Неоновая рапсодия

      Веки с трудом распахнулись. По ощущениям каждая клетка тела стала килограмма на три тяжелее, поэтому пробуждение далось с трудом. Леви не без усилий вынырнул из сна и заставил себя очнуться. Вялый, уставший, будто отскакал на полотнах двухчасовую программу без перерыва, он моргнул пару раз и снова закрыл глаза, но не потому что хотел опять провалиться в дрёму, а из-за ослепительно яркого света. Сетчатку словно лезвием полоснуло. Не размыкая век, Леви прислушался к ощущениям в теле.       Из приятного — оказалось, что боль ушла, а сам он был в тепле. Постель сухая, приятная к коже, а матрац подозрительно удобный. Тут-то его и шарахнуло осознание, что что-то не сходится. Это не его лофт.       Солнце с утра оказалось не там, где обычно (окна его спальни выходят на запад), а постель необычайно мягкая, совсем не похожая на кресло, в котором Леви часто засыпал.       Глаза широко распахнулись в испуге. Сердце сжалось, ладони и ступни похолодели: от них отлила кровь. Тело отреагировало инстинктивно, готовясь то ли к побегу, то ли к драке. Леви резко подскочил и тут же об этом пожалел. Виски запульсировали, затошнило, а перед глазами закружились тёмные пятна, смазывая очертания окружения, но хуже всего была резкая боль в лодыжке.       Сложившись пополам, Леви одной рукой схватился за голову, другой, — чтобы не потерять равновесие и не упасть, — за тумбочку. Лодыжка болела, как блядская сука, будто в пятку в упор шмальнули из обреза. Поток грязной брани уже был готов разразиться в тишине, но где-то за пределами комнаты, где скрючился Леви, заиграла музыка, а вслед за ней кто-то начал подпевать звучавшей песне, тихо так, но всё ещё различимо. Леви поднял голову и увидел в проёме двери следующую картину маслом: — Если ты хочешь, Замутим этой ночью. Я знаю очень точно, Нам нужно это срочно-а-а…       Эврин, в трусах и в розовом свитшоте с принтом Hello Kitty на груди (комбо — огонь) поправил очки в тёмной оправе и, судя по всему, принялся готовить завтрак. Он достал из шкафчика чашки-кружки, пустил воду краном, закинул посудное полотенце на плечо и продолжил подпевать. Делал это он, мягко говоря, не очень: в ноты не попадал, а тон был слишком высок для его низкого голоса. Леви невольно вспомнил Кенни, который любил подвывать песням по радио, пока вёл машину.       — Если ты хочешь, Давай поставим точку. Целую тебя в мочку Волк-одиночка-а-а…       На последней строчке Эрвин повернулся к холодильнику передом, к Леви задом и наклонился. Искра-буря-безумие. Раскосые глаза округлились от удивления — Леви видел всё. Как тут не увидеть, когда плавки настолько плотно облегали мускулистый зад. Сочный мускулистый зад. Гимнаст потерял дал речи, почувствовал как в горле пересохло, ещё чуть-чуть, и он бы глаза протёр, как в мультике, чтобы поверить, что это происходит наяву. Подумал, что этот импровизированный комично-эротичный перформанс теперь точно ни за что не забыть. Эрвин тем временем поставил на огонь сковородку, налил в неё масла, и начал пританцовывать, качая бёдрами. Леви сглотнул.       — И что делать? — наклонив голову набок, тихо проговорил он. — Плакать? Смеяться? Дрочить?       Ноль внимания.       Смит, увлечённый готовкой, выложил на сковороду бекон и принялся шумно взбивать яйца в миске, будто был в квартире совсем один и чужое присутствие его ничуть не смущало.       «Думает, что я ещё сплю», — подумал Леви, не отрывая взгляда от «танцора диско». Но он уже проснулся, и ему не терпелось узнать, что, чёрт возьми, происходит. Прикрыв веки на секунду, Леви сделал глубокий вздох. Оцепенение, вызванное задницей Эрвина, его нелепым розовым свитшотом и неуклюжими танцами, растворилось. Ему на смену пришла решительность допросить Смита.       — Эй, Эрвин! — позвал Леви и сделал шаг вперёд, но тут же оглянулся. Что-то тянуло руку назад. В этот момент он понял, что находится под капельницей. Слишком много всего произошло одномоментно, что даже не заметил трубки, ведущей от резервуара до вены в сгибе локтя.       — Леви! — раздался голос Эрвина.       Леви отвлёкся от системы и перевёл взгляд на него. Тот сиял, широко улыбаясь.       — Ты проснулся, — Эрвин отставил миску со взбитыми яйцами в сторону. — Доброе утро!       — Ага, — буркнул Леви, выдернул иглу из вены и, согнув руку в локте, поковылял на кухню. Расстояние в один метр показалось сотней, выстланной битым стеклом. Опухшая лодыжка отзывалась острой болью при каждом шаге. Не хватало ещё пиздануться у Смита на глазах. Леви всегда гордо держал голову, мастерски уворачиваясь от ситуаций, которые как-то могли бы пошатнуть уровень его крутости в чужих глазах, но, ёб вашу мать, почему, ну почему Эрвин Смит каждый раз был тут как тут, чтобы засвидетельствовать, как Леви с размаху ныряет жопой глубоко в лужу?.. Бесит.       Эрвин же за ним внимательно наблюдал. Он больше не улыбался. Воздух вокруг него будто сгустился и потяжелел. Леви, часто полагающийся на чутьё, сразу это понял, поэтому ближе подходить не стал. Так и остался у дверного проёма, едва преодолев три шага. Взгляды встретились. Серьёзный — Леви и суровый — Эрвина. По тому, как у того чуть дрогнули желваки на скулах, Леви понял, что Смит недоволен. А по комнате всё так же порхала весёленькая мелодия про ночку и волка одиночку.       — Что это за место? — спросил Леви, оглядывая комнату.       — Мой дом.       Первое впечатление, сформированное беглым обзором помещения, сменилось другим, более осознанным. Так вот как выглядит его дом. Крохотная квартирка отличалась от огромных hi-tech апартаментов Леви. Даже не размерами, нет, и не цветовой гаммой, а атмосферой. Здесь было уютно и тепло: много дерева, много книг — как новых так и старинных изданий, объёмный диван, цветастый ковёр на полу, рабочий стол, тоже деревянный, и лампа с зелёным абажуром, как в библиотеке. Эрвин даже искусственный камин умудрился впихнуть в свою коробку. Не хватало только пледов и мурчащего котейки для полноты картины. Всё это можно было свести к простому слову, истинное значение которого Леви давно позабыл — «домашний уют». Разительный контраст эрвиного дома с холодностью тонов и пустой роскошью лофта заставил призадуматься о жизненных приоритетах.       — Что произошло? — Леви заговорил, отмахнувшись от непрошенных сравнений.       — Это мне ещё предстоит выяснить, — Эрвин скрестил руки на груди. На его правую ладонь была наложена стерильная повязка. — Ты что-нибудь помнишь? — уточнил он как бы между прочим. Леви поджал губы. В памяти всплыли образы, обрывки фраз, крики и боль. Фрагменты были обрывочны и хаотичны, не сложить в единое целое.       — Смутно… — Леви покачал головой. — Не помню… Не знаю…       Эрвин вздохнул, снял очки и потёр переносицу.       — Может оно и к лучшему. Скажи, если что-то вспомнишь. Важна любая деталь.       Леви снова тихо «угукнул», рассматривая повязку, и нахмурился, не совсем понимая, как так вышло, что сам он еле ходит, лежал под капельницей, а у Эрвина рука забинтована. Связано ли это?       — Как себя чувствуешь?       — Как будто мной поле пахали, — угрюмо заметил гимнаст. Стоять становилось всё тяжелее, больная лодыжка ноюще пульсировала. Он перенёс вес на здоровую ногу и облегчённо прикрыл веки.       — Ханджи тебя подлатала, — сообщил Эрвин, словно предвидя логичный вопрос. От него не укрылись тщетные старания Леви стоять прямо. — Но нам всё равно нужно в травм пункт. Проверить твою ногу.       Сопротивляться было бессмысленно. Леви и впрямь требовалась консультация специалиста. К вывихам и ушибам он привык, но на сей раз боялся, что нога серьёзно повреждена и рентген в таком случае не помешал бы.       — Мгм, — кивнул он в ответ на заявление; безоговорочный тон Смита ясно дал понять, что то было не предложение, а своего рода приказ.       — Есть хочешь? Или, может, воды?       — Помыться хочу. Где тут ванная?       — Там, — Эрвин кивком указал в сторону спальни и, окинув Леви оценивающим взглядом, добавил: — Помочь?       Тот вскинул руку, словно отталкивая.       — Я сам.       — Хорошо. Если что-то понадобиться, скажи.       Не проронив ни слова, Леви повернулся и поковылял в смежную со спальней ванную комнату. Он не успел уйти далеко: едва переступил порог ванной, как внезапно остановился.       — Эрвин! — позвал он.       Смит откликнулся моментально, будто только этого и ждал.       — Да, что такое?       — У тебя бекон горит, — сообщил Леви и захлопнул дверь. За спиной раздалось удивлённо-недовольное: «Твою ж!..»

***

      Благословенен будь тот, кто придумал ванны.       Леви предпочитал душ. Это и быстрее, и воду экономит, и бодрит, но именно в этот момент гимнаст был рад именно горячей ванне. Стянув с себя парашюты-боксеры (размер с потрохами выдавал владельца — без сомнений они принадлежали Эрвину), Леви закупорил сливное отверстие, пустил воду, настроив подходящую температуру, и залез, не дожидаясь, пока ванна полностью наберётся. Уровень воды постепенно поднимался, с ним поднималась и температура, и по мере того, как Леви погружался в тепло, его тело всё больше расслаблялось.       Он устроился поудобнее и свесил больную ногу за бортик. В таком положении было даже удобней. Шум льющейся воды успокаивал, а маленькое, слабо освещённое пространство давало ощущение защищённости. По телу разлилось горячее, приятное утомление. Хорошо было просто так лежать и ни о чём не думать. Леви позволил себе забыться и погрузиться в приятную негу, пока кожа на пальцах не сморщилась.       Он нырнул и остался под водой.       Наружу не хотелось. Вынырнуть — значило выйти из ванной, а там ждал Эрвин, ждали проблемы и все дрова, которые Леви так «хорошо» нарубил, что щепки до сих пор рикошетом летели и унизительно прописывали чапалах, стоило только зазеваться. Кислород заканчивался, Леви начал задыхаться, лёгкие жгло, он ухватился за бортики и вытянул себя на поверхность. Именно в тот момент он отчётливо вспомнил, как чужие потные руки сомкнулись на горле. Вода расплескалась, Леви хватал ртом воздух, царапая шею в попытке ослабить чужой захват на горле, но не выходило. Он закашлялся, нахлебавшись воды. Что бы он ни делал, жирные пальцы давили под кадыком, не давая дышать. Леви брыкался, истошно хрипя и пытаясь высвободиться. Шум не остался незамеченным. Не прошло и секунды, как дверь резко распахнулась, и в комнату влетел Эрвин.       — Леви? Что такое? — в голосе — отчаяние, смешанное с ужасом. — Что случилось?       Тот не отвечал, даже не реагировал, казалось, что тело его было здесь, а сам он снова «там», в том страшном месте, откуда выбрался ценой собственного здоровья. Царапая шею, Леви продолжал кашлять и отплёвываться мыльной водой. У Эрвина по позвоночнику пробежали мурашки: он не видел ничего более жуткого. Действовать было необходимо немедленно и не позволить Леви травмировать самого себя ещё сильней. Он и без того был похож на гнилое яблоко — весь в синяках и ссадинах. Эрвин упал на колени и попытался перехватить руки Леви за запястья.       — Не подходи! — взревел тот. — Не трогай! — и зашёлся в новом приступе кашля.       — Леви, — позвал Эрвин громче. — Прекрати!       — Я сказал, не трогай!       Крепко ухватиться не выходило, ладони скользили по влажной коже, да и Леви выкручивался так, будто от этого зависела его жизнь. Ко всему прочему, он умудрился облить Эрвина, и что было более досадным для последнего, — забрызгать очки, так что попытка остановить паническую атаку стала похожа на детское размахивание руками в шуточной драке.       — Да уймись же ты! — рыкнул Эрвин и сильнее сдавил чудом пойманное запястье.       — ОТЪЕБИСЬ! — взревел Леви и точным ударом свободной руки двинул Эрвину в глаз.       Хватка моментально ослабла, запястье отпустили, и Леви, почувствовав свободу, отпрянул, задыхаясь. Теперь, когда его ничего не сковывало, он смог нормально открыть глаза и рассмотреть нападавшего, но вместо него Леви увидел Эрвина, закрывшего ладонью лицо. Осознание содеянного обрушилось лавиной стыда. Он его не увидел. Он его не услышал. Не узнал. Леви был уверен, что слышал влажное хрипение свинорылого и крики Ловоффа. Как он мог его не узнать? Это же…       — …Эрвин?.. — выдавил Леви едва слышно.       Тот поднял руку в ответ, мол, «всё в порядке, подожди», и тяжело дышал. Другой руки от лица он не отнимал. Отбросив смущение, даже не задумываясь о том, что он голый, Леви выкарабкался из ванны, — больная лодыжка пульсировала так, будто отрастила собственное сердце, — и сел на холодный кафельный пол напротив Эрвина. Тот не двигался, так и застыл в одной позе, — жопой в луже, — удерживая очки на переносице.       — Эрвин?       — Всё нормально. Я нормально.       Сдавленный голос говорил об обратном.       — Эрвин, прости, — Леви протянул к нему руку, но дотронуться не решился.       — Ничего страшного, забудь. Это вышло случайно.       — Прости меня.       — Всё нормально, правда, — Эрвин убрал руку от лица и слабо улыбнулся. Зрелище было жутким. Леви ударом сломал очки: левая линза треснула, а сам мост надломился у носоупора и оцарапал кожу, в ранке начали скапливаться алые бисеринки крови. И при всём при этом Эрвин продолжал вымученно улыбаться.       — Как твой глаз? — голос Леви дрожал от страха — он одновременно жаждал и боялся услышать ответ.       — Болит.       Леви сглотнул.       — Туда попало стекло?       — Не знаю, — пожал плечами Эрвин, — вроде нет.       — Дай, я посмотрю.       Эрвин чуть подался вперёд, Леви потянулся навстречу. Впервые после той ночи его лицо было настолько близко. Так близко, что Леви почувствовал на себе чужое дыхание. Малодушно обрадовавшись, что Эрвин не может видеть его тронутые румянцем щёки, он очень осторожно, лёгким движением, ухватился за место соединения оправы и дужек и потянул на себя. И облегчённо выдохнул. На первый взгляд всё было в порядке.       — Посмотри на меня, — попросил Леви. — Вдруг в глазу осколок, а ты не чувствуешь.       — Смотрю, — сказал Эрвин, и их взгляды встретились. Смотрел Смит уже по-другому. Его взор изменился. Он стал таким глубоким и обволакивающим, что Леви почувствовал себя голым, и речь шла не о наготе. Понимающий взгляд умных глаз зрел в само сердце…       — Эй! Ты чего уставился? — рыкнул он сердито, осознавая свою неготовность к подобному. — Другой глаз подправить?       — Благодарю, — хохотнул Эрвин, — но на сегодня, пожалуй, достаточно. Ну что? Есть там осколок, нет?       — Ну-ка, давай на свет.       Взяв Эрвина за лицо, Леви крутил его головой, чтобы удостовериться, что не навредил ещё больше, чем уже успел. Осколков не было, о чём гимнаст и сообщил, сказав: «порядок». Эрвин взял в руки сломанные очки и с грустью на них взглянул.       — Дорогие? — уточнил Леви. В его голосе плескалось сожаление с частичкой вины.       — Ценные, — Эрвин криво улыбнулся. — Отцовские.       Раздалось тихое: «блядь!», а потом обычным голосом: — Эрвин, прости.       Тот положил ему руку на плечо и погладил большим пальцем. Друзей так не касаются. У Леви сердце ёкнуло, когда он ощутил тепло эрвиновой ладони. На ум и так часто приходило сравнение с котом, а сейчас тем более: показалось, что температура его тела была не менее тридцати восьми градусов, такой горячей ощущалась его рука. Атмосфера в комнате изменилась. В воздухе повисла хрупкость момента, будто всё вокруг сменило свою природу и стало воздушным, сотканным из легчайшего хрусталя, — одно неверное движение и всё рухнет. И в этой уязвимой тишине гармонично зазвучал низкий бархатный голос:       — Леви, не извиняйся. Всё правда нормально, — слабая улыбка замерцала на губах Эрвина. — Ты не сделал ничего плохого. Чёрт с ними, с очками. Отдам мастеру, там починят.       — Уверен? — Леви не отрывал от него взгляда.       — Абсолютно. Давай помогу подняться, — Эрвин встал и протянул распахнутую ладонь. Леви подумал, раз ситуация улажена, то больше сказать ему нечего, по крайней мере сейчас, поэтому встал сначала на колени и, ухватившись за предплечье Эрвина, поднялся. Как бы он ни старался не тревожить больную лодыжку, не вышло. Эрвин сделал вид, что не видел, как Леви зажмурился.       — Закончил? — уточнил он, глянув Леви за плечо.       — Почти, — ответил тот. — Ещё ополоснусь напоследок.       — Тогда я тебя оставлю. Только мокрое сниму.       — Угу, — выдавил Леви, растерянный. Эрвин, не говоря больше ни слова, отошёл к раковине, у которой стояла корзина для грязного белья, стянул с себя влажную кофту, носки и трусы, и кинул на крышку.       Очертания мускулистого тела манили оценить их, припечататься, скользить по ним томно и медленно, но Леви отвёл взгляд. Вдруг стало как-то неловко. Эрвин тем временем накинул халат и направился на выход, захватив то, что осталось от очков. В дверях он оглянулся и посмотрел на Леви. Взгляд ледяных глаз изучающе поднялся от пят до чёрной макушки. Пока Эрвин рассматривал его, Леви изучал Смита, точнее выражение его лица. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Эрвин был зол: губы поджаты, взгляд исподлобья, а на скулах дрогнули желваки.       — Позавтракаем где-нибудь, а потом в травмпункт? — предложил он удивительно спокойно. Уголки губ дёрнулись в подобии улыбки. Леви кивнул, и Эрвин вышел, захлопнув за собой дверь.       Оставшись наедине с остывающей ванной, гимнаст сделал глубокий вздох, прикрыв веки. Слишком много произошло за последний час, что голова начала трещать по швам. Леви помассировал виски. То же сделало и его отражение в зеркале. Заметив движение, Леви оглянулся, увидел себя и не узнал.       «Неужели это я?» — подумал он, рассматривая отражение. Тот парень за стеклом был бледной копией того, кем Леви себя считал. «Вот каким я стал? Вот каким позволил себя сделать?». Отражение нахмурилось вслед за Леви, но он этого не заметил, потому что, как заворожённый глядел на ошейник из отметин чужих пальцев. Он уже принял синюшный оттенок с багровыми кровоподтёками, а дальше по всему телу, словно в дополнение, праздничной гирляндой растянулись синяки и ссадины. Леви понимал, что заплатил малой кровью за побег, но увидеть себя такого — измученного, изломанного, — стало сильным ударом. Игнорируя боль в ноге, Леви рухнул на пол и закрыл лицо руками. Хорошо, что Эрвин вышел.