Неоновая рапсодия

      Он не звонит.       Эрвин сказал, что сам набёрет, но не выходил на связь уже несколько дней. Гимнаст начинал нервничать. Ни одно выступление не вызывало подобного мандража. Не заставляло в минуты тишины метаться из угла в угол по комнате, кусая заусенцы, чем он и занимался после откровения на пороге его кафе. После — они долго говорили, когда Майк и пучеглазая Ханджи ушли, а потом Эрвин как сквозь землю провалился. Леви отчетливо запомнил момент, когда тот уходил. Смит закинул бледно-голубой пиджак на плечо, открыл входную дверь, от чего по кафе разлилась трель музыки ветра, и едва улыбнулся.       «Я обещаю», — сказал он уверенно и, кивнув, удалился, не прощаясь.       Дверь за ним захлопнулась, и Леви опустел. Не осталось ни переживаний, ни облегчения, ничего. Он внезапно понял, с какой жадностью впитывал лёгкую, но серьёзную безмятежность Эрвина и не мог насытиться. Как нежился в этом простом тепле человеческого соучастия, вкус которого он почти позабыл. Как внимательно слушал его, подмечая паузы, вздохи, интонацию. Делал он это неосознанно и не мог остановить себя. Не хотел в этом себе отказывать, пока была возможность. Хотел бы и он быть таким, как Эрвин, но внутри зияла вакуумом огромная дыра, засасывающая всё доброе и светлое, что у него осталось. Из часа в час брешь становилась больше и больше, а уверенности всё меньше. Пустое место долго пустовать не может, и вскоре начало наполняться — капля по капле, — тревогой.       «Да почему так долго? Даже если ничего не вышло, дай знать. Скажи. Хоть что-нибудь.»       Иной раз Леви казалось, что заблудился в лабиринте собственных догадок об отсутствии вестей. Любой путь этого затейливого туннеля тревог неизбежно приводил в тупик.       Сегодня, впервые за долгое время он вспомнил о матери. О тепле её объятий и мягкости слов, и как-то внезапно осознал, что так неебически устал, что хоть ложись на сырую землю и вой, пока лёгкие не сядут. Об отдыхе, ни физическом, ментальном, однако, не было времени даже и мечтать. Он устал душой. Зацикленный, Леви, будто крыса в клетке с открытой дверцей, бегал по колесу и не мог остановиться. Вот на каких мыслях гимнаст ловил себя. Особенно сегодня.       Особенно сегодня на ум шло неприятное. Очередные навязчивые мысли, что ему пообещали и не сдержали слово. Усмехнувшись, что снова доверился не тому, он покачал головой.       — Что смешного, золото? — послышалось с противоположного края стола.       Леви поднял глаза — его подбородок был опущен так низко, что обычно острый, проницательный взгляд получился решительно угрожающим, — глядел исподлобья, — глаза, будто два лезвия, взмыли вверх. Прямо в ленивую бесстрастность глаз напротив. Зик поднял бокал и отпил кока-колы, не дожидаясь ответа, словно он его не волновал вовсе.       — Я идиот, — сказал Леви устало. В его голосе растворилось поражение. Зик вскинул брови.       — Какая самокритичность, — хмыкнул тот. — Что правда, то правда. Красивым личиком природа тебя не обделила, а вот мозгами… Был бы ты умнее, то давно бы понял, что от меня не уйти.       «Будь я умнее, ни за что бы с тобой не связался», — промолчал Леви. Взглянув на Зика, поглощённого ужином, уставился на тарелку перед собой. Ничего более говорить он не собирался и уж тем более в присутствии Зика о своих душевных метаниях. По его мнению толка от души, что от антиваксеров здравого смысла, раз на ней нельзя сорвать бабла. Леви прикинул, что если бы на душах можно было бы поднять денег, то Зик бы давно сверг Сатану с поста Владыки Ада…       Уж кто-кто, а он точно бы слушать не стал. В их искалеченных отношениях, удовлетворённым был только демагог-Йегер, и это его полностью устраивало. Подавив очередной смешок, Леви последовал примеру Зика и отпил белого вина. Даже если Эрвин сорвался, его план был всё ещё рабочим. Прежде чем действовать открыто, нужно было усыпить бдительность Зика. Подыграть ему. Дать расслабиться, и когда станет «податливым», поступить бесчестно и пнуть лежачего. Сам Зик этим никогда не брезговал, так пусть получает за обе щёки в отместку.       