Неоновая рапсодия

      На лестничной площадке раздавались голоса — бодрый Эрвина и женский, очень энергичный, который, по всей видимости, принадлежал Ханджи. В квартире же, — контрастно, будто невидимая рука повернула рычаг громкости на минимум, даже белого шума не осталось, — слышно было только лёгкое гудение холодильника. Донёсся звук прокручиваемого ключа, затем дверь отворилась, и вошли двое.       — …сказали оставить поле незаполненным, а этот гений взял и «хорошо» написал-аха-ха-ха-ХААА… — смех Ханджи потух, как только она увидела Моблита.       Немая сцена.       Стоп-кадр в раскадровке.       Эрвин, держащий бумажный пакет с продуктами, вскинул брови. Ключи всё ещё позвякивали в его руке. Ханджи таращилась на Моблита, костыли, что она держала, норовили выпасть из её слабеющего захвата, как, впрочем, и второй пакет с неизвестным содержимым. Моблит глядел на Ханджи. Он не шевелился, будто боялся спугнуть. Его красноречивый взгляд выражал чувства, переливающиеся спектром от тоски до восхищения, но отчетливей всего была заметна сдерживаемая радость; так послушный пёс смотрит на хозяина после того, как тот возвращается из долгой поездки. Леви тоже не двигался. Его взгляд изучающе скользил от одного вошедшего к другому. Эрвин выглядел удивлённым, а Моблит с Ханджи — словно их целующимися в кладовке застукали: её щёки пылали, а глаза так и норовили выпасть из орбит от страха, у него же вид — смущённый, но цветущий.       — Здравствуй, Моблит! — первым тишину нарушил Смит. На его измождённом лице появилась добрая улыбка. В оседающих на город сумерках он выглядел старше. Вот что с человеком делает недосып, приправленный всепроникающей жарой.       — Привет, — небрежно махнув рукой в знак приветствия, Моблит наконец-то смог оторвать глаза от Ханджи и устремил внимание на хозяина квартиры.       — Не ожидал тебя так скоро увидеть, — Эрвин прошёл на кухню и поставил пакет на столешницу у раковины. — Что-то случилось?       — И да, и нет. Я звонил спросить, — сказал Моблит, снова глядя на Ханджи. — Не дозвонился.       — В самом деле? Надо же, я не слышал, — сунув руку в карман шорт, Эрвин вынул телефон и посмотрел на экран. — Хм. В самом деле.       — В общем, это самое… — в разговор вклинилась Ханджи, её голос трясся, а бегающий взгляд останавливался на чём угодно, только не на Моблите. Своим видом она давала понять, что ей неуютно и хочется поскорее слинять. — Вот, короче, твои костыли, Леви. Пользуйся на здоровье. Ой! Чё я такое несу. Язык мой — враг мой. Я того этого… мешать не буду, пойду я, короче.       Леви, до того момента молча наблюдавший, перехватил костыли и аккуратно положил на пол рядом с собой, а Ханджи рванула к двери. Складывалось впечатление, что она призрака увидела, а не давнего друга: вся как-то побелела, волосы выглядели ещё более растрёпанными, чем в прошлый раз, а глаза ещё безумней, словно она кокса нюхнула. Леви такой взгляд часто в клубах, где выступал, видел. Глаза шальные и остатки белого порошка, размазанного у ноздрей.       — Ханджи, — позвал Эрвин. — Пакет!       Та ударила себя по лбу.       — Ой! Да. Точно, — передала сумку Эрвину, и снова направилась на выход, но ей помешали.       — Погоди! — Моблит поймал её за руку. Ханджи остановилась, но не повернулась. — Давай поговорим.       — В самом деле, — его поддержал Эрвин, — спешить некуда. Оставайся. Сейчас и пицца приедет, поужинаем все вместе.       — Да я не голодная, — бросила та в ответ, и в тот же миг, словно в насмешку над собой, она издала протяжный гулкий звук, точнее не она, а её живот.       Эрвин отвернулся, скрывая еле сдерживаемую улыбку, Леви наоборот открыто ухмыльнулся, позабавленный ситуацией, Ханджи закрыла лицо свободной ладонью, и только Моблит никак не отреагировал. Гимнаст окинул его любопытным взглядом, интересуясь, проигнорировал ли тот рыкоподобное урчание или же правда не заметил. Да оно и не важно было. Важно было то, что он так же держал её за руку, а Ханджи, хоть и не повернулась, больше не спешила улизнуть.       — Присаживайся, — Эрвин выдвинул свободный стул. — Что тебе налить?       — Яду, — Ханджи сдалась и села на предложенное место. Сдвинув очки на лоб, принялась тереть глаза, пошутила угрюмо: — Взболтать, но не смешивать.       — Чай подойдёт? — уточнил хозяин квартиры, выкладывая содержимое пакета с продуктами на столешницу: яйца, бекон, молоко, сок, охлаждённые шницели, листовую зелень и прочее всякое съестное. Шутку чёрного юмора он либо не оценил, либо пропустил мимо ушей.       — Годится, — выдохнула Ханджи.       — У меня только чёрный, нормально?       — Лей, — махнула рукой, мол, «мне этот мир уже абсолютно понятен», и раз уж есть только чёрный, будет давиться им.       Разобравшись с едой, разложив её по полочкам в холодильнике и по шкафчикам, Эрвин обернулся и глазами поискал второй пакет.       — Моблит, займёшься? — попросил он друга, кивая на чайник. — Я пока сумки разберу.       — Конечно, — тот поднялся и в очередной раз принялся хозяйничать на кухне. Ханджи и Леви переглянулись. Установилась незримая молчаливая связь, понимание друг друга без объяснений. Возможно, Леви понимал Ханджи чуть больше, чем она его, ведь его поведение нельзя было истолковать так однозначно, как её, но всё же, это не отменяло того чувства сопереживания, которое возникло не без удивления последнего.       Выглядела Ханджи хуже, чем в прошлый раз, когда они все вместе, не считая Моблита, лакомились десертами в его кафе. Она похудела. Пышные рукава лёгкого платья пугали пустотой: и без того худые руки потеряли в объеме и превратились в нитки, а ключицы, которые так выигрышно демонстрировало декольте, стали острее. Лицо осунулось и походило на восковую маску. Что же с ней случилось, ведь прошло не так много времени с их знакомства? Тонкие женские губы скривились нервной улыбкой. Ханджи заговорила, но при этом не издала ни звука. Леви прочёл по губам: «Всё нормально?», на что крепко моргнул, обозначая положительный ответ.       — Давно сидите? — бархатный и глубокий голос Эрвина раздался внезапно и слишком громко, для того, кто погряз в невесёлых думах.       — Не знаю, час, наверное? — Моблит, возившийся с чашками и чаем, пожал плечами. — Леви?       — Ага, — лёгкий кивок, — с час где-то, — сказал Леви, зависнув на секунду.       — О чём беседовали?       — Да так, о всяком, — Моблит напустил тумана. Он глянул на Леви, уголок губ заговорчески поднялся. Леви преисполнился чувством солидарности. И благодарности. Эрвину не полагалось знать всё и обо всём, и уж тем более о том, что они, как бабки — сплетницы все кости ему перемыли.       Спёртым воздухом в квартире повисло молчание. Моблит продолжал возиться с чаем, Эрвин шуршал, пытаясь найти что-то на дне пакета, а Ханджи старательно прикидывалась ветошью, но получалось у неё, мягко говоря, не очень, — пройди мимо духовой оркестр, ему бы не удалось переключить внимание на себя, потому что Ханджи закачала ногой и принялась грызть ноготь на большом пальце. Глядя на это, Леви почувствовал, как недавно съеденный кекс запросился наружу. Полный омерзения, он отвёл взгляд и целенаправленно уставился в одну точку, лишь бы снова не смотреть на любительницу обсасывать грязные пальцы.       Внезапно, будто из ниоткуда, в поле зрения возникла рука, протягивающая что-то. Леви сначала и не сообразил, что это Эрвин хотел отдать ему что-то. Этим что-то оказались коробочка и картонный конверт. Догадываясь, что это, Леви принял предметы, а Смит, не дожидаясь благодарности, уже направился к рабочему столу. Убедившись, что Эрвин скрылся за книжным стеллажом, разделявшим зону кухни и гостиной, (Леви проводил широкую спину взглядом) он посмотрел на врученное: новый смартфон и сим-карта. «Угадал», — обрадовался он и сейчас же задумался. Ещё раз взглянул на всех изучающе. Вывод напрашивался сам: ещё не время, лучше заняться телефоном позже, и Леви аккуратно потянулся к стеллажу и положил устройство с картой на полку, где было посвободней. Из глубины комнаты донеслось:       — Так что же снова привело тебя сюда?       — Я скечтбук оставил, — повысив голос, Моблит крикнул через плечо. — Не видел?       Утробное «хм-м-м» урчанием мягко прокатилось по комнате.       — Как он выглядел? — уточнил Эрвин, а Леви снова одёрнул себя с кошачьими сравнениями, но поделать ничего не мог. Как говорится, оно само.       — Да обычный коричневый блокнот, — Моблит перенёс чашки с кухонной тумбы на стол и сел рядом с Ханджи. — На книгу похож.       — Сейчас посмотрю, — раздалось в ответ, и где-то в том углу, где стоял письменный стол, послышался звук передвигаемых книг и выдвигаемо-задвигаемых ящиков.       Не прошло и минуты, как Эрвин вернулся, однако в руках он нёс две книги.       — Оно? — показал Моблиту. Блокнот подходил под описание.       — Ага, спасибо! — тот приподнялся и забрал скетчбук; положил рядом со своей чашкой. Эрвин хотел было занять свободное место рядом с Леви, но его отвлёк звонок в дверь.       — О, — просиял Смит широкой улыбкой, обращаясь ко всем присутствующим, — а вот и пицца.       Доставили не только пиццу, которой было аж три огромных круга теста и начинок, но и разных закусок — от жаренных во фритюре сырных шариков до куриных крылышек в кляре и соусе барбекю.       Еда, однако, положение не спасла. Ужин протекал неудобно, как неудобно бывает в колючем свитере: вроде тепло, вроде красиво, но как же хочется чтобы это недоразумение скорее закончилось. Беседа то и дело спотыкалась. Моблит несколько раз пытался завязать разговор, и Эрвин охотно включался, но от Леви и тем более Ханджи помощи не было. Леви в силу своего характера отвечал односложно, а ещё его напрягала нервозность Ханджи, которой, как он подумал, заразился как ветрянкой. Весь ужин он просидел как на иголках, хотя вида не подал. Разыгравшийся аппетит пропал, и гимнаст закончил трапезу, едва прикоснувшись к тарелке. Заметив, что Леви уже «доел», Эрвин вытер губы салфеткой и потянулся за второй книгой, что он принёс вместе со скетчбуком Моблита. Леви внимательно следил за его движениями, и чуть в голос не взлольнул с того, что второй книгой оказалась записная книга с единорогами на обложке. Заметив его ухмылку, Эрвин смутился.       — На день учителя… — пробубнил он, — а, неважно.       Не вдаваясь более в объяснения, он распахнул книгу и на чистом листе принялся что-то записывать с сосредоточенным выражением лица. Неоднозначная недоулыбка не сходила с губ Леви всё это время. В голове не укладывалось, как такое вообще могло произойти: Эрвин aka грозный решала и блокнотик с единорожками. Как ни странно, ни мимимишность, ни то, как Смит застеснялся, не вызвало у Леви отторжения. Наоборот. Он позабавился и… умилился. Случись нечто подобное с кем-то другим и при других обстоятельствах, гимнаст бы отпустил свою коронную шутку про «боа».       Закончив, Эрвин вырвал исписанный лист из блокнота, и это стало катализатором дальнейшего развития событий. Звук рвущейся бумаги стал сигналом к действию, и Ханджи подскочила с места со словами: «Мне пора!». Тарелка перед ней была пуста — она умяла четыре куска пиццы один за другим, ни разу не глотнув воды и не проронив ни одного слова. Только розовость румянца на щеках становилась насыщеннее от каждого взгляда Моблита в её сторону. А их было немало. Леви перехватил протянутый лист бумаги, а Ханджи — ремешок своей сумочки.       — Была рада видеть! — сказала она громче, чем следовало. — Эрвин, спасибо за приглашение. Леви… — махнула гимнасту на прощание, набрала воздух в лёгкие, чтобы закончить сумбурное прощание, но внезапно поняла, что остался только Моблит. Умолкла. Молчала и смотрела на него. Её губы затряслись. Слишком хрупкая, слишком ранимая, она замерла.       Время остановилось.       