Жили-были...

— Гель, я взяла билеты, — Соня прижала трубку плечом к уху, одновременно пытаясь аккуратно сложить ветровку — чтобы не помялась. — На вечер, на семь. Я сейчас закуплюсь продуктами, чтобы тебе не бегать. Ты тогда приезжай к четырём, ладно? Я такси закажу на половину пятого, ты только не опаздывай, ок? Я Гошке объяснила, что уезжаю на несколько дней, а он поживёт пока с тётей Гелей. Знаешь, он, по-моему, даже не расстроился. Гель, ну что ты говоришь херню какую-то? Ну а кто ты, дядя? Всё, давай, до вечера, обняла, люблю, целую, только попробуй опоздать! На экране телефона остались мерзкие следы пота и смазавшейся тоналки. Соня машинально протёрла его краем футболки и устало посмотрела на полусобранный чемодан. Она никогда не была сильна в сборах. Обычно, когда они летали в отпуск, сбор вещей брал на себя Макс. Соня зато разбиралась с загранками, билетами, прочей чухнёй, в которой Макс ничего не смыслил. Он вообще ненавидел заниматься с документами, с официальными службами; был как ребёнок, оставленный матерью в очереди в супермаркете. Так думала Соня. А Макс вдруг оказался как-то взрослым, самостоятельным и циничным мужчиной, которого Соня никогда не знала. И развод оформил, и Гошку чуть было у неё не отсудил. Иногда, лёжа ночами в постели, глядя на свет фар, ползущий по потолку, Соня думала: а правильно ли она поступила, что не отдала Гошку отцу? Она сражалась за него, как тигрица, но из любви ли к сыну? Или просто потому, что никогда и никому не любила уступать? Особенно Максу с его новой шлюхой. Нет, определённо, ей нужна была перезагрузка. Хотя бы неделю, может больше. Здесь, в Питере, Соня, в конце концов, поехала бы кукухой, а Гошке нужна нормальная мать. Раз уж нормальной семьи он лишился. Поэтому она уедет в Рыбнинск. Ради Гошки, конечно, не ради себя. Точно.

***

— Восьмой бэ! — Настин крик Арсений услышал ещё в коридоре. Никогда у неё не получалось с ними управиться; иногда Арсений думал, что завуч за что-то Настю не любила, когда поставила её, вчерашнюю выпускницу педа, на самый отбитый класс в школе. Настю ему было по-человечески жаль, из неё ещё не выветрился юношеский максимализм, позволяющий ей думать, что её призвание — нести молодому поколению свет и знания. Молодое поколение крыло Настю матом, сбегало с её уроков — иногда прямо во время них, через окна, писало на стенах туалетов: «Наська-географичка сука», но каждый раз Настя находила им оправдание. Пьющие родители, переходный возраст, первая невзаимная любовь… Арсений диву давался, глядя как зарёванная Настя, сидя на диванчике в учительской, упорно продолжала защищать свой класс. Сам он давно уже не питал никаких иллюзий относительно своей работы. Впрочем, у него и не было таких проблем с детьми. Арсения любили, иногда это даже мешало — руководству, в первую очередь. — Что происходит? — он зашёл в класс, и подростков мигом сдуло за парты. Только Гена Шабанов остался сидеть на подоконнике, но под взглядом Арсения сдулся, ссутулился и перетёк на своё место. — Я спрашиваю, что