Неоновая рапсодия

      Вместе с софитами погасло и сияние чистого разума. Эрвина переполняли эмоции. Никогда прежде он не был так взволновал от выступления. Что это было: мастерство гимнаста, сама постановка номера, музыка или атмосфера — вычленить что-то одно не удавалось, да и не хотелось. Желание анализировать своё состояние запуталось в хаотичном сплетении эмоций.       Вместо этого появилось наслаждение, чувство возвышенного, но такого порочного и запретного, которое Эрвин смаковал с упоением. Он закрыл глаза на секунду, чтобы полностью раствориться в ощущении, однако стоило ему снова разомкнуть веки, как жажда большего колючей проволокой сковала горло. Стало трудно дышать. Виски запульсировали. Жар поднялся от низа живота и растёкся по венам. Эрвин залпом опрокинул оставшийся виски, проглотив маленькие кусочки подтаявшего льда, и поспешил на выход.       На улице, не замечая ничего и никого, он пошёл подальше от входа, где, ожидая пропуска в клуб, толпилась молодежь. Острая нужда в пяти минутах одиночества и сигарете подгоняла прочь от ярко-освещённого тротуара в глубину июньской ночи. Не разбирая пути, Эрвин повернул влево и брёл, пока не упёрся в мусорные баки у тупика.       Достаточно уединённо.       Запрокинув голову, он глубоко вздохнул. Громче музыки, грохотавшей внутри клуба, стучало сердце, отбивая кровью бешеный ритм. Руки отчего-то онемели, а губы пересохли. Эрвин облизал их, пока за закрытыми веками память прокручивала отрывки недавнего выступления. Это походило на монтаж кадров крупным планом: взмах чёрных волос, кисти рук, переливы узоров на поджаром теле, ступни, прогиб спины, а ниже… А что было ниже уже дорисовало воображение. Ладони сжались в кулаки. Эрвин сглотнул и рассмеялся.       «Надо же, завёлся как мальчишка», — подумал он и вынул из кармана пачку сигарет. Зажав одну между губ, Смит чиркнул зажигалкой, и в тот момент, когда кресало прошлось по кремнию, где-то за спиной скрипнула дверь. Пламя зависло в пяти сантиметрах от табака и тот час же погасло с дуновением тёплого ветра. Чистота ясного неба схлестнулась с серым штормовым. Из входа, очевидно предназначенного только для персонала, вышел тот, по кому гулкой радостью застучало сердце. Гимнаст.       В свете мерцающего фонаря Эрвину удалось разглядеть его лицо. Внимание привлекли подведённые чёрным веки и кольцо в нижней губе, так гармонично вписывающиеся в образ панка, который тот пытался представить публике.       Он пробежался взглядом по Эрвину с головы до ног, словно оценивая, хмыкнул и подошёл ближе.       — Красивые крылья, — кивнул, указывая на синий рисунок на спине Эрвина.       Смит зачем-то вынул сигарету изо рта. Курить внезапно расхотелось. Он неосознанно глянул за плечо, как будто бы ему удалось разглядеть предмет восхищения собеседника и, повернувшись, с улыбкой пожал плечами.       — Они нарисованные.       — И что? — смутился гимнаст, открывая бутылку с водой, которую держал в руке.       — У тебя настоящие, — пользуясь моментом, Эрвин разглядывал лицо напротив. — Ты был великолепен.       Тонкие, чуть раскосые брови на секунду поднялись. Такие же тонкие губы дрогнули. Гимнаст поднёс бутылку к губам и жадно отхлебнул. Капля воды скатилась по острому подбородку вниз и устремилась дальше по шее. Эрвин проследил за ней. Тот вытер лицо тыльной стороной ладони и, глядя Смиту в глаза, задал вопрос.       — Это подкат?       — Это комплимент, — вежливо исправил его Эрвин.       — Жаль, но спасибо.       Смит мог поклясться, что уловил в голосе нотки сожаления с примесью разочарования, что разожгло в нём непомерное любопытство. Язвительное. Кислотой разъедающее остатки разума и самосохранения. И это было охуительно. Эрвин встал перед гимнастом, мысленно забавляясь разнице в росте и так же вежливо пояснил.       — Если бы я хотел приударить за тобой, то использовал бы другие методы.       Тот гордо задрал подбородок.       — Цветы, шоколад и кино по пятницам? — хмыкнул, глядя в глаза, бросая вызов. — Тц, избавь меня от этого гороха.       — Не нравится романтика? — Эрвин вздёрнул бровь.       — Романтику оставь зелёным юнцам, — гимнаст запустил пустой бутылкой в мусорный бак. Та, звякнув об открытую металлическую крышку, упала внутрь. Эрвин не отвёл взгляда от контейнера и холодно спросил.       — Вот как? — посмотрел на собеседника. — Не думал, что романтичность привязана к возрасту.       — Скорее к опыту, — пояснил тот.       — То есть? — голубые глаза пытливо сузились.       Гимнаст прирыкнул.       — Тупой?       Эрвин улыбнулся.       — Любознательный. Мне интересен ход твоих мыслей.       — Опыт и романтика взаимоисключающие понятия. Чем больше одного, тем меньше другого.       — То есть, опыт важнее всего и не имеет значения, с кем? — уточнение само сорвалось с губ Смита.       — Ну почему же? — гимнаст хитро ухмыльнулся. — Хуй потвёрже и дырка поуже тоже важны.       — Цинично, — заключил профессор в привычной ему задумчивой манере, всё так же пристально изучая выражение лица собеседника.       — Зато действенно и практично, — парировал тот.       — Ещё критерии есть?       Гимнаст снова задрал подбородок, скептически вскинул правую бровь и еле слышно ответил.       — Рост.       Эрвин скрыл ликование открытым, заразительным смехом. Ему определённо понравился этот своенравный, дерзкий парень. Понравился не только телом, но и язвительностью, остроумием, но больше всего нравилось то, как нагло тот с ним пытался (не) заигрывать. Этот словесный танец на грани щекотал напряжённые нервы и заставлял с жадностью впитывать его образ. Целиком. Пока время короткой встречи не вышло.       Всё ещё широко улыбаясь, Эрвин чуть наклонился так, что их лица поравнялись.       — Приму к сведению, — произнёс он тихо, но отчётливо.       Грозовое небо глаз гимнаста озарилось яростной вспышкой.       — В своём дневничке с единорожками записать не забудь, — прорычал он и, захватив пальцем левой руки чокер Эрвина, притянул его лицо к ближе к себе. Большим пальцем правой, сильно надавливая, стёр краску с губ профессора и накрыл их своими в жарком поцелуе.       Секунда — мучительно сладостная секунда в раскадровке: Эрвин в запале подался навстречу резкому рывку, укладывая ладони на чужую шею, размазал пальцами неоновые узоры в страстном желании вплавить его тело в своё, пока жар затягивался тугим узлом внизу, пока ему было позволено дышать им, пить его, толкаясь языком глубоко в рот. Коснувшись своим его, Эрвин понял, что у гимнаста была проколота не только губа. Металл накрутки пирсинга языка скользнул по его языку, и от этого последние толики здравого смысла вылетели из головы. Руки опустились ниже и сжали мускулистый зад, на что гимнаст подался вперёд и сейчас же отпрянул, положил руки на плечи и оттолкнул совсем.       Растерянные, оба тяжело дышали. На лице Эрвина читалось отчаянное непонимание, на лице воздушного артиста лёгкая паника.       — Нет, — проговорил он.       Эрвин сглотнул.       — Прости. Я должно быть неправильно всё понял.       Гимнаст воровато оглянулся по сторонам, и к огромному удивлению Эрвина, схватил его за запястье и потянул за собой.       — Куда ты меня ведёшь? — нервно улыбаясь, изумился он.       Гимнаст оглянулся, и в тот момент его лицо было прекрасно: лёгкий румянец, припухшие от поцелуя губы, а в глазах огонь. Он выдохнул и, дёрнув за руку, совершенно серьёзно ответил:       — Ко мне в гримёрку.