Неоновая рапсодия

      Эрвин переступил порог своего дома c Леви на руках; первым делом уложил его на постель и повернул на бок, чтобы тот не захлебнулся, если приступ рвоты начнётся снова. Попросил ребят очень аккуратно раздеть его до нижнего белья, а сам бросился в ванную комнату. Там обильно смочил полотенце и, вернувшись к бесчувственному Леви, начал обтирать с головы до ног. Казалось, что голова и руки работали раздельно. Эрвин на автомате смывал грязь с бледной кожи, а в голове бурлил хоас.       Он упрекал себя за то, что посоветовал Леви вести себя как обычно, что оставил без присмотра, что недооценил опасность, за глупость и беспечность, однако среди бури недовольных голосов он отчетливо расслышал один, чистый и звонкий. Он твердил, что всё обойдется, Эрвин успел и сделал всё необходимое и даже больше для спасения Леви; ему лишь следует и дальше сохранять ясность ума и не поддаваться панике. Впервые в жизни Эрвину это давалось исключительно плохо. Синяки и следы рук и пальцев, наиболее отчетливые у горла, запястий и лодыжек, привели Эрвина сначала в состояние шока, затем его обуял ужас, а потом резко накрыла злость.       Эрвин кипел.       Брови нахмурены, челюсти плотно сжаты, губы упрямо сомкнулись в узкую линию, но руками он работал с особой аккуратностью, будто с ледяной скульптурой, которая растает от чрезмерного воздействия. Потоки самообвинений множились, роились, и за этой несмолкающей какофонией Смит не заметил, как к нему приблизился Армин и протянул аптечку. Очевидно, нашёл её где-то в ванной.       — Вот, — сказал он тихо. — Нужно обработать ссадины.       — Да. Точно, — выдавил Эрвин. — Спасибо, Армин.       — Да не за что, — тот слабо улыбнулся.       Звук надрывного вздоха заставил их обменяться встревоженными взглядами. Они одновременно повернулись на стон. Сомнений не оставалось — Леви становилось хуже. Он дышал через рот, губы пересохли, а на лбу снова выступила испарина.       — Армин, иди, — скомандовал Эрвин. Тот выпрямился и подошёл к двери, и Эрвин его окликнул:       — Подождите меня в гостиной, хорошо?       — Угу.       — Если в дверь позвонят, откройте. Это Ханджи. Она врач.       Кивнув, Армин ушёл к Жану. Эрвин взял ладонь Леви в свою и прошептал:       — Держись…       Время тянулось, будто его привычное хлесткое течение сжижилось и превратилось в желе. Эрвин уже взялся за антисептик, а подруги всё ещё не было. Только когда он обработал Леви содранные колени, в квартире раздался требовательный долгий звонок в дверь.       Ханджи вихрем влетела в спальню, проигнорировав ошарашенных парней.       — Где? — не здороваясь, сразу перешла к делу. Одежда мятая, волосы растрепаны, очки набекрень, а в глазах огонь. От такого настроя Эрвин облегчённо выдохнул.       — Ханджи, — встал, уступая место, — помоги ему.       Та смерила его осуждающим «ты задержан в развитии или просто глупый?» взглядом.       — А для чего ещё я неслась через весь город? — скинула лёгкий кардиган, бросив его на пол, и подошла вплотную к Леви в тусклом свете торшера.       — Прости, плохо соображаю, — прохрипел чуть слышно Эрвин.       — Что случилось? — Ханджи приставила два пальца к сонной артерии Леви и уставилась на наручные часы.       — Точно неизвестно. Его нашли в таком состоянии.       — Ясно, — всё ещё считая пульс, ответила та. Эрвин присел на корточки рядом с кроватью и, едва переплетаясь кончиками пальцев с Леви, влажно тянул воздух через нос. Ханджи убрала руку от шеи. Выражение её лица осталось озадаченно-недовольным.       — Насколько всё плохо? — Эрвин перевёл взгляд на неё.       — Пока непонятно, — Ханди распахнула кожаный саквояж и вынула стетоскоп. — Без анализа крови я мало что могу предположить, но попробую стабилизировать его.       Ханджи вставила оливы в уши и приложила головку к оголённой груди. Прислушалась. Эрвин скользнул взглядом с лица Ханджи по стетоскопу к Леви. Тот, почти не дыша, тряпичной куклой лежал в позе, в которую Смит его уложил. Зрелище приносило Эрвину физическую боль. Кулаки сжались сами собой.       — Ты можешь его провести? Анализ?       — Как только закончу, возьму пробу и поеду в клинику. Но пока меня нет, за ним должен кто-то присмотреть.       — Я могу. — В голосе Эрвина горела решимость.       — Кто-то с медицинским образованием, — Ханджи сняла стетоскоп и положила на постель. По её лицу невозможно было сказать, довольна ли она осталась показателями. Следом достала из кейса фонарик и посветила Леви в глаза. Эрвин тем временем прикинул варианты тех, кого можно было позвать. Долго думать не пришлось.       — Я позвоню Моблиту, — сказал он.       Ханджи метнула на него пронзительный взгляд. Короткий такой, длиной в бесконечность, а потом отрезала:       — Нет.       — Почему?       — Он не врач, а тату мастер. — Фонарик отложила к стетоскопу. Ханджи принялась за опухшую лодыжку, пробубнив: «Возможно, перелом. Нужен рентген». Эрвин поднялся и, взяв подругу за запястье, изложил свои мысли.       — Тату мастер с медицинским образованием. Вызывать постороннего опасно, а Моблит не только с иглами управляется, но будет знать что делать.       — Ладно, — выдохнула Ханджи. — Звони. Я продиктую рекомендации. А теперь брысь. Мешаешь.       Ханджи была права. Ему стоило выйти и позволить ей заняться делом. В конце концов, Леви под её дотошным присмотром. Эрвин посмотрел на Леви ещё раз и вышел из спальни.       За дверью он остановился и потёр переносицу. Руки не слушались — занемели, а шею жгло от перенапряжения. Все чувства будто затупились, но он ощутил на себе чужой немигающий взгляд. Две пары глаз обеспокоенно приковались к нему с немым вопросом. По Жану было видно, что он не знал что сказать. Армин же хотел заговорить, но что-то его останавливало, потому молчал. Страх в их взгляде показался Эрвину до коликов в груди знакомым. И от страха ему было известно одно лекарство.       Не говоря ни слова, он направился в зону кухни и распахнул один из шкафчиков. В тёплом свете ярко блеснула начатая бутылка виски. Эрвин достал её и три бокала. Разлил и, прихватив «успокоительное» с собой, отнёс ребятам. Армин отпил немного и зажмурился, Жан опрокинул свой залпом. Эрвин последовал его примеру.       — П-профессор Смит, — нерешительно заговорил раскрасневшийся Жан, — что нам теперь делать? Что дальше?       Эрвин слабо улыбнулся.       — Ехать домой.       — Но как же мы его оставим? — Жан всплеснул руками, чуть не заехав бокалом Армину по лицу. — Надо же помочь!       Армин забрал пустой бокал у Жана и вместе со своим, едва тронутым, отставил в сторону.       — Вы уже помогли, — Эрвин налил себе вторую порцию. — Я серьёзно. Всё, зависящее от вас, вы уже сделали. Об остальном позабочусь я.       — Но?.. — Жан не успел и рта раскрыть, как Эрвин сейчас же прервал ещё не начавшуюся эмоциональную речь.       — Никаких возражений, — отрезал он. — Езжайте домой и хорошенько отоспитесь. Я дам вам знать, если что-то изменится. Договорились?       Ледяные профессорские глаза сканировали чужие лица на предмет понимания изложенного. Жан плотно сомкнул губы, уголки рта опущены: он был не согласен, но возражать не стал. Ссутулившись, он упёрся локтями в колени, ладонями закрыл уши и уставился в одну точку перед собой. Армин склонился над ним, глянув на Эрвина. Тот заметил их непривычное взаимодействие, но воздержался от вопросов и комментариев. Армин придвинулся плотнее к Жану, прислонился и погладил по плечу.       — С твоим другом будет всё хорошо. Профессор Смит прав, нам в самом деле лучше уйти.       Жан медленно выпрямился, взял Армина за руку, переплетая пальцы, и печально кивнул.       — Вот и отлично, — заключил Эрвин и осушил второй бокал виски. Ребята поднялись, Жан надел свою косуху, Армин — пиджак, и поспешили к выходу. У дверей Жан остановился.       — Спасибо, Эрвин.       — Идите уже, — слабо улыбнулся тот в ответ.       — До свидания. — Армин махнул рукой на прощание.       