Жили-были...

По утрам Антон обычно просыпался первым. Его внутренние часы заставляли его подскочить минут за десять до подъёма и отключить будильник. Арс имел право подремать лишние минуты. Антон имел право эти лишние минуты поглазеть на него. После завтрака они разъедутся — Арс в школу, Антон на радио, с разницей в полчаса. Снова будут притворяться закадычными друзьями, бро, холостыми и задорными. Вечером, возможно, останутся каждый в своей квартире — съезжаться им нельзя, Рыбинск маленький город, и новость о том, что известный радиоведущий ночь за ночью проводит у школьного учителя, разлетится моментально. Когда всё закончится, они уедут в Питер, Антон обещал и не раз. Там до них никому не будет дела. А пока Антон осторожно вёл пальцами по лицу Арса, аккуратно отводя от глаз чёлку, касаясь подрагивающих ресниц, нажимая на кнопку носа. Когда он дошёл до губ, Арс не выдержал и подался вперёд, прикусывая наглый палец. Антон рассмеялся и приподнялся на руках, нависая над ним, заглядывая в сонное лицо. — Никаких поцелуев, пока я не почищу зубы, — как всегда предупредил Арс. Антон наклонился и поцеловал его в лоб, висок, щёку, подбородок, спустился поцелуями к шее, но тут Арс завозился под ним, пытаясь выбраться. — Антон, время! Я опоздаю. Не зря Антон не любил школу ещё маленьким. Обычно после утренних поцелуев Арс шёл в душ, а затем на кухню, пока Антон дремал, обхватив руками обе подушки. Он уезжал на работу позже, поэтому ему не было никакой нужды подрываться так рано. Он вообще мог бы просыпаться к полудню, если бы не ловил каждую возможность провести с Арсом хоть сколько-нибудь времени. Но сегодня привычный ход утренней рутины нарушил звонок — Арс закатил глаза, глядя на экран, и выдохнул: — Да, Настя. Доброе ут… Антон, выглядывая из подушек, наблюдал, как расширяются любимые голубые глаза, как Арс кивает — непонятно кому, как говорит: — Да, хорошо, я понял. Я сейчас приеду. Постарайся успокоиться. Он метнулся к шкафу, но был перехвачен рукой севшего на постели Антона. — Что случилось? — Убили Машу Боброву, — ровно сказал Арс. — Девочку из Настиного класса. Она не пришла вчера домой после школы, а сегодня её нашли в лесу у Михайловской заброшки. Убита. Антон побелел так стремительно, что Арс, уже успевший дотянуться до вешалки с брюками, охнул и плюхнулся обратно на кровать, обхватил лицо Антона ладонями. — Антон, Антошка, слышишь меня? Смотри на меня! И дыши, дыши, ну! Антон медленно, словно боясь чего-то, вдохнул. И наконец смог сфокусировать взгляд на лице Арсения. — Почему вчера? — прошептал он. — Вчера был урок профориентации. Я был у них вчера. — Вчера, сегодня, какая разница? — произнёс Арс. — Все мы знали, что Мартынчик сбежал, что он прячется где-то недалеко от Рыбинска, весь город знал. Это был только вопрос времени, когда бы он снова сорвался. Но теперь ему уже точно не уйти, теперь нет… Антон, слышишь меня? Ты — медийная личность. Весь город тебя знает, весь город повторяет твои фразочки, весь город помнит наизусть все твои шутки. И весь город верит тебе. Никто кроме тебя не сможет рассказать людям, что, благодаря бездействию правоохранительных органов, был убит ребёнок. И, возможно, если Мартынчика поймают — когда его поймают — его снова отправят в психушку, где он продолжит жить в санаторных условиях. Никто кроме тебя не донесёт это до людей, понимаешь? Сейчас дело за тобой! — Да, — Антон, уже порозовевший, кивнул, взял ладони Арса в свои и поцеловал каждую по очереди. — Только будь осторожнее в выражениях… — Арс тряхнул головой. — Что я тебя учу, ты лучше меня знаешь, что говорить, ты же… Арс всё никак не мог привыкнуть к таким взглядам. Антон смотрел на него сейчас, как на восьмое чудо света, как на самое дорогое. Он взял лицо Арса в ладони, осторожно, трепетно, словно тот был из хрусталя, произнёс: — Я люблю тебя. И прильнул губами к чужим губам. «А я люблю тебя. Так, как никто никогда не сможет».

