Неоновая рапсодия

      Виды одновременно озадачивали, пугали, и от них в трепетательно-трепещательных муках сладко тянуло за рёбрами. Огромная двуспальная кровать, едва тронутая лунным светом, приковала к себе взгляд. Леви безмолвно таращился, и его разрывали противоречия. Казалось бы, что сложного — подойди, ляг, засыпай, всего и делов, но был нюанс. Нюанс этот копошился у шкафа, что-то перебирая, а у гимнаста тем временем чуть нервный тик не начался. С одной стороны, накатил приступ нервного «гы-гы», с другой — хотелось откинуть костыли и бежать, куда ноги несут, а с третьей — стоны, вздохи, шлепки, руки, губы, восхищённое полушепотом: «Ты восхитителен!», — соединение с сервером потеряно… Леви зажмурился, сгоняя морок.       — Неодушевленные предметы гипнозу не поддаются, — Эрвин прошёл мимо Леви и взмахом постелил второе одеяло, — но на мне можешь попробовать.       Ебать, спасибо, нахуй, Эрвин. Отпустило.       — Твоя удача, что я на костылях, — угрюмо пробормотал Леви, крякнув внутри.       — А? — Эрвин нахмурился, не уловив скрытого послания.       — А то бы ноги подкосились от таких умелых… шуток, — во рту, как в стеклянной банке, жужжало другое слово. Оно просилось наружу, но Леви упрямо держал его за зубами.       — Ты мне льстишь, — сказал Эрвин серьёзно, будто Леви сделал что-то запретное. На что тот ответил с максимальной категоричностью, на которую был способен.       — Ага, причем очень нагло.       Эрвин слабо улыбнулся.       — Продолжай.       Леви вздёрнул бровь.       — Посмотрим на твоё поведение.        «Ничего не обещаю», — сияли голубые глаза.       «И не надо», — кричали сизые. Но оба мужчины так и остались молча стоять, глядя друг на друга.       Красная запретная черта, что провёл Леви, чтобы держать Эрвина подальше от себя, почти исчезла. Вытопталась. Стёрлась от редких, но уверенных, хоть и замаскированных попыток Смита показать, что он выбрал именно Леви и не намерен отступать, пока не услышит внятный отказ. А Леви молчал.       Сначала его «нет» грохотало грозно, агрессивно почти. Оно майской грозой раскаляло воздух, а затем раскатом грома сотрясало нутро, да так, что кровь отливала от конечностей, а сердце заходилось в галопе. Но дни шли, время пролетело, лето подходило к концу, а Эрвин так и оставался рядом. Как прочный маяк, он несгибаемо переносил одну бурю за другой и просто стоял и светил… Леви не заметил, как его упрямый отказ по капле, по крупице терял силу и сошёл на нет в наполненном теплотой диминуэндо. Сказать «нет» Леви уже не мог. Не хотел. А сказать «да» было страшно так же как и впервые отпустить полотна без страховки и отдаться гравитации. Леви прикрыл веки. Хват кулаков на костылях стал сильнее, на тыльных сторонах ладоней и запястьях на миг выступили вены. Вдох-выдох. Гимнаст глухо сглотнул, распахнул глаза и «отпустил полотна».       — Я у окна, — сказал Леви как можно более нейтрально и направился к выбранной стороне.       — Как раз хотел тебе предложить, — отозвался Эрвин. — Мне завтра на работу, вставать рано, и чтобы лишний раз тебя не беспокоить хотел предложить лечь с того краю.       Леви чуть слышно хмыкнул, улыбаясь, и сел на кровать, оставив костыли у изножья. Обернулся к Смиту, оставшемуся позади.       — Спасибо за заботу, — сказал он тихо.       Эрвин, у чьих колен расплескался лунный свет, легко качнул головой. Он стоял неподвижно, гордо расправив плечи; лицо суровое, но не злое, губы плотно сомкнуты, уголки опущены. Эрвин не хмурился, между бровей не появилась задумчивая морщинка, но его взгляд Леви осязал на своей коже. Холодный и горячий одновременно. Извиняющийся и обвиняющий. Его лицо приняло то же выражение, что и утром, когда он вышел из ванной, и как и в тот раз Эрвин остался безмолвен.       Впервые за время их знакомства Леви подумал о том, как ему должно быть тяжело. Поглощённый своими проблемами, он совсем забыл, что другим тоже может быть больно, а он делал Эрвину больно, и хуже всего — делал это намеренно. Тогда Леви оправдывал себя инстинктом самосохранения, а сейчас почувствовал липкую тяжесть стыда. Из-за него склонилось голова, а досада распухла во рту по самые гланды, ни вздохнуть нормально, ни заговорить, язык будто онемел. К счастью, необходимость что-то говорить отпала, потому что Эрвин первым нарушил молчание:       — Я принесу тебе воды, — сказал он и вышел из комнаты.       