Неоновая рапсодия

      «Это всё очень большая ошибка!» — пронеслось у Эрвина в голове, в то время как тонкие девичьи пальцы скользили, нанося люминесцентные пигменты на охваченное лёгкой паникой лицо. Касания, едва уловимые, чуть интимные, не помогали расслабиться от слова «совсем». Эрвин постарался абстрагироваться и переключился на мастера боди арта. От выражения её лица профессору истории стало совсем худо. Кривая улыбка, что оскал, горящие большие глаза: она походила на сбежавшую пациентку психиатрического отделения.       — Почти всё! — просияла она безумно, схватила влажное полотенце и вытерла пальцы, что натолкнуло Эрвина на мысль, что разве они — художники, которые предпочитают холсту человеческое тело, — тоже вроде бы должны работать кистями.       Он так заворожённо следил за тем, как мастер старательно смывала краску, что невольно забылся.       — Финальный штрих! — воскликнула девушка, макнула пальцы обеих рук в синий пигмент и подошла вплотную. Эрвин сглотнул. — Снимай рубашку!        От такого нахального заявления тому показалось, что язык свалился в глотку.       — Ч-что, простите? — выдавил, заикаясь.       — Рубашку снимай и повернись спиной.       — Уговор дороже денег, — пробурчал Эрвин себе под нос.       — Чего-о? — лицо художницы скривилось.       — Ох, да ничего. Забудьте, — обронил на выдохе и начал расстёгивать пуговицы на своей белой отглаженной рубашке.       Градус дискомфорта повышался с каждой расстёгнутой пуговицей. Казалось, чем больше оголялась грудь, тем плотнее сжимались губы непоколебимого и уравновешенного профессора. Когда с незатейливым действом было покончено, Эрвин помедлил секунду, но всё же снял рубашку и предоставил спину на художественное растерзание. К его удивлению штрихи на этот раз были рваными и, похоже, ложились на кожу так, что образовывали какой-то симметричный узор: левая сторона зеркалила правую. Невольная улыбка расцвела на губах профессора.       — Готово, — послышался голос художницы. — Следующий!       — Спасибо! — Эрвин обернулся.       — Погодь! — закусила язык и начертала у него на сосках сердечки пальцами, обтерев их. — Рубашку на пояс повяжи.       — Ага, спасибо, — выпалил на одном дыхании в полной растерянности и выполнил указание.       Художница хмыкнула.       — Иди уже, а то всё представление пропустишь.       Махнув ей на прощание, Эрвин покинул арт-зону и прошёл вглубь клуба, где уже вовсю грохотала музыка и молодёжь прыгала под неистовые биты техно-рейва. Он окинул взглядом помещение, подмечая детали. Без труда нашёл бар, VIP-зону, вывески уборных и запасных выходов, и, конечно же, сцену, напротив которой стоял. За пультом диджей, скрывший маской арлекина лицо, вытворял нечто поистине потрясающее, и казалось, что музыка сочилась из его пальцев. Словно он сам был музыкой. Люди на танцполе заворожённо следили за ним, поэтому никто не обратил внимание на мужчину средних лет, чем тот и воспользовался — поторопился к коридору с зелёным знаком WC.       Захлопнув за собой дверь, Эрвин сразу же направился к зеркалу, где ему удалось наконец рассмотреть, что же за художество красовалось на его лице. Голубые и белые линии тянулись от висков к подбородку, сливаясь в абстрактное подобие львиной морды. Эрвин внимательно оглядел своё отражение, кивнул сам себе. В свете неона это должно было выглядеть впечатляюще. Он повернулся к зеркалу спиной и ахнул. Там, от поясницы до плеч, «выросли» синие крылья.       «Красиво,» — подумал он и сейчас же укорил себя за сомнения в способностях мастера боди арта.       Из кармана джинс раздалась трель телефона. Эрвин вытащил устройство, но вместе с ним вытянулся чокер и выпал на видавший лучшие годы пол. Густые брови съехались к переносице, а рот сжался в негодовании. Рыкнув, Эрвин подобрал аксессуар и взглянул на экран телефона.       