не кривился, когда промокшая до нитки обувь хлюпала, когда под руками скрипели влажные поручни и пятки кед.              Лео хмыкнул: возможно, взять с собой меч было бы разумной идеей. Но пугать старика Рика как-то не хотелось; а его семейный магазинчик был одним из немногих, где можно было нормально купить продукты, сильно не пряча лица. Но одачи так легко не спрятать, как катану; да и, честно говоря, Лео как-то не хотелось тащить оружие с собой. Не на встречу с братом, по крайней мере — это было уж совсем по-ублюдски.              Мышцы лихорадило, точность движений падала, но это было и неважно по сути: Леонардо приземлился на асфальт, вернее, просто бухнулся двумя ногами прямо в воду, и шлёпая по щиколотки в воде, парень практически не видел разницы, на поверхности ли он или в канализации.              Но в том, как Лео опускался всё ниже и ниже, к стокам, была, своего рода ирония и упоение: под дождём город вымирал, и оставалось лишь какое-то холодное, безжизненное чувство и вымокшая насквозь толстовка. Почти никаких прохожих, только машины и пробки, да он сам, блуждавший по тротуарам мимо магазинчиков и спальных микрорайонов.              Потоки воды, бурля и клокоча, следовали вниз, затапливая стоки. Лужи пузырились и шкварчали, звук становился сильнее и громче с каждым шагом до сливной решётки. Маленькие ручейки с водостоков домов становились практически полноценной рекой — как в горах, хмыкнул Лео, следуя по течению домой.              Вряд ли слайдер слышал и видел что-то помимо ливня, пока мозг продолжал барахтаться в этой серой холодной луже из шума и шороха, отражений в ветринах и редких бедолаг-прохожих. Скорее, он просто следовал: лужи сносило в ручей — не слишком большой и мощный, но достаточно крепкий, чтобы создавать стойкий звук, что голос.              Ручей достиг сливной решётки — послышался скрип, привычная тяжесть в руках, по которым неприятно стекала холодная вода; бороздки на пальцах заскрипели о ледяной металл, дождь заворошился и зашипел сильнее, проваливаясь в безмолвие и тьму.              Скорее инстинкт: свет разрезал тишину и темноту. Красноухий погружался в тихое, влажное и спёртое молчание, из которого вырывался пар, вода, нарастая в объёме, уже не была белым шумом, но рокотом. Ноги хлюпали в такт шуму — капли и лужи сбивались, прибивались друг к другу ближе, пока не их голоса не стали стройным хором — и правда почти горная река с убийственным течением.              От темноты в кожу будто кто-то впивался — свет фонарика плешивым лучом разрезал бездонную темноту нью-йорской канализации. Дом, милый дом, хмыкнул Лео, как в периферии что-то блеснуло. Аж передёрнуло: чёртовы помятые лимоны на алюминиевой банке из-под чая, которые каким-то чудом держались на поверхности ревущего потока.              Вымокшие от дождя ноги шлёпали по бетону — благо звук был другой: подошва оставляла крепкое, но тихое послезвучие, даже не полноценный звук, который тут же утопал в воде, как та алюминиевая банка, что пережила падение чёрт знает со скольки этажей и не превратилась в блин; назло всем оседлала поток и стремилась…              Парень почти насильно отвёл взгляд, и хмыкнув, ускорил шаг, пытаясь отжать капюшон на ходу. Почти оступился, тень дёрнулась — на ходу снимая обувь, красноухий зашипел, когда стопы соприкоснулись с ледяным бетоном.              — Очевидно, не май месяц, — пробормотал Лео, парируя недовольный мысленный возглас отца.              Тяжёлый выдох сорвался сам собой: Леонардо явно не думал мозгами, раз выбирал этот путь каждый год; внутри него явно сидел садист, который стремился, чтобы тупоголовый обладатель всех этих дурацких полосок, не дай боже, хоть на мгновение забыл, что сотворил. Но спустя годы Лео уже почти перестал замечать эти притирки и претензии внутри собственного черепа, потому просто прикидывал варианты извинений и панчлайна.              Обычный Лео, обычный улыбка, обычный панчлайн, обычная попытка незаметно проскользнуть.              Луч от фонарика то и дело заставлял алюминий в воде мерцать — эта надоедливая деталь на периферии держала слайдера в курсе, что банка не утонула. Важная это была информация? Конечно нет — Лео было ровно никакого дела до какой-то жестянки. Но в этом дурацком следовании за разбитой банкой было что-то странно успокаивающее, фокусирующее и одновременно — завораживающее, будто рыбья тень: красноухий даже не отдавал себе толком отчёта куда он идёт, когда пористая поверхность бетона и кирпичей стала звучать по-другому и стала гораздо холоднее — металла становилось всё больше и больше. Скрипучие, забытые всеми груды металлолома, из-за которых открывался бушующий поток. Течение было столь же быстрым, сколь и летальным: мутная дождевая вода вихрилась, вспениваясь — Леонардо не нужно было подходить близко, чтобы слышать этот рёв и прохладу, что вуаль, окутывающую это место.              