***

С утра звонила Гелена. Выразить негодование по поводу вчерашних неотвеченных сообщений. Ну и рассказать, что с Гошкой всё в порядке, отсутствие матери его не особо-то огорчило. Как будто Соня и сама не знала, что мать из неё никудышная. Гошку она родила в девятнадцать и тут же сдала на руки матери Макса — самой ей нужно было доучиваться, а дальше были наполеоновские планы по построению карьеры журналиста. Карьера так и загнулась на первых ступеньках, зато Макс имел возможность в суде рассказывать всем и вся, что за всю свою жизнь Гошка видел бабушку в разы чаще, чем родную мать. Кстати, о бабушках. В планах Сони сегодня было дойти до старого бабушкиного дома — она не знала, что с ним сейчас, быть может, в нём живут люди, или его забросили, и от времени он развалился. Она не была в Рыбнинске уже лет… восемь, наверное? Поступила и всё было некогда, потом появился Гошка, и уж тем более стало не до Рыбинска. Бабушка всё просила привезти показать ей Гошку, но так и не случилось. Но всё сбилось сначала звонком Гелены — спасибо, подруга, за настроение на весь день. Потом вчерашняя девушка на рецепшен пристала к ней с утренними новостями. Соня давно уже отметила, что это общая черта всех провинциалов из маленьких городов — им вечно кажется, что всем вокруг интересны их рассказы. — У нас вчера девчонку убили! Машку Боброву, она мелкая совсем, восьмой класс. У моей однокашницы училась. Как будто Соне должно было быть дело до Маши Бобровой и сплетениях судеб Рыбнинской молодёжи. — А всё из-за ментов! Вот почему у нас в стране всё так? А вот это уже интересно. — Что значит из-за ментов? Полицейские убили? — Да нет, — девушка навалилась грудью на рецепшен. — У нас тут под Рыбнинском есть спецпсихушка, для невменяемых преступников. Это Соня хорошо знала. Как и страшилки из разряда «не броди по лесу, придёт беглый зэк, ухватит за бочок». Современные дети то ли этих страшилок не знали, то ли, как и Сонины ровесники, клали на них с прибором. — Пару недель назад оттуда зэк сбежал. Ну, в городе, конечно, шумиха поднялась. Стали говорить, что нужно лес прочёсывать, вдруг он ещё тут где-то шныряет. И знаете что? А ничего. Менты сказали, мол, в лесу граница с соседним округом, психушка не в их зоне ответственности, так что пусть на той стороне ищут. И как только тело за эту границу чёртову не перекинули… — Какое тело? Машу нашли? С чего вообще взяли, что это ваш беглый сделал? Девушка округлила глаза. — Нашли! Сегодня на рассвете нашли. И зэка вроде тоже. У нас там заброшка есть, мы её называем Михайловской, вот он там и тусил. И девчонка вчера зачем-то туда попёрлась. Это как раз Соне было хорошо понятно. Сама она неоднократно посещала Михайловскую заброшку на предмет свиданий с местными мачо. — Ну он её и поймал. Говорят, изнасиловал ещё. Потом убил. Говорят, потом ещё труп изнасиловал, урод. Соня поморщилась. Самая интересная часть рассказа, разумеется. Но что-то было не так… — Т.е. он её убил и остался сидеть в заброшке? И там же его и взяли? — Да я не знаю точно, — нервное дёргание плечом. — От ментов тишина, вообще никто ничего не говорит, мы все новости только через инсту Шастуна получаем. Иначе бы сидели как в пузыре. — Кого? — Антон Шастун — наш радиоведущий. Он у нас всегда правду-матку режет. Сегодня уже выходил в эфир с места событий, но мне некогда смотреть было, я комментарии только читала. Фамилия Соне была незнакома, а уж в подростковые годы она знала почти всё местное население. Несмотря на гордый статус города, Рыбнинск оставался просто большим селом, где девяносто процентов составляли частные дома, а за пустырём притулился