Пить Леви не хотел, но возражать не стал. Из кухни донеслась неторопливая возня, а гимнаст недолго думая стянул с себя новую футболку и шорты (оказывается, Эрвин купил ему сменную одежду и бельё, а также пару кожаных шлёпанцев — всё это и было содержимым второго пакета, помимо мобильного телефона) и улёгся, натягивая одеяло до самых плеч. Он слышал как лилась из крана вода, как проехала скорая вдалеке, как у соседа сверху залаяла собака, но Эрвина слышно не было. Он не торопился вернуться с поручением, которое сам для себя придумал. От этой мысли Леви сник, и тело снова потяжелело, будто налитое жидким свинцом. Сил не осталось, и Леви сомкнул веки, не дожидаясь обещанной воды.       Прошло несколько минут, прежде чем в комнате раздался мягкий звук шагов. Эрвин обогнул кровать и поставил стакан на прикроватную тумбочку. Около Леви он не задержался, что он собирался делать дальше, гимнаст понятия не имел, но внимательно слушал: шаги, глухой щелчок выключателя, снова шаги — уже в комнате, — Леви почувствовал, как за его спиной прогнулся матрас: Эрвин сел, — затем звук затвора на телефоне, клацанье клавиш, а затем стук, — Смит положил мобильный у своей тумбочки, — шорох стягиваемой одежды, и, наконец, Эрвин лег рядом. К сожалению или к счастью, одеяло у того было своё.       — Спокойной ночи, Леви, — раздался бархатистый голос в сонной тишине.       — Угу, — отозвался гимнаст чуть слышно и распахнул глаза. Взгляд вперился в торец тумбочки, но Леви ничего не видел. Органы чувств работали, но сигнал будто не доходил до мозга и рассеивался по пути. Единственное, что Леви отчетливо ощущал, так это сердце, отбойным молотком стучавшее груди. Звука громче Леви не помнил. Оно так сильно колотилось, норовило пробиться сквозь клетку рёбер, словно ему было тесно. Боясь шелохнуться, Леви всё же поднёс ладонь к обнажённой груди и положил туда, где бесновалась тупорылая неутихающая мышца. Как испуганного, скулящего щенка прижимают к себе, чтобы защитить и успокоить, так и Леви придавил руку к холодной коже в попытке успокоиться, а покой, как известно, только снится.       Сна же не было ни в одном глазу. Сколько точно он был в отключке, гимнаст не знал, но подозревал, что больше суток, и судя по тому, каким ясным оставался разум, Леви показалось, что он проспался лет на десять вперёд. А это, мягко сказать, удручало. Снова оказавшись с Эрвином в одной постели, он и не догадывался, что обстановка сложится именно такой: рядом, но не вместе, — каждый под своим одеялом, да ещё и спинами друг к другу повернулись. Да где это видано, вообще? Если так, то лучше бы он сразу в сон провалился, чем так мучиться. Кровать ещё эта… комфортная, блядь. Парадокс. Оттого, что ему было так удобно, Леви стало неудобно. Будь он в своей постели, искрутился бы уже, а тут и пошевелиться стеснялся.       — Эй, Эрвин? — позвал гимнаст шепотом. — Ты спишь?       Ответа не последовало. Леви прислушался. Под боком раздавалось мерное сопение. Нечему было удивляться. В то время как сам он спал без задних ног, Эрвин, похоже, и глаз не сомкнул, поэтому было ожидаемо, что его сморит, как только голова коснётся подушки.       Леви слегка обернулся, скользнул взглядом по широкой, степенно взыдмающейся спине, и, скинув подушку на пол, сполз с кровати, утягивая за собой одеяло. Для натренированного тела задача была простейшая, даже травма не помешала плавно и бесшумно спуститься. Прежде чем занять удобную позицию, Леви чуть сбил подушку и расстелил под собой одеяло. Лег. Твёрдая поверхность была более привычна, и гимнаст облегчённо вздохнул, завозившись, в попытке найти оптимальное положение, чтобы и удобно было, и ногу не тревожить.       На полу можно было не беспокоиться, что он ненароком разбудит Эрвина. Потребность в сне отражалась на его усталом лице, и Леви счёл, что не имел права его тревожить, и, как известно, тело в состоянии покоя, это то тело, которое не доёбывают даже обычным вошканьем. Настала очередь гимнаста беречь его сон. От этой мысли на душе стало светлее, и Леви улыбнулся.       На «гнездование» ушло секунды три, и как только Леви достиг желаемого, осознал, что времени ушло хер да маленько, а впереди целая ночь, а чем занять себя гимнаст не знал. Телефон лежал у телевизора и заряжался, другого устройства Эрвин ему не дал, и за неимением иного занятия, Леви обратил свой взгляд к луне.       