Новое текстовое сообщение       от: Майк Закариас       Ну что? Как проходит вечер? *подмигивающий эмоджи*       Сообщение фонило едкой иронией, но Эрвин и не думал отступать, раз уж зашёл так далеко: потратил собственные деньги на билет, купил этот треклятый чокер, который был так популярен среди любителей рейва, и даже прошёл через адские (будем откровенны — не такие уж и адские) муки оголения перед совершенно незнакомым человеком, то победа в споре осталась за малым — пробыть в клубе два часа, постоянно скидывая Майку подтверждение своего участия в сей вакханалии.       «Раз залез на стойку, то можно и станцевать!» — злобно ухмыльнулся, чувствуя сладкий вкус победы на языке, и сделал селфи. С ответом он не заставил себя долго ждать и мгновенно отправил фото с подписью: «Готовь боккены, дружище.» Телефон снова пиликнул, но Эрвин проигнорировал его. Вместо этого он повязал чокер на шею, развернувшись на каблуках, покинул уборную и уверенной походкой пошёл выигрывать боккены, которые Майк поставил на кон в их споре.       Прыгать в такт битам в массе липких от обильного пота тел на трезвую голову не представлялось возможным, поэтому Эрвин направился прямиком к бару, где пальцем подозвав бармена, заказал себе двойной виски. В ожидании напитка он снова оглядел клуб и в тот момент, когда захотел уже отвернуться, вокруг погас свет и сейчас же по танцполу горной лавиной прокатились восторженные крики, свист и улюлюканье. На сцену опустилось полотно для воздушной гимнастики.       «Так вот о чём говорила художница, когда упомянула представление. Что ж, посмотрим,» — оживился Эрвин, подхватил бокал, поставленный перед ним, и с острым любопытством начал вглядываться на сцену.       Из динамиков, подобно шёпоту обжигающему ухо в момент экстаза, туманом, дурманом, воспарила мелодия. Она постепенно набирала темп и громкость. Эрвин замер в предвкушении. Тело напряглось. Во рту пересохло. Он почти не моргал. Музыка продолжала погружать в транс, пока на пике не взревела басом, а на сцене не появился он. Гимнаст упал с высоты, обхватив ногами полотно. В полете часть его раскрутилась, и артиста остановило ровно посередине обмотанная вокруг его тела ткань. Крепко держась ногами, он прогнулся в спине и завёл руки за голову. Зал взревел. Эрвин сглотнул.       Заворожённый, он с приоткрытым ртом пристально наблюдал за каждым жестом гимнаста. За каждым движением руки, за каждым трюком, за каждым взмахом чёрных прядей. За тем, как в свете неона играли разноцветные узоры, замысловато завихрившиеся на теле воздушного артиста.       Представление тем временем набирало обороты. Обмотка, шпагат, раскачивание, вис вниз головой. Снова рёв толпы. Снова это странное ощущение в груди. Эрвин никогда не подозревал, что человек мог двигаться с такой скоростью, не теряя точность при этом. Гимнаст выполнял номер плавно, с грацией чёрной пантеры, и создалось впечатление — что бы он ни делал, это легко и просто. Словно ему и не нужно было полотно. Словно у него выросли свои сильные и прекрасные крылья. И если он был ангелом, посланным с небес, то Эрвин узрел бога.       Или дьявола.       Номер охватывал разум в сладостные оковы исступления песней сирены, завлекающей всех, кто её слышит. Адской смесью мелодии, вводящей в состояние нирваны, гимнастики, балета, элементами стриптиза и игры света и тени. Не оторваться. В этой неравной борьбе, зрители сдались без боя. И гимнаст это прекрасно знал.       Крепко держась за полотно, он начал подъем к самому потолку, чтобы выполнить очередной элемент своего шоу. Там, наверху, он свободно обернул плечи тканью и, толкнувшись, полетел вниз. Обрыв с кручением тела, а затем он внезапно выставил руки в стороны на финальном аккорде и завис в воздухе. Зал охватила истерия. Восторженные вопли оглушали, но Эрвин лишь прошептал:       — Крылья.       Там, сидя за барной стойкой, не в силах оторвать взгляда от сцены он понял, что пропал.