Он остановился почти рефлекторно, а взгляд зафиксировался на противоположной стороне.              Этот кусочек помоста было практически невозможно рассмотреть отсюда, но Лео прекрасно знал, что там находился именно помост, закреплённый одним ребёнком с ужасающе охочими до изобретений и железок руками. Маленькое место, «безопасная и тихая гавань».              Место, где можно было пережить внутренний шторм, пока под ногами ревел круговорот, белый от вскипающей пены. Место, где можно было заглушить эмоции, боль и обиду, причинённую другими. Место, сорвавшись с которого, пути назад просто не существовало.              Место, где…              Леонардо упрямо шмыгнул, насильно заставляя себя идти прочь. Зажав уши руками, красноухий старался согреться, отрешиться от того, что преследовало его. Порой ему даже казалось, что вода шепчет ему. Порой он сходил с ума, и гроза обвиняла его. Порой он обожал холод, потому что от холода можно ничего не чувствовать.              Лео хмыкнул, когда пытка кончилась: привычное движение рукой, чтобы рычагом заставить кусок кирпичной стены стать дверью, чтобы можно было зайти внутрь. Удивительно, насколько она была прочной, с ней практически ничего не случилось за шесть лет — вот что значит, сделано на совесть. Добротно, с любовью и знанием. Лишь потаённые петли смазывали, чтобы не скрипели, и то — удивительно, как они могли выдерживать такой вес столько времени.              Механизм ни разу не давал сбой.              Леонардо нелепо запихнул себя внутрь, потирая ледяными ступнями зудящие щиколотки, прикрывая за собой дверь. Надо было собраться, надо было быть собой: но в голове проносилось воспоминание о том, как эта дверь собиралась, как Лео выбежал из спальни, потому что приснился сон настолько хороший, что реальность дала оплеуху и заставила упасть на колени и зарыдать.              Красноухий пусто хмыкнул — ощущение, что его глаза начали гореть после смены температур, отрезвляло, давая осознание, что слайдер продолжал прозябать в коридоре, где почти света не было. Странно, но сейчас это не доставляло совершенно никакого дискомфорта: красноухий лишь чувствовал под пальцами тепловатый металл, пока мозги вставали на место.              Леонардо надеялся, что глаза у него не красные. В этом был минус быть красноухим: красные серпы у глаз сразу выдавали его, будто нарочно подсвечивая, если парень плакал или заболевал.              — Тя где носило, обалдуй, — недовольный тон заставил вздрогнуть, улыбка по привычке тянулась в стороны при виде озабоченного огромного лица Рафа.              Не было ничего роднее и предсказуемее, чем это: «Ах ты мелкий, быстро —              — Живо. пошёл. переодеваться, — увернуться от затрещины вышло без проблем. — Опять голышом шляешься везде! — едва слышно прорычал старший брат сквозь сжатые зубы, чтобы не привлекать внимания. Судя по телефону в руке, Раф собирался вызванивать красноухого. — Я те чё говорил? Те нельзя ж переохлаждаться, ты же —              — Просто под дождь попал, — пожал плечами Лео. — Жив цел орёл.              — Почему так трудно делать так, как те говорят? — карие, цвета свежего чая, глаза смотрели с каким-то стойким, горьким сожалением. — Я переживаю за тебя. Прекрати плевать на здоровье —              — Раф, — подняв глаза, Лео коснулся огромного, шипастого предплечья, заставляя кайманового прервать свои нотации. — Я тоже тебя люблю.              Лицо брата заставило сердце сжаться. Рафаэль явно не ожидал такого: он стоял, будто на него выплеснули ведро ледяной воды, взгляд какой-то потерянный, будто старший брат стал ребёнком, которому рассказали что-то невероятное. Секрет, который держали взаперти столько лет.              «Прости, что так редко говорю тебе».              «Ты заслуживаешь этого даже больше, чем тебе нужно».              Откровенность и честность мыслей делала их такими необъятными, что они привычно застревали в горле и не выходили дальше. Но Леонардо старался себя превозмогать, старался говорить слова, такие необходимые, своим братьям, сестре, отцу даже. Получалось не очень, но был прогресс, но лицо Рафа било по больному.              Пользуясь заминкой старшего брата, Лео скользнул к себе в комнату. Зажёг красные бумажные фонарики, что притащил со скрытого города. У них было красивое, ало-оранжевое сияние, что пробивалось сквозь графичные складки, делая комнату красноухого уютнее и… теплее. Постеры с Юпитером Джимом, подвешенная укулеле, статуэтки и комиксы на полках — стена у кровати была единственным местом, где царил порядок и подобие гармонии.              