Полнолуние.       Бледно-голубой, почти прозрачный шар медленно катился по небу. Он завораживал своей красотой. Складывалось впечатление, что именно этой ночью он состоял из горного хрусталя, что побывал в обработке у лучшего мастера, и смотреть на него и ни о чём не думать было удовольствием. И Леви смотрел. Смотрел так долго, так внимательно, пока веки не стали слипаться, и он не провалился в сон.       Прошёл миг, а может и бесконечность мгновений, прежде чем Леви понял, что его нежно, едва касаясь губами кожи, целуют в шею. По телу приятно заскользили чужие ладони, возбуждая.       «Давно бы так», — хмыкнул про себя Леви и, чуть приподняв голову, посмотрел вниз. Взгляд вперился в знакомую золотую макушку. Наконец-то. Свершилось, блядь! Еле сдерживая довольную улыбку, Леви снова закрыл глаза и подался навстречу алчным губам. От легких прикосновений перешли к полизываниям, а потом кожа воспылала засосами. Гимнаст не переживал о приличиях: если Эрвин хочет перекрыть его фиолетовый ошейник своими отметинами, то пусть оставляет, сколько душа заблагорассудит. Леви только «за». Стоило ему так подумать, как резкая боль вспыхнула у сонной артерии.       — Легче. Мне больно, — попросил, втягивая воздух сквозь сжатые зубы, но Эрвин не отпускал и не только не ослабил хват, но впился ещё сильнее. Леви брыкнулся, чтобы стряхнуть его, но попытка провалилась, — кожу будто прокусили. — Ты оглох что ли? Мне больно! — взревел Леви. Он хотел было поднять руки, чтобы оттолкнуть Эрвина, но они оказались связаны. Леви начал барахтаться, но как бы он ни крутился, высвободиться не удавалось. Эрвин крепко его удерживал в одном положении: ни рукой не пошевелить, ни ногой. На грудь давило чужим весом, дышать становилось всё труднее, Леви резко, с громким вздохом набрал воздух в лёгкие, но ему сейчас же закрыли рот рукой. Больше он не мог говорить и оставалось только сердито мычать в плотно прижатые к губам пальцы. На смену растерянности пришёл ужас. Сердце зашлось в приступе паники, а в голове не укладывалось, что Эрвин пытался его изнасиловать да ещё и в такой извращённой форме. У Леви из глаз потекли злые слёзы отчаяния. Он пытался докричаться до Эрвина, потребовать остановиться, но тот оставался глух. Леви так и продолжил бы биться в агонии, пока его насильник не поднялся и, схватив за горло, не начал душить с плотоядной улыбкой на губах. В свете луны блеснули круглые линзы, а с бороды, переливаясь рубинами, покапала кровь. Тело Леви оцепенело от ужаса, в горле застрял истошный крик, и в тот миг, когда он уже был готов принять смерть в слезах и унижениях, его окутал яркий свет, краем глаза Леви ухватил очертания крыльев, — одно синее, другое белое, закрывающих его от Зика, а потом ничего…       Леви распахнул глаза и увидел лицо безмятежно спящего Эрвина перед собой. В этот момент он понял три вещи. Первое, Эрвин спустился к нему на пол. Когда он это сделал неясно, но причина была очевидна: будучи в капкане кошмара, Леви шумел и брыкался, Смит от этого проснулся и попытался утешить его, стараясь не разбудить при этом. Второе, Леви проснулся в объятьях Эрвина. Голова устроилась на крепком плече, а на талии покоилась тёплая рука. Ступни тоже соприкасались, как ладони, сложенные одна в другую. Гимнаст поразился такому раскладу. Казалось бы, ничего необычного, но он ненавидел спать с кем-то ещё. Ему было то жарко, то с него стягивали одеяло, то складывали на него руки-ноги, а тут, — эти двое так гармонично «сложились друг в друга», будто части магнитного конструктора. Удивительное рядом, не иначе. И наконец третье, — Эрвин был неебически красив в слабом свете рассветного солнца. Так красив, что Леви загляделся. Высокий лоб, густые светлые ресницы, нос с горбинкой и губы — расслабленные и чуть припухшие со сна. Поджав свои, Леви сухо сглотнул. И поднял взгляд. Эрвин проснулся и внимательно на него смотрел. Ранее он шутил про гипноз, а теперь сам гипнотизировал своим цепким, жадным взглядом ясных глаз. Ни оторваться, ни сбежать, ни укрыться. А что если Леви этого и не хотел. Как раз наоборот. Эрвина требовала душа. И сердце. И тело.       «Ой, да пошло оно всё!» — подумал Леви и прильнул к губам Эрвина в жгучем, опьяняюще-сладком поцелуе, и все «но», тормозившие его до этого, померкли в розовой пастели начала нового дня.