Как и любая сильная женщина, Ханджи обросла стальным панцирем, который начал опадать лёгкими лепестками, обнажая её суть, — фигуру, сотканную из слёз, удерживающих форму силой женского упрямства. Миг, — и она разольётся, расплескается солёной влагой по всей комнате. Леви был искренне заворожён этим зрелищем, он не совсем понимал, что происходило, но понимал каждое слово, которое Ханджи не сказала. Леви понял печаль и сожаления, слова извинений, мольбы понять и отпустить, а промеж этим — любовь. Горячую, запертую, невысказанную… Ханджи так походила на мать, на сильную и нежную Кушель, которой не стало так рано.       Что-то срезонировало внутри. Импульсивное желание сделать хоть что-то, чтобы не позволить ей утонуть в собственной печали, выглянуло как солнце из-за туч. Леви подался вперёд, не совсем осознавая, что собирается делать, но сейчас же ощутил ладонь Эрвина на своём бедре. Остановился. Посмотрел на него вопросительно. Тот ничего не сказал, даже не шевельнулся, но взгляд его был красноречивее слов. И Леви доверился ему. Придавив пятую точку к стулу, он продолжил молча наблюдать.       Ханджи и Моблит чужих переглядок не заметили. Они погрузились в свой, понятный только им мир.       — Ханджи?.. — позвал Моблит, поднимаясь. Безмятежное спокойствие, что охватывало Леви от его присутствия, схлынуло. Резко и неожиданно, словно кто-то откупорил слив в ванной, и всё тепло ухнуло вниз по трубам, оставляя пронзающий до самых костей холод. — Останься. Пожалуйста.       Та покачала головой.       — Нет, — прохрипела она. — Я пойду. Пора.       Сжав ремешок сумки, Ханджи сделала шаг прочь, но Моблит опередил её. Вскочив с места, он схватил телефон, сунул в карман и решительно направился к двери.       — Тогда я пойду с тобой, — заявил он, в голосе звенела сталь. Всем своим видом он дал понять, что его решение окончательно-бесповоротное и обжалованию не подлежит.       — Не надо, правда.       — Надо, — сказал как отрезал и, отворив дверь, улыбнулся. — После Вас.       Ханджи закусила губу, потупила взгляд. Прошла секунда, а может быть и вечность, прежде чем она наконец кивнула. А Моблит всё так же стоял у двери и терпеливо ждал, когда она согласится пойти с ним.       Махнув на прощание, они вышли.       Они вышли и напряжение спало. Осталась только глухая пустота.       Леви уставился на скетчбук, осиротело лежавший на столе. Приоритеты Моблита стали ему предельно понятны, впрочем, как и то, что он чувствовал к Ханджи. Как и она к нему. Одно не давало покоя.       — Что с ними не так? — обратился Леви к Эрвину, сжимая лист в руке.       — Отношения, — Смит заговорил, отняв руку от лица: он держал указательный палец у губ в кривом, задумчивом жесте «тшш», будто сдерживал себя всё то время от вмешательства в чужую историю, — какие бы то ни было отношения не игра в прятки. Когда один не готов идти навстречу, страдают оба.       — И давно они так?       Ответ свёлся к угрюмому кивку. Леви заметил, что и самому Эрвину не по душе то, чему он стал свидетелем, и наблюдал, судя по всему, уже очень долго. Тот сначала хмурился, сведя густые брови к переносице, а потом, когда Моблит и Ханджи ушли, устало откинулся на спинку стула. Леви наоборот преисполнился энергии, в основном от бурлящего внутри абсолютного непонимания «почему».       — Дак, а в чём проблема-то? — спросил он. — Чё упираются?       — Что ж… — Эрвин задумался. — Моблит никогда не скрывал, что хочет семью, а Ханджи…       — Ну?.. — Леви сдвинулся на самый край стула от любопытства и нетерпения узнать продолжение. — Что с ней?!       — А Ханджи не может родить ему ребёнка.       — Тц. И всё? — причина разочаровала своей банальностью. Не то чтобы Леви преуменьшил её значимость, просто ему казалось, всё гораздо глубже и острее. Он погрузился в раздумья, отмечая, что не совсем понимает, ибо женская душа потёмки, но на каждый аргумент, приведённый Эрвином, у него появлялось упрямое «но»: — Есть же искусственное оплодотворение, можно суррогатную мать найти, сейчас-то медицина ого-го какая, вариантов масса!       — Верно, — согласился Эрвин, тон его потеплел и больше не источал усталость. — Только даже продвинутая медицина не способна создать ребёнка от двух биологических мужчин. По крайней мере пока что.       — ЧИВО БЛЯТЬ?       Факт, озвученный Эрвином, ударил наотмашь. Под дых. По яйцам. Кулаками по вискам. Леви буквально ощутил, как вытянулась шея, а челюсть (уже фигурально) упала на стол.       — Ты не ослышался, — продолжил как ни в чём не бывало Смит. — Ханджи — трансженщина.       — Да ты гонишь! — воскликнул Леви скорее по инерции, нежели от отказа принять данность.       — Увы, нет.       Задумчивая тишина окутала комнату. Солнце уже почти село, на город занавесом опускалась прохладная мгла. Звуки стихли, стали глуше. Смолк и Леви. Ему нужна была минутка, чтобы переварить услышанное. Нельзя было сказать, что он был шокирован гендерным переходом как таковым (у него были либеральные убеждения по этому поводу), его выбило из колеи то, что это случилось с Ханджи. Да, она немного угловатая, да, её плечи широковаты, да, её красоту нельзя назвать эталонной, но она — женщина. Никак иначе она не воспринималась. Припизднутая, жмущая руку и решительная, как мужчина, но женщина. То, что она не может родить ребёнка, не делает её меньшей женщиной по сравнению с другими. И Моблит, похоже, такого же мнения.       — Ну так это… — начал Леви тихо и, прочистив горло, продолжил увереннее: — Проблема всё равно не проблема. Есть же усыновление, ну или опекунство на худой конец.       Эрвин поднялся с места и принялся убирать со стола. Он собрал грязные тарелки и понёс к раковине, отвечая на ходу:       — Ханджи не хочет лишать его возможности завести нормальную семью, но как видишь, с кем бы Моблит ни встречался, он всё равно идёт за ней.       — И его не смущает, что у неё есть… ну это… ну, хуй короче? — вопрос вылетел изо рта прежде, чем Леви осознал его неуместность, но ему действительно было любопытно. Эрвин громко хохотнул.       — Кха-ха! Нет, не смущает, — завис на секунду, голос выдавал улыбку, что не сошла с его губ. — Она всегда была для него любимой женщиной. Любимой и единственной.       — А он для неё?       Сложив посуду в раковину, Смит обернулся, упершись задом в столешницу.       — Ей потребовалось больше времени, чтобы определиться, — Леви по глазам понял, что тот погрузился в воспоминания — уставился в одну точку, но взгляд остался расфокусированным, а затем Эрвин добавил: — Несколько лет и, как мне кажется, приглашение на свадьбу. И предугадывая твой следующий вопрос, да, Моблит собирался жениться. Думаю, понятно, по каким причинам свадьба не состоялась.       — Ага, понятно, — Леви пробормотал на полувздохе, нахмурился, а потом его понесло: — Только я, бля, никак не возьму в толк, какого хера они не вместе. В том, что ты мне не рассказал, я не вижу проблемы, если сесть и поговорить нормально.       — Что есть норма? — пожав плечами, Эрвин развел руки. — Каждый определяет сам.       — Херня! — воскликнул Леви горячо: если бы не больная лодыжка, он бы уже подскочил и ткнул Смита в грудь, чтобы яснее донести своё авторитетное мнение, но остался на месте. Вместо этого он угрожающе подался вперёд. — Получается, она определила, что страдать самой и мучить его — норма, потому что, видите ли, думает, что недостаточно женщина. Сидит в своем болоте, самокопанием занимается, а его, получается, даже выслушать не хочет, а по нему-то видно, что он её боготворит.       — Леви… — предостерегающе позвал Эрвин. Выражение его лица болезненно скривилось, словно он понимал, о чём гимнаст вёл речь, но тот остался глух.       — Знаешь, что? — бушевал Леви, — его волосы разметались, на щеках злой румянец, а в глазах буря. — Я, блядь уверен, что это просто отмазка. Она втемяшила себе в башку, что недостаточно хороша, потому что ей нравится страдать, только прикол в том, что ей не нравится, и она боится признаться, что это не так, потому что не знает, как быть счастливой.       — Леви, что тебя так рассердило? — голос Эрвина вибрировал беспокойством и искренним замешательством.       — Да потому что я… — Леви осёкся.       »… сам такой!» — застряло в горле, а потом камнем рухнуло вниз. Причина бурной реакции раскрылась, как цветок на ладони, — в момент ясности, когда Леви стал для него готов. Как прозаично осознавать, что глядя на Ханджи, Леви смотрел на себя, поэтому так взбесился. Все беды оказались поверхностными по сравнению с той, на которую они обрекли себя сами. Первопричины состояний были разными, но привели к одному результату — отказу позволить себе пойти навстречу собственному счастью, и дело было даже не в отношениях. Откровение явило собой глобальный запрет на попытку, малейшую надежду на доброту и принятие как самого себя, так и другими.       Леви бы продолжил самоанализ, но Эрвин вынудил его приостановиться, заговорив.       — Все мы эксперты, когда это нас не касается. Я рад, что ты понял, в чём дело, но прошу, пойми ещё вот что — как бы ни старался, я бессилен, как и Моблит. Ханджи сама должна к этому прийти, когда будет готова. Единственное, что мы можем сделать — набраться терпения и ждать, пока она сама не обратиться за помощью, и когда это случится, я буду очень рад.       Теплота в бархатном голосе отразила ту любовь, которую Эрвин испытывал по отношению к Ханджи. Всякий, кто мог бы услышать, как он о ней отзывается, проникся бы заботой и позавидовал бы вниманию и поддержке, и узнал бы одну простую вещь: Эрвину не важно, мужчина Ханджи или женщина, она его дорогой друг, и он её любит вне зависимости от того, что у неё между ног, и да… несмотря на её ошибки.       Прикрыв веки, Леви тяжело вздохнул. День был слишком долгим, начиная от разбитых очков Эрвина, заканчивая экзистенциальным кризисом личности. Будь у него такая возможность, он бы с радость поменялся с кем-нибудь телами, да хоть с той же Ханджи, но к сожалению, не мог и мучился в своём собственном, поломанном. Усталость опутала тело шёлковой паутиной, отчего Леви потёр глаза. Что-то легонько хрустнуло в руке, и он вспомнил, что держал в ней вырванный блокнотный лист всё это время. Под звук льющейся из крана воды (Эрвин мыл посуду вручную) он развернул записку и обнаружил список телефонов: номера Смита — личный и рабочие, Шадиса, Ханджи, Моблита, Майка: все, которые могли понадобится, и которые самому Эрвину были известны. Не хватало номера Фарлана и Изабель, но Леви помнил их наизусть, поэтому его телефонная книга оказалась законченной. Он помнил ещё один номер, но эти цифры Леви предпочёл бы забыть и никогда не вспоминать ни их, ни владельца.       — Уже поздно, — констатировал Эрвин, вытирая руки посудным полотенцем. — Тебе нужен отдых.       Медленно повернув голову, Леви посмотрел на него. Выглядел он едва ли лучше самого гимнаста. Глаза красные, а под ними синюшнее доказательство недосыпа. Покачав головой, Леви сложил листок и сунул в карман.       — Раскомандовался, — горько хмыкнул. — Сам-то еле на ногах стоишь.       — Я хотя бы стою, — Смит задиристо вскинул густую бровь. Провокация сработала.       — Щаз ляжешь! — рыкнул в шутку Леви, и Эрвин повеселел, видя, что тот хоть и вымученно, но улыбался. От этого по венам тёплой патокой разлилась радость. Его улыбка уже награда. Эрвин отмёл всякие непристойности, просившиеся в ответ на шутливую угрозу, его так и подмывало ляпнуть что-то вроде: «а уложишь?», «если только с тобой» и прочий влюблённый бред, но взял себя в руки и предложил:       — Давай, я тебе лучше ногу плёнкой перемотаю? Не знаю, можно ли лангетку мочить, в душе же точно намокнет, если не закрыть ничем, так что давай перестрахуемся.       — Ага, давай, — согласился Леви глухо. Кончики его ушей покраснели под тёмными волосами. До него только сейчас дошло, что в квартире только они одни.