Дверь отворилась, Армин уже вышел за пределы квартиры, как внезапно Эрвин позвал:       — Жан!       Тот обернулся.       — Никому ни слова, ясно?       Кивок, и дверь захлопнулась.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       В крошечной гостиной Эрвина, которая служила ему и кухней, и офисом, и лаунджем с объемным диваном, похожим скорее на форт из подушек, раздавался теперь только ритмичный стук настенных часов. Из спальни доносились приглушённые звуки шагов и шуршания. Сам Эрвин, сидя на полу у дивана, массировал лоб. Мигрень стала признаком пережитого стресса при внешнем хладнокровии. Он не мог до конца понять успокаивало ли его тиканье или наоборот раздражало. Рука, держащая пустой бокал виски, непроизвольно сжалась, и ладонь вспыхнула острой болью. Только это заставило его отвлечься; мысли занимал Леви, которого он принёс к себе домой. Эрвин вспомнил, что должен был сделать.       Поднявшись, он взял остатки виски и направился снова на кухню. У раковины он вынул кусок стекла из раны бросил в раковину. Осмотрел порез. Глубокий. Но боли почему-то он не чувствовал. Болело не так, как должно было. Недолго думая, плеснул алкоголя на руку и приглушённо рыкнул. Защипало как сука. Первоначальный шок от жжения прошёл, и Эрвин обмотал руку чистым посудным полотенцем. Решил, что покажет руку Ханджи после того, как позвонит Моблиту.       Здоровой рукой нашарив в кармане мобильник, Эрвин быстро нашёл контакт старого приятеля и без колебаний, несмотря на поздний час, нажал кнопку вызова.

***

      Голоса.       Леви слышал голоса. Много голосов. Они появлялись то по одному, то все сразу. Разные. Мужские, женские, смутно знакомые и те, что он слышал впервые. Они гудели, шипели, рычали, звенели. Низко и высоко, то тихо, то громко. Своим звучанием, хаотично наложенным друг на друга, они вызывали нестерпимую муку. Какофония голосов сводила с ума. Она была до того бессмысленна и беспорядочна, будто композитор этого сраного произведения вместо того, чтобы чётко прописывать ноты на партитурах, макнул кисть в краску и хуярил по бумаге как душа ляжет. Хотелось кричать, чтобы заглушить их раз и навсегда, но как только Леви открывал рот, нижнюю челюсть сводило спазмом, и он мог только надрывно хрипеть. Ощущение, что чья-то жирная рука сжимает горло, только усубляло и без того безнадёжное положение. Леви был готов наизнанку вывернуться, лишь бы это прекратилось, однако тело и так выворачивало во все стороны. Как, собственно, и желудок. Как и виски, куда, казалось, придавили дрель, потому что было чувство, что ещё немного и полчерепа отлетит нахуй за пределы атмосферы.       Однако, каким-то чудом среди всей этой ярмарки мук и безумия, Леви расслышал тихое «держись», и боль ушла на второй план. Теперь она не была бесконтрольной. Она больше не владела Леви. Он завладел ей. Впитал её и подчинил. Леви всё ещё чувствовал эту боль, но теперь она не управляла им. Леви вдруг понял, что голоса, терзавшие его — нереальные, это всё не взаправду, и в тот момент, когда ему стало легче, где-то в сгибе локтя разгорелась другая боль. Истерзанный, Леви чуть не взвыл. Его тело не было готово перенести больше того, что он уже пережил. Его снова вырвало. Леви чувствовал липкость и запах рвоты, снова захотелось блевать. От осознания грязи, которою он наворотил, стало мерзко от себя самого, но внезапное ощущение влажной прохлады на лице заставило притормозить на секунду с самокритикой: кто-то вытер ему лицо влажной тряпкой. Это было приятно.       Желудок больше не протестовал, сгиб локтя не ныл, а всеобщая боль начала медленно угасать. Спазмы стали более редкими и менее интенсивными, пока совсем не сошли на нет. Тело расслабилось, и Леви провалился в сон…       Сколько он проспал неизвестно, но когда проснулся, то увидел ни с чем несравнимое зрелище, которое вмиг его отрезвило.       — И что делать? — наклонив голову набок, тихо проговорил Леви, глядя на Эрвина. — Плакать? Смеяться? Дрочить?