микрорайон. Никаких Шастунов она не знала, значит, он был приезжим. И явно отбитым — кто ещё в здравом уме поедет на ПМЖ в Рыбнинск? С Шастуном определённо нужно было поговорить, но до этого — ещё с одним человечком. В своё последнее лето в Рыбнинске она вроде как мутила с одним из местных — его звали Рома. Репутация у Ромы была так себе, его как-то даже обвиняли в расчленении новорожденных котят местной дворовой любимицы Маруси. Понятие презумпции невиновности Соня уяснила ещё в детстве, а флёр загадочности и мистической мрачности, окутывавший Рому, манил. Рома хотел стать патологоанатомом, но уезжать из Рыбнинска не планировал, так что если повезёт — он всё ещё здесь. И девочка Маша, столь неудачно решив прогуляться вчера по окрестностям Рыбнинска, могла теперь попасть в Ромины лапы. И Соня готова была отдать свою правую барахлящую почку, если в этом деле нет ничего странного. Соня не сделала ослепительную карьеру журналиста, не моталась по горячим точкам, не обличала сильных мира сего, не создала своё шоу на ютубе, но была у неё чуйка, позволяющая как борзой почувствовать лису. И сейчас это никак не объяснимое чутьё подсказывало Соне, что лисой был вовсе не беглый зэк. И пока ноги несли Соню к Рыбнинскому моргу, одна её часть очень хотела, чтобы в кои-то веки чутьё подвело, и можно было спокойно продолжить отдых. Но была вторая — и она была сильнее.

***

Рома, вернее, теперь уже Роман Николаевич, действительно обнаружился там, где всегда мечтал находиться. В морге. — Пока в таком качестве, — усмехнулся он. — Дальше поглядим. Здорово, Софа. Она ненавидела, когда он её так называл. Он прекрасно знал, что она это ненавидит. — Что-то мне подсказывает, Софа, — в комнате отдыха закипал чайник, а Рома неторопливо закладывал во френч-пресс заварку, — что ты не скучала по мне все эти годы? А, может, скучала, м? Из Питера примчалась, и прямо ко мне, сюда. Он отхлебнул чай, а Соня вздохнула. С Ромой всегда так — он говорит какую-то дичь и пойди разбери, шутит он или нет. В юности это казалось пиздец какой романтичной чертой характера. — Я приехала в отпуск, Ром. На недельку. — Светлана Владимировна давно уже лежит на нашем кладбище, разве нет? — он поднял бровь. — Её могилка, кстати, отвратительно выглядит, ты ж не приезжала ни разу, некому ухаживать. Блядь, почему люди вокруг неё не могут без нравоучений? С утра Гелена ела мозг чайной ложкой, теперь вот — стремительно лысеющий чувак, которого она помнила когда-то длинноволосым и готичным. Ему-то что надо? — Может, я и приехала к бабушке? Рома пожал острыми плечами. — Не моё дело. К бабушке, дедушке… В морге ты что забыла? — У вас вчера убили девушку, — не хватало ещё перейти к вопросам про здоровье и рассказам про счастливую семейную жизнь и деточек. — Она здесь? Рома поставил стакан на стол и достал из кармана узких джинс сигареты. Соня с завистью проследила за движением полы его халата — её ноги определённо были толще Роминых. — Где ей ещё быть? Конечно, здесь. — Вскрытие было? — Разумеется. Ночью привезли и… — Подожди, — Соня перебила, взмахнув рукой со стаканом, чудом только не выплеснув на Ромин халат остатки чая. — Я слышала, что её нашли утром. — Нет, ночью. Вначале её нашли, а потом и убийцу приняли. Сонь, тебе зачем это всё? Ты ведь журналист, так? Приехали. — Откуда ты?.. Дёрнулся кадык на тощей шее. — В отличие от тебя, я дорогу к Светлане Владимировне не забывал. Я не в укор, глаза не пучь на меня. Просто она меня звала иногда на чай, я и заходил. Много ли старушке надо? Так, потрепаться посидеть. Я это умею. Она про тебя много рассказывала. Соня то, Соня сё, Соня поступила на факультет