происходит? Настя виновато пожала плечами и улыбнулась. — Не хотят оставаться на классный час, Арсений Сергеевич. Хотели сбежать домой, я не пустила, вот… — У нас шесть уроков было! — проорали с «камчатки». — Какой классный час ещё? У меня тренировка в четыре! — И у меня! — Коля Смирнов с первой парты замахал рукой как ветряная мельница. — У меня футбик! — Музыкалка! Мать убьёт, если пропущу! — Какой классный час вообще? Нас права не имеют задерживать! — Тишина, — спокойно произнёс Арсений, и его голос, казалось, не различимый в гуле детских голосов, внезапно оказал успокоительное действие. Подростки замолчали и уставились на него во все глаза. Арсений прошёл к учительскому столу, около которого замерла Настя, кивнул Шабанову: — Открой окно, душно у вас. А вы послушайте меня сейчас. У вас по плану классный час на тему профориентации. В следующем году, я уверен, большинство из вас школу покинет. Но что дальше? Куда вы собираетесь поступать? — Дворником! — заржал Дима Котов, пытающийся незаметно отрывать листочки с мирно стоящей на полке фиалки. — Очень остроумно, Котов, — холодно произнёс Арсений, поправляя очки. — Но ты удивительным образом высказал моё мнение касательно твоего будущего. По классу прокатились смешки. — Остальных же я оцениваю намного выше. И я понимаю, что вам сейчас очень сложно выбрать что-то одно, когда перед вами море профессий и перспектив. Поэтому мы, — он кивнул Насте, — я и Анастасия Евгеньевна и проводим этот классный час. В его рамках вас посетит гость — вы его хорошо знаете. Антон Шастун. — Брешете! — ляпнул Котов. И тут же поднял вверх обе руки, чуть не смахнув на пол несчастную фиалку. — Простите, Арсений Сергеевич, но вы серьёзно? Шастун придёт в нашу школу? Арсений бросил взгляд на экран телефона. — Уже пришёл, — он поднял глаза на разом притихших детей. — Антон — мой хороший друг, поэтому он с удовольствием принял моё приглашение. Он расскажет вам о профессии журналиста и радиоведущего. — А сфоткаться с ним можно будет? — возбуждённо прочирикала Стася Жегина, наваливаясь совсем не подростковой грудью на парту. — Об этом спросите у него. Если, конечно, не устроите очередной зурбал, пока я буду его встречать. — Мы мышеньки, Арсений Сергеевич! — пропела Стася, и сидящий с ней Смирнов, обернувшись, показал собравшимся кулак с разбитыми костяшками. За дверью кабинета Настя поймала его за рукав, кто-то из подростков, уловив это, длинно засвистел, и Арсений поморщился. — Сень, спасибо тебе огромное! — а нет, рано, морщиться нужно сейчас. — Не знаю, что бы я… Он аккуратно высвободил рукав из Настиных пальцев и кивнул. — Не за что. Иди к детям. Я пойду, Антон стоит на вахте уже пять минут. Настя скрылась в кабинете, где подростки вновь загалдели, обсуждая внезапно свалившегося на их головы «самого Шастуна», а Арсений двинулся к лестнице, набирая текст на экране и улыбаясь. Внезапно остановиться и нахмуриться его заставили девичьи голоса в женском туалете. Голоса эти он знал прекрасно и слышать их должен был в другом месте.