На полу же валялись бинты и немногое из одежды, что у слайдера имелось; коробки из-под пиццы и банки из-под газировки вываливались из урны, были запихнуты под кровать и лежали на столе. Лео обещал себе убраться, но каждый раз откладывал; каждый раз у него кончались силы прежде, чем он решался на уборку, пока его кто-нибудь методично не пнёт. Маскировочный костюм на Хэллоуин, какие-то коробки, о предназначении которых парень даже знать не ведал. Баллончики из-под краски, пустая держатель-стойка, потому что одачи валялся где-то в углу — в лучшие дни отец бы его просто заставил драить всё логово за такое отношение к оружию.              Черепаха хмыкнул, снимая с себя всё мокрое и до ужаса холодное, скидывая на пол: потом уберёт, если не забудет. Было зябко сидеть на краю кровати, которую он даже не удосужился толком убрать — в таком бардаке всё и правда не имело смысла. Чувства оживали, восполняя всё, что красноухий игнорировал на крыше — шок от холода начинал постепенно отравлять нервную систему.              Фиолетовые следы краски сами бросились в глаза. Подумать только, в столь старательно захламлённой комнате всё ещё проглядывал из-за завала насыщенный пурпурный блик на металле. Старательно проведя ладонью по потерявшему чувствительности лицу, слайдер всё ещё видел обломки грэвиборда, мог поклясться: мог видеть надпись лишь для себя одного.              — …эй, — голос Рафа раздался за пределами шторы, когда он всё же неуклюже оттопырил край, не решаясь войти. — Всё… хорошо?              Лео застыл — молчание вдруг стало в тягость, хотелось рассказать, но вместо этого было решено надеть сухую толстовку — отрыть её, по крайней мере, в стопке вещей, заботливо сложенной где-то в чистом углу и оставленной там Мигелем.              — …Лео?               — Та не парься, прост устал после работы, — привычная отмазка вновь работала. А Раф вновь верил, кивая с пониманием. — О-о-о, запахи огонь, — принюхиваясь, улыбнулся Лео так широко, что даже начинал проникаться. — Я такой голодный, готов слопать слона, — хмыкнул он, выбираясь наружу из комнаты.              — Точно? — переживания Рафа отдавались болью в желудке, почти в кишках.              — Вези меня, большая черепаха! — запрыгнув на брата и сжав крепкую, толстую шею, отозвался красноухий, начав мять лицо кайманового. — Давай, давай, лежебока, цигль, цигль!              Раф усмехнулся, закатив глаза: Лео снова был бестолочью, которых сыскать ещё было нужно — и именно такой Лео нужен был здесь и сейчас. Обнимая кайманового за шею, слайдер морально крепился.              — Тебя Майки уничтожит, — хмыкнул Рафаэль на подходе к кухне. — И я не буду этому препятствовать.              — Уничтожалка не выросла, чтобы уничтожать великого и прекрасного moi, — хохотнул Леонардо, пользуясь моментом, чтобы резко прошмыгнуть на своё законное место.              Сервировка стола, как обычно, на уровне. Запахи были божественные, Лео не мог не знать — речь шла о готовке Майки. Раф сел сбоку, отец и Эйприл уже сидели за столом, когда Микеланджело в ватных прихватках принёс главное блюдо.              — Ты… — почти одержимо донеслось, едва глиняный горшочек мягко соприкоснулся с поверхностью. — Ты опоздал, — сузив глаза, Майки издал недовольный, щёлкающий и отрывистый звук. Раф кашлянул: «не ругайся», Эйприл, тронув Мигеля за плечо, тем самым утихомиривая его пыл, вместо него взялась накладывать порции на тарелки.              Лео хмыкнул, но на душе скреблись кошки под аккомпанемент мягкого стука тарелок и кухонной утвари. Нельзя было пропускать ужин. Нельзя, ведь это была такая редкая возможность встретиться всем вместе, пусть и по такому поводу.              — Приятного аппетита, — положив перед ним тарелку с порцией, произнесла сестра и заняла своё место напротив. Золотистые глаза пронзали смиренным, припорошённым спокойствием.              Лео опустил взгляд в тарелку.              «Я устал сегодня, поэтому пойду. Аппетита нет».              Леонардо ухмыльнулся, нацепив на вилку кусок мяса, отправив его в рот не раздумывая. Текстура была отличной, таяла на языке — красноухий и правда мог проглотить язык, если бы кусок лез в горло. Протолкнув силой, слайдер запил водой, поднимая взгляд на Эйприл.              — Приятного. И тебе, Эйприл, — подперев подбородок ладонью, слайдер кивнул, наконец сумев рассмотреть лицо сестры без всяких помех. Услышать её голос и дыхание без шипения собственного мозга. — Как дела в школе?              Потихоньку разговор оживал, как оживал весь дом, вновь становясь уютным местом. Пусть ненадолго, пусть шатко, пусть — Лео хотел отбросить всё и идти дальше, жить со своей тенью и больше не дёргаться от фиолетового цвета.