журналистики, Соня будет вторым Познером, ну или хотя бы Марией Андреевой. А мне, Софа, — он вдруг резко сменил тему разговора, — совершенно не нужно, чтобы столичные журналисты передали кому следует конфиденциальную информацию. Мне такой пизды за это дадут. — Я не собиралась никуда ничего передавать. — А вынюхиваешь зачем? Просто интересно? Соня кивнула. — Просто интересно. Не поверишь, Ром, но да. Просто интересно. Потому что мне кажется, что здесь что-то не так. Я не могу объяснить что, но… Рома улыбнулся — той улыбкой, которая всегда её пугала, даже когда она была романтично настроенным подростком. Вдавил сигарету в пепельницу и вытянул длинные ноги, едва не задев Сонины. — Бывает такое, Софа, знаешь… Когда ведёшь вскрытие, и вроде бы всё правильно, не к чему подкопаться. А он словно говорит: «Нее, Ромка, не туда ты смотришь». Не так всё было. Это не объяснить — в дурку мигом закроют. Тебе ведь это хорошо знакомо, да? — Да, Ром, — тихо сказала Соня. — С этой девочкой что-то не так? Она тоже тебе что-то… сказала? — Да нет, — он встал, отряхивая халат, заходил по комнате. — Тут всё проще. И одновременно сложнее. Убили её вечером, где-то между семью и восьмью часами. Ударом тупого предмета по голове. Скорее всего, это был кирпич — у заброшки их много валяется, народ годами усадьбу растаскивает. Ударили несколько раз, но это не те точные удары, от которых черепушка сразу раскалывается. Это скорее, как если бы какой-то дилетант… От циничного «дилетант» Соня передёрнула плечами. — …который запаниковал и начал наносить удары беспорядочно. И знаешь, что интересно? — Что? — Удары нанесены не со спины. Он ей лицо всё снёс. То есть девчонка что, не бежала от него? Не пыталась увернуться? Стояла спокойно и ждала, пока ударит? Или — ещё краше — шла к нему навстречу? А вдруг она просто знала убийцу? И не ожидала такой подставы. — Ты это всё рассказал следователю? — Разумеется. Но, Софа, это уже никому не интересно. Ты же знаешь, что у нас чувак из психушки сбежал, Мартынчик? Ну ещё бы, вынюхала уже. Так вот, вчера кто-то позвонил в отделение из телефона-автомата — прикинь, у нас ещё они остались. Кто-то позвонил и сообщил, что видел Мартынчика, скрывающимся в Михайловской заброшке. Ну, проверить звонок надо было. Отправили отряд, там его и взяли, тёпленьким. Только сначала девчонку нашли, она у самой дороги лежала. Опять же непонятно, нафиг он её в кусты хотя бы не оттащил? Не важно уже. Все довольны: и Мартынчика взяли, и убийцу искать не надо. Кого там искать, когда вот он. — А если это не он? Ты же сам говоришь, всё странно… — Говорю, — Рома кивнул. — Но больше некому. Кому нужна соплюшка? — А Мартынчику зачем её убивать? — Ну как… Она на него наткнулась, он испугался, что она его сдаст. — И не рванул сразу бежать? Не спрятал тело? — Не знаю я, Соня, — Рома впервые назвал её не Софой. Это означало только одно — начинается злиться. — С ним следак сейчас беседы беседует, всё что надо — выбеседует. Он осклабился. Соня сцепила руки в замок и проговорила неуверенно: — Ромчик… А ты можешь мне позвонить? Когда будет что-то известно? Рома рассмеялся и поправил очки. — Софа… — Я заплачу! Ну правда, я же не просто так. — Заплатишь… — Рома задумчиво посмотрел на неё. — Деньги — это хорошо. За деньги многое можно… Короче, будем поглядеть. Уже собираясь уходить, Соня вдруг вспомнила: — В городе говорят, что Машу ещё и изнасиловали перед убийством. Или после… Это правда? Рома хохотнул: — Говорят… Не, не было такого, Мартынчик не по этой части. Целкой-невидимкой девка осталась. Можно в свадебном платье хоронить. Гроб только всё равно закрытый будет.