***

— Людка Земцова вчера рассказала, что видела, как Наська после уроков садилась в машину к Сергеичу, — Маша дрожащими пальцами ковыряла пачку сигарет, пытаясь вытянуть сижку. — И чо? — Хуй через плечо, Ритусь! Ясен хрен, что он её трахнул. Я пошла сразу к нему на страничку вк, а там: «Был в сети три часа назад». — И? — И Наська в это же время была — три часа назад. Классное совпадение, да? Уехали из школы на тачке Сергеича, и оба пропали. Рита расстроенно уставилась на бегущую от пальцев к колену стрелку. Вчера только купила, двести рэ отдала, и вот, нате вам. Ещё и Машкины охуительные истории… — Да мало ли, блин. Я вчера тоже с утра вк не заходила, я, по-твоему, тоже с Сергеичем что ли еблась? — от одного только выпаленного грубого слова внизу живота потеплело и запульсировало. Рита поморщилась, передёрнула плечами. Машка и так смотрела на неё с неоправданной злостью. — Про тебя и Сергеича вся школа не перетирает. Не, Рит, я такие вещи чую. Он её точно трахнул, я тебе говорю. — Блядь, Маш! Лучше бы лак дала бесцветный, есть у тебя? — Нет у меня никакого лака. Ногти стричь надо, прежде чем колготки напяливать. — Нахуй иди. Задрала со своим Сергеичем. Можно подумать, если бы он не трахал Наську, он бы на тебя внимание обратил. — Почему бы и нет? Рита уселась рядом с Машей на подоконник, вырвала из её рук измусоленную пачку, вытащила сигарету и взяла в зубы. — Потому что вряд ли он посмотрит на школоту. — У меня сиськи третьего размера, Рит. — За эти сиськи восемь лет строгача дают. Сергеич, по-твоему, совсем отбитый? Нах ему малолеток трахать, когда ему поди и так бабы дают на каждом углу. Ты лучше бы по сторонам посмотрела, дурочка. — Смотрю. И вижу только твою прыщавую рожу. Рита чуть сильнее сжала пальцы, которыми сжимала подоконник. Ничего, вдох-выдох, нельзя показывать сучке, что та её задела, нельзя, иначе вся операция провалится с треском. — Я вчера разговаривала с Димой. — Котовым? Этим дебилом? — Это ты дебилка! — сорвалась Рита и тут же с силой втянула в себя дым. — Михальчуком, десятиклассником. Бля, Машка, ты дура, ей-Богу! Если б на меня такой внимание обратил, я бы долго не думала. А ты всё спишь и видишь, как перед Сергеичем юбку задерёшь. Маша уставилась в окно. Там дождь лил, не переставая. От подъехавшего к школе форда пробежала к крыльцу долговязая фигура, натянув на голову капюшон толстовки. — Я виновата, что ли? — жалобно протянула она. — Я виновата, Рит, что он такой охуенный, Сергеич? Михальчук тоже охуенный, но блин… Что он тебе сказал? Рита вдавила сигарету в подоконник. Вот оно. — Что ждёт тебя сегодня в семь в Михайловской заброшке. Он очень просил тебя уговорить — реально, никогда бы не подумала, что Михальчук так может ныть. Обидно даже как-то… Маша метким броском кинула вонючий окурок в унитаз и обвила Риту руками, прижимая её к себе. Зашептала в ухо. — Ритусь, ну чего ты… Ты тоже красивая, я про прыщавую так сказанула, от злости. Ну прости меня. Хочешь, я скажу сегодня Михальчуку, чтобы он на тебя лучше посмотрел, ну? — Да нужен мне твой Михальчук! — Рита дёрнула плечом. — Ты сама там с ним развлекись сегодня, может, забудешь про Сергеича, психовать перестанешь. Только презики возьми, — она хихикнула. — А то Михальчук красивый, но тупой, сам не догадается. Маша захохотала, запрокинув голову. И больно прикусила язык, замерев, когда дверь туалета распахнулась. — Боброва, Комягина! Вы что здесь делаете? — Арсений Сергеевич! — Маша соскользнула с подоконника, распахнула перепуганные глаза. — Мы с Риткой отпросились у Анастасии Евгеньевны, мы… — Никаких отпросились, — жёстко произнёс историк. — Быстро в класс. Иначе мне придётся донести до директрисы, что запах сигарет от вас тянется на всю школу. Рита сползла с подоконника, вдевая ноги в туфли, подхватила рюкзаки, свой и Машкин. Потянула подругу за руку, вытягивая её из туалета, мимо застывшего в дверях историка. Через несколько метров она обернулась и вздрогнула. Арсений Сергеевич, который, как она думала, давно ушёл, всё ещё стоял у женского туалета и смотрел на них.

***

Гелена приехала, конечно же, без пятнадцати пять. Соня успела сто раз перепсиховать, накричать на Гошку, и примирительно расцеловать его заплаканную мордашку, всовывая в руку шоколадное яйцо, написать Гелене сто и одно матерное сообщение, и чуть было не отменить такси. Гелена же на пороге её квартиры появилась как ни в чём не бывало, скинула на полку для обуви джинсовку, туда же поставила сумку, подхватила на руки выбежавшего из комнаты Гошку. — Руки помой, — буркнула Соня, — а потом к ребёнку лезь. — Гошан, иди пока в комнату, окай? Мы тут с твоей мамашей перетрём, — Гелена ткнула Гошке в нос пальцем, словно в кнопку звонка, и он унёсся досматривать свой «синий трактор». Гошка всегда Гелену любил больше, чем мать, и слушался лучше. Соня же могла хоть заораться — никакого толка, один вой. — Чай остыл. Я на нервах вся. Просила же. — Ну простите, я не виновата, что таксист дебил, — Гелена залезла с ногами на подоконник и открыла окно на проветривание, достала свою «вишнёвую вонючку» — Соня это приспособление могла звать только так, она не признавала все новомодные заменители сигарет, и считала, что курить вейп — это то же самое, что вегану есть соевую колбасу. Вроде и всё правильно делает, а вроде и такое лицемерие. Соня прошлась по кухне, пооткрывала все шкафчики, зачем-то объясняя, где что лежит, где Гошкина каша, где мука и сахар (конечно же, Гелена будет печь Гошке его любимые блинчики), где корм Васяна. Как будто Гелена и так не знала, что находится на Сониной кухне, в Сониной квартире, в Сониной жизни. И голове. — Макс не звонил? — Нет, — Соня пожала плечами. — И слава Богу. — А если он узнает, что ты уехала? — И что? — Ну такое. Он полгода пытался убедить суд в том, что ты отстойная мать, а стоило тебе доказать обратное, как ты сматываешься на отдых. Одна, без Гошки. Да Макс ссать кипятком будет от счастья. — Во-первых, — Соня чувствовала, как закипает, как поднимается в груди злость на Гелену, которая, конечно же, была права, как всегда. Дочь маминой подруги. — Во-первых, я еду не отдыхать. Я еду в командировку. Это официальная версия. Во-вторых, зачем ты мне говоришь это? Ты не знаешь, как я устала за эти сраные полгода? Чёрт, Гелена, если ты не хотела пожить с Гошкой, ты могла бы… — Не ной, — отрезала Гелена и выдохнула дым. — Если бы я не хотела, я бы не приехала. Я ни в чём тебя не обвиняю, хватит видеть врага в единственном человеке, который тебя поддерживает. Я просто пытаюсь продумать план действий на тот случай, если Макс узнает, что ты уехала. Соня опустилась на табуретку. Из комнаты неслось про синий трактор, бесконечно едущий по полям, в коридоре виднелся пузатый чемодан. Если Макс узнает… — Он не узнает. Если позвонит — я найду способ потянуть время. — Если он приедет сюда? — Тогда ты придумаешь, что сказать. Позвонишь мне, и мы придумаем вместе. Я уезжаю не на всё лето, Макс меня неделями не вспоминает, с чего бы ему оживать сейчас. — На грех и вилы стреляют, — Гелена вздохнула, закрыла окно и стекла на пол, потягиваясь. Она заглянула в комнату и улыбнулась. Прошептала: — Заснул, — и кивнула на загоревшийся экран Сониного телефона. — Такси, Сонь. Поезжай, всё будет чики-бамбони. Мы тут с Гошаном постараемся не разгромить квартиру, а ты там нервишки подлечишь, курортный романчик, может быть, заведёшь… Соня засмеялась, чувствуя, как становится легче дышать. — Иди ты, дурында. Никаких романчиков, только я, Онежское озеро и куча еды. — Разжиреешь, Гошан не узнает мать. Гелена обхватила её за шею, притягивая к себе, поцеловала в щёку, защекотав нос духами, и вытолкнула за дверь, шлёпнув по заднице. Соня хотела было вернуться к Гошке, но он же всё равно заснул, зачем… — Да-да, — она торопливо заговорила в трубку. — Да, машина до Пулково, да, заказывала. Я уже выхожу.

***

Дождь закончился, и в воздухе пахло так, как бывает только в конце весны. Редкие июньские, сбивающие пыль с листьев июльские или затяжные августовские дожди уже не пахнут так, как весенние, самые первые. Маша ехала, осторожно огибая лужи, дышала глубоко — после прокуренного гаража за школой, куда они с Ритой успели забежать напоследок, голова кружилась. Она не стала заезжать домой. Мать уже, наверное, вернулась с работы и никуда бы её не отпустила. Поэтому пришлось ехать в форменном платье и с минимумом косметики. Впрочем, если верить Рите, Михальчуку она понравилась именно в школе. Да и не особенно ей был нужен Михальчук, поэтому и стараться наводить марафет не было смысла. Не собиралась она с ним мутить и уж тем более трахаться. Чёрт, она вообще ещё ни с кем не трахалась, но пришлось взять всунутый Ритой презик — та свято верила в Машины рассказы про питерского любовника, с которым Маша якобы кувыркалась всё прошлое лето. Нельзя было палить контору. Но встретиться, поговорить, просто так — почему нет? Может, Рита и права. Может, клин клином вышибет. Маша не знала, чего ей хочется больше — чтобы Михальчук смог перебить собой её дурацкую болючую первую любовь, или чтобы у него это не получилось. Как ни у кого пока не получалось. Михайловская заброшка мирно зарастала травой в нескольких километрах от Рыбнинска. Когда-то это была чья-то дача, потом хозяева съехали, и вот уже лет этак тридцать двухэтажное строение потихоньку разрушается. Почему заброшка именно «Михайловская» подростки не знали, зато так было удобнее назначать здесь свидания. Говоришь: «Приходи в Михайловскую заброшку», и всё всем понятно, где и куда. На том месте, где когда-то были ворота, Маша слезла с велосипеда, уложила его на траву и двинулась к полуразрушенному зданию. Она здесь была, и не раз: здесь она когда-то впервые целовалась — классе, наверное, в пятом. Здесь они с Ритой как-то выпили на двоих бутылку винища и потом отсиживались, даже будучи пьяными в стельку понимая, что не стоит попадаться на глаза родителям. Здесь же она полгода назад плакала всё в ту же Риту — когда поняла, что влюблена глупо и безнадёжно, потому что объект её влюблённости подвозит до дома их классуху. И иногда заходит на огонёк — очевидно, чтобы выпить чая и поиграть в шахматы. А однажды их видели в мебельном магазине — выбирали прикроватные тумбочки для кровати. Тогда-то Маша и выла весь вечер в Ритино плечо, сидя на каменном полу заброшки, пока та молча гладила её по волосам. А теперь вот она приехала на встречу с самым популярным парнем школы, и то ли его ещё нет, то ли он уже где-то в доме. — Диим! — Маша замерла перед крыльцом. Она никогда не бывала здесь одна, и почему-то сейчас её накрыло тревогой. — Дима, ты здесь? Тишина. Не обычная, лесная тишина, а зловещая, словно Маша стояла посреди кладбища. И никакого Димы тут явно не было. Можно было пойти в развалины — кавалер мог прятаться там, но Маша такие сюрпризы не любила. И тишина впервые пугала её. Маша подняла велосипед с земли, почему-то стараясь двигаться тише, и пошла обратно к дороге. Ощущение словно ей смотрят в спину не проходило. Теперь ей уже казалось, что чёртов Дима и правда где-то в заброшке, снимет её сейчас на телефон, потом вся школа будет ржать над дурочкой наивной. И трусливой, но пусть ржут, она сама потом поржёт, когда приедет домой. До дороги Маша почти добежала. Велосипед дребезжал на раздолбанной лесной тропинке, но ей уже было плевать. Вокруг по-прежнему была тишина, но паника нарастала, мешая думать и дышать. Паника чуть было не заставила её заорать на весь лес, когда сбоку послышалось тихое: — Маша! Она зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть, едва не уронила велосипед. Повернулась и выдохнула, узнав человека, встретившего её почти у дороги. Пошла навстречу, стараясь как можно быстрее перебирать ногами. И не успела ничего понять, когда камень с силой опустился на её голову.

***

До Рыбнинского хостела от аэропорта Петрозаводска Соня ехала уже почти в темноте. Белые ночи ещё не вступили в свои права, поэтому, как ни пыталась Соня разглядеть за окнами такси родные места — не смогла. Но у неё на это ещё неделя, а то и десять дней — Соня надеялась, что сможет уломать Гелену остаться с Гошкой подольше. Может, стоит наврать ей про всё-таки закрутившийся «романчик», или даже и правда его и закрутить. В любом случае бросить Гошку Гелена не сможет. А уж Соня потом как-нибудь извинится. Ехали минут сорок. Соня села зачем-то на заднее сидение и теперь тревожно всматривалась в зеркало заднего вида — ей всё казалось, что таксист клюёт носом. Начинать отпуск в кювете со сломанными ногами не хотелось. Но доехали всё же без приключений, пожилой таксист даже помог Соне донести чемодан до входа — наверняка ожидал чаевых, но уехал не дождавшись. Завтра придётся искать банкомат, за годы жизни в Питере Соня успела отвыкнуть от налички, а здесь, наверное, про бесконтактную оплату вообще никогда не слышали. Зевающая девушка на рецепшен дала Соне ключи от комнаты — номер люкс, на одного. Сэкономить несколько тысяч и жить в комнате с командировочными и иными залётными весь отпуск Соня себе позволить не могла. В номере почему-то было открыто окно, и кружила возле люстры жирная ночная бабочка. Накрыла, побежала по телу ностальгия: тусклая лампа, мотыльки, бабушка сидит на крыльце с огромной кружкой. — Сонюшка, скоро домой? — Ещё кружочек! — и шуршат по дороге в потёмках велосипедные шины. Правильно ли она поступила, туда ли она бежала от Макса, Гошки, работы, нервов и усталости? Не вытеснят ли тяжёлые мысли другие, которые когда-то вроде бы навсегда остались в Рыбнинске? Она подумает обо всём этом завтра. Так же, как и ответит на сообщения Гелены, пришедшие ещё пару часов назад, когда она была в Москве. А пока пора закрывать окно, ночью обещали дождь. И спать, спать, спать, спать…

***

Мини-купер Арсения остановился у Настиного подъезда. Гасить зажигание Арсений не стал, незачем. — Ты специально за мной вернулся? Спасибо. Ты вообще меня сегодня так выручил. Снова… — Я ездил в магазин, проезжал мимо школы и увидел свет в твоём кабинете, — Арсений пожал плечами. — Подумал, если не заберу тебя, то ты и заночуешь там же. А насчёт сегодняшнего… Слушай, я давно думал о том, что детям нужно слушать не только древних библиотекарей, металлорезчиков и токарей с завода. Кому сейчас это интересно? Подростки ведут блоги, снимают видео, пытаются набрать популярность. Хотя бы в Рыбнинске, — он усмехнулся. — А тут вдруг как-то с Антоном собрались попить пивка, и он сам мне предложил прийти к нам. И отлично же всё прошло! — О да, — Настя слабо улыбнулась. — Во всех инстаграмах не только восьмого бэ, но и всей нашей школы, включая завуча по УВР, — селфи с самим Антоном Шастуном. — Сама-то чего не сфоткалась? — Не знаю, постеснялась как-то. Ну и подумала, ты, может, как-нибудь познакомишь? Он холостой? — Кто, Тоха? Да. А что, понравился? Настя дёрнула плечом. — Да я шучу. Не мой типаж. Я других люблю. Ладно, Сень, я пойду. А то ты зеваешь уже, завтра вставать рано. Пока? — Пока. Она коснулась его ладони своей и выскочила из машины. Он проследил, как она входит в подъезд, и тронулся с места. Стоило сказать, что завтра он за ней заедет, но тогда это может превратиться из разовой акции в традицию, а этого он не хотел. Хватит и вечерних подвозов до крыльца. В окнах его собственной квартиры горел свет. Арсений улыбнулся, терпеливо выполнил такой долгий сейчас ритуал — припарковаться на знакомом месте, вытащить и убрать в бардачок магнитолу, закрыть дверь, щёлкнуть брелоком. Пока он, перепрыгивая через ступеньки, как мальчишка, взбегал на пятый этаж, в нём росло нетерпение. Его хватило только на то, чтобы захлопнуть за собой дверь, выслушать: «Привет, ты где был так дол…», прежде чем он рухнул на колени, потянувшись руками к молнии мешковатых джинс. — Серьёзно, Арс? — Антон насмешливо смотрел на него сверху вниз, вытирая руки кухонным полотенцем — до столь внезапного покушения на его член он, очевидно, готовил ужин. — Школьницы всё-таки зажали тебя в гаражах и пытались отобрать честь и достоинство? Арс, тих-тих-тих, ну у тебя же руки грязные, ну, погоди, стой! Он застонал в голос, цепляясь рукой с всё ещё зажатым в пальцах полотенцем за дверной косяк, когда Арс обхватил губами пока ещё мягкий член, начиная двигаться от основания к головке, чувствуя, как плоть под губами начинает твердеть. — Что на тебя нашло, Арс? — уже потом, после того, как отстранил от себя за волосы его голову, как втащил в гостиную, как содрал брюки и взял, грубо и больно, заразившись от Арсения возбуждением и какой-то животной несдержанностью. После того, как поужинали — Арс сидел, закутавшись в его, Антона, огромную толстовку, с мокрыми после душа волосами, щурившийся без очков; Антон не мог перестать на него смотреть. После того, как второй раз взял его, уже на расправленном диване, сзади, глубоко и медленно. После того, как уставший, едва смог нашарить простыню, чтобы накинуть на себя и Арса — окно открыто, а они мокрые от пота, ещё продует. — Что на тебя нашло, м? — Ничего. Я просто тебя люблю. — Ты всегда меня любишь, но никогда не кидаешься отсосать, только успев закрыть за собой дверь. Арс усмехнулся куда-то ему в подмышку. — Считай, что меня очень возбудило сегодня осознание того, что вот с этим кумиром всего и вся, от которого вся школа сегодня писалась кипятком, я могу делать всё, что хочу. Например, отсосать на пороге квартиры. Антон засмеялся и затих. Под окнами взволнованно и громко говорили о чём-то, кто-то с кем-то спорил, кто-то, кажется, плакал. Но это было там, на улице, а здесь Арсений лежал и медленно засыпал, закинув на Антона ногу. Долгий, долгий день.