Необходимость имитировать раскаяние стала для Леви приоритетней собственной гордости. Той самой, что позвонить или написать первым Эрвину не позволяла. Эрвин. Где он сейчас?       Леви же и его спонсор сидели в ресторане, где всё и началось, когда молодой и слегка наивный, но очень амбициозный гимнаст, млел от внимания очень влиятельного и очень привлекательного бенефициара. Тогда от Зика исходили шарм и обаяние. Воздух рядом плыл, а сам Йегер с копной вьющихся золотом волос, которые так и хотелось намотать на палец, сиял. Он широко улыбался, был до нетерпимости галантен и держался отстранённо-вежливо. Леви отчётливо помнил тот вечер.       Как низко пали великие.       Сейчас Леви видел то, чего не замечал раньше. Или замечал, но не придавал значения. За холодной ленцой голоса, за усталыми взглядами из-под бликующих линз, утончённо-медленными движениями изысканных рук виднелись надменность, напыщенность и вечное недовольство. Ими разило и от долгого и придирчивого изучения меню, от снисходительно-пренебрежительного обращения с официантами, до того, как слегка щурился, когда темнокожая певица в блестящем платье не попадала в ноту, хотя пела, в целом, хорошо. Душевно.       Ресторан же, как и прежде, был великолепен. Позолота на вензелях, восточный лён на столе, а в руках серебряные приборы. Покрутив вилку в руке, Леви начал неохотно ковырять рыбу. Тошнило. Кусок не лез в горло. А хотелось бы обратного. Гимнаст отклонился и снова окинул взглядом пышущий убранством зал.       Несмотря на то, что Зик обеспечивал деньгами, в подобных местах они бывали редко, и как правильно и вовремя подметил Леви, тот приводил его в престижные заведения, когда унюхивал намёки на недовольство у своего подопечного. Как всё складно, складно и больно сошлось. Леви перевёл взгляд на мужчину напротив. Зик с аппетитом разделывался со стейком. Гимнаст понаблюдал за ним пару секунд со вздёрнутой бровью. Зик-Голубая-Кровь-Йегер жрал обычный стейк, запивая колой. С нижней губы потекла капля то ли крови, то ли жира и затерялась в белобрысой бороде. Леви передёрнуло. А ведь раньше подобные простолюдинские замашки казались Леви милыми.       — Должен сказать, — внезапно начал тот, отрезая кусок мяса, — что твоя шутка меня очень позабавила, но не делай так больше.       — И не подумаю, — Леви сложил приборы на тарелку.       «Так тупо я точно больше не обосрусь.»       — Умница. — Зик ядовито улыбнулся. Самодовольно. — Кроме меня у тебя никого нет. Только я могу тебе помочь. Помни об этом.       — О, я об этом никогда не забуду, — отозвался гимнаст как можно более дружелюбно. Зик повёл бровью, прищурившись.       — Язвишь?       — Обещаю.       Судя по расслабившемуся выражению лица, ответ пришёлся ему по душе. Зик облизал губы и продолжил трапезу. О чём он там подумал, Леви не волновало. Главное, он знал, какой был смысл в его клятве.       — Только посмотри на себя. Само спокойствие и покорность.       В чём-то Зик был прав. Леви был спокоен. Внешне. И покорятся и не собирался.       — Хотя можно подумать, что затеял очередную выходку. Знай, если это так, то она будет последней, смекаешь? — Йегер смотрел прямо в глаза. Пристально. Повелительно. Уголки рта опущены. На левой скуле зашлись желваки.       — Надеюсь.       Губы Зика скривись в подобии улыбки.       — Надеешься, что смекаешь?       — Что последней, — коротко обронил Леви. Наблюдая, как Йегер медленно прикрыл глаза, можно было сделать вывод, что именно это он и хотел услышать. Леви сжал кулаки и медленно задышал через нос. Спонсор удовлетворённо выдохнул.       — Можешь же, когда захочешь, — сказал Зик с притворной лаской. — Но это не значит, что я тебя простил. Ты меня очень огорчил. Очень, — повторил он с нажимом. Черты лица, которыми Леви некогда любовался, ожесточились. Белёсые брови съехались к переносице, а ноздри раздулись. Леви поразился стремительным переменам настроения, но тут же одёрнул себя. Давно пора было к ним привыкнуть.       — Я же уже извинился. Чего ещё ты от меня хочешь?       — Свои сожаления можешь себе в жопу засунуть, — отрезал холодно Зик. — Хотя слушать твой дрожащий голосок было непередаваемо. Ты прекрасен, даже когда плачешь, золотко.       Леви затрясло. Он так сильно сжал челюсти, что лицевые мышцы свело. До глубины души возмущённый тем, как Зик ему же перевирал состоявшийся с ним накануне диалог. Да, голос Леви дрожал, но не от слёз, а от злости. Да, глаза слезились, но не от раскаяния, а от того, что он почти не мигал, стараясь взглядом испепелить эту холёную бородатую физиономию. Тошнота сменилась изжогой.       — Чего ещё ты от меня хочешь? — спросил гимнаст, цепляясь за последнюю толику терпения, как утопающий за спасательный круг. Как бы в нём не бушевали эмоции, Леви понимал, что давать им выход в присутствии Йегера чревато, поэтому голос его звучал подавлено и очень тихо.       — Верности, — развалившись в кресле, ответил Зик. Не дожидаясь ответа, он вынул из внутреннего кармана пиджака зажигалку и пачку сигарет, и, смакуя, закурил. Леви вспомнил яркую табличку «У нас не курят». В нос ударило мерзостью курева. В попытке собраться с силами, Леви вдохнул полной грудью. Зря. Сигаретным дымом заволокло не только помещение, но и разум Леви.       — На колени пред тобой упасть? — вспылил он, метая молнии из глаз. Зик хмыкнул.       — Упадёшь. И не раз. Но позже. Сейчас важно другое, — Йегер стряхнул пепел на тарелку. Леви проследил, как крупицы жжёного табака осели в кровь от стейка. Вот, что от него останется, если Зик победит. Пепел и кровь. Медленно подняв взгляд, гимнаст почувствовал как предательски свернулись в страхе поджилки. Он уточнил:       — И что же? Что сейчас важнее всего?       — Один очень влиятельный человек хочет пригласить тебя в одно любопытнейшее место. Если после вашей встречи он останется доволен, то доволен буду я. Доволен я, доволен и ты.       — Твой клиент? — прищурился Леви. Зик кивнул.       — В верном ключе мыслишь, золотко, но пока что это твой клиент, — сказал Йегер. И добавил елейным голосом: — Обслужи его, как следует.       Леви потёр левый глаз. В нём резко защипало. Лопнул кровеносный сосуд.

***

Столица. Тем же вечером

      Припарковав арендованный в каршеринге автомобиль, Эрвин вышёл на стоянку. Огляделся. Виды, мягко говоря, не впечатляли. Обшарпанные многоквартирные дома обнажали тут и там серые панели, газон либо вытоптан, либо выгорел, вдоль тротуаров валялись сырые полусгнившие и свежие окурки, пустые пластиковые бутылки, бумажные стаканы и прочий мусор. Вдруг стало очень неприятно. Многие бы описали это чувство как укол совести. Подобные «инъекции» были Эрвину мало, но знакомы. Отбросив невеселую мысль, он начал приглядываться к плашкам с номерами домов и, найдя нужный, надел кепку, застегнул тёмную спортивную кофту и пошёл к зданию по правую руку.       Квартира, которую он искал, нашлась быстро. Левое крыло, четвертый этаж. Лифт не работал, пришлось подниматься по лестнице. Мягкая подошва кроссовок позволила подняться быстро и бесшумно. Эрвин с лёгкостью перепрыгивал через две ступеньки и уже через мгновения встал у двери с номером 12. Постучал. Ничего. Он постучал снова. Снова ничего. Он постучал сильнее. Тишина. Эрвин зло выдохнул носом. Его план оставаться как можно менее заметным затрещал, как неисправная розетка электричеством. Выругавшись, он забарабанил по двери так, что с косяков посыпалась отделка.       — Да какого хера там хуй принёс? — загрохотал знакомый голос с хрипотцой. Послышались шаркающие шаги.       — Это как посмотреть, — хмыкнул Эрвин и застыл в ожидании.