***

Школ в Рыбнинске было две. Одна в центре, вторая у железнодорожной станции. Коррекционной она не была, но в городке всё равно говорили, что в «железнодорожке» учатся одни дурачки. Соня, приезжавшая в Рыбнинск на каникулы, гуляла с ребятами из «центральной», ходила на стрелки между «центральной» и «железнодорожкой», считалась своей. Дорогу к «центральной» она знала хорошо, от морга до неё — пятнадцать минут пешком, как и до всего в Рыбнинске. Маша Боброва оказалась некрасивой носатой девчонкой, очевидно, ещё маленькой, но старающейся казаться старше, как и все подростки. На фотографии с чёрной лентой, стоящей в рекреации первого этажа, она старательно делала губы уточкой, отклячивала пятую точку и показывала в камеру «вендетту». На взгляд Сони, для траура фотография была не самой удачной, но, возможно, это была единственная нормальная фотография в короткой Машиной жизни. В школе, очевидно, шёл урок, потому что Соню встретила пустота коридоров и тишина. На второй этаж она поднялась беспрепятственно — в то время как все питерские школы давно уже оборудовали металлоискателями, здесь на входе не было не то что охранника, даже вахтёрши бабы Зины. На втором этаже обнаружился огромный, во всю стену стенд «Наша гордость» с фотографиями учеников. В третьем ряду быстро нашлась Маша — серьёзно смотрящая в камеру. Оставалось только догадываться, почему внизу выставили не эту фотографию, а ту, вульгарную. От девушки в хостеле Соня узнала, что её подругу, классную руководительницу Маши, зовут Анастасия Евгеньевна, она преподаёт географию и ей всего двадцать три. Ещё на Соню свалилась совершенно ненужная ей информация про сборище малолетних дебилов, которых свесили на вчерашнюю выпускницу педвуза, вернувшуюся в Рыбнинск из Питера специально, чтобы нести детям доброе, светлое и вечное. Возможно, молоденькая географичка и хотела нести детям светлое и вечное, но сейчас это явно не было единственной целью её нахождения в школе. Анастасия Евгеньевна — её фотография тоже висела на стенде, «учительском» — обнаружилась почему-то в кабинете истории. Совсем молодая девчонка, своими широко посаженными глазами напомнившая Соне лягушку. Зато мужчина за учительским столом был вполне в Сонином вкусе — темноволосый, голубоглазый, не классический красавчик, но будь они в каком-нибудь питерском баре, Соня бы определённо к нему подошла. — Вы кто? — он нахмурился. — Мне нужна Анастасия Евгеньевна. Я — Софья Евлахова, я из Санкт-Петербурга, я представляю… Я хотела бы задать вам несколько вопросов по инциденту с вашей ученицей. Анастасия Евгеньевна растерянно перевела взгляд с неё на мужчину. — Арсений Сергеевич?.. — Всё через директора. Он встал из-за стола и оказался выше Сони на полторы головы. — Не знаю, как журналист из Санкт-Петербурга успел оказаться здесь, но пытаться узнать что либо в обход администрации — это либо наглость, либо глупость. Теперь уже нахмурилась Соня. С ней так разговаривать не стоило в любом случае. — Хорошо. Значит, я побеседую сначала с директором. Я не хотела поднимать шум, так как пришла сюда в первую очередь не как журналист, а как знакомая мамы Маши Бобровой, — технически, они и правда могли тусить в юности вместе на озере. — И я просто хочу понять, что произошло. — Подождите, — Арсений Сергеевич вздохнул. — Простите меня. Мы сегодня немного… не в форме. Утром была полиция, потом мать Маши… Сами понимаете, в какой атмосфере приходится проводить оставшиеся уроки. Кстати, о них. Анастасия Евгеньевна, у вас урок сейчас, кажется? Анастасия Евгеньевна закивала. Чувствовалось, что разговоров о Маше Бобровой ей на сегодня хватило. — Извините, я должна идти. Может быть потом, на перемене? Соня с Арсением Сергеевичем синхронно кивнули, Анастасия Евгеньевна зачем-то кивнула тоже, развернулась и быстро вышла. Арсений Сергеевич чуть поддёрнул и так закатанные рукава пиджака и сел на угол стола. «Семь лет мужа не будет», - чуть было не ляпнула Соня. Арсению Сергеевичу, очевидно, это не грозило. — Можете называть меня просто Арсений. Ещё раз извините, день с самого утра не задался, если можно так сказать. Мать Бобровой рыдала, полиция опросила всех и каждого. А ведь мы не можем распустить детей по домам. Хотя кого-то родители уже забрали. Боятся. — Чего? — Соня тоже села на парту. Парта — старая, деревянная — опасно зашаталась. Арсений пожал плечами. — Обычная паника, которую подогревают глупые люди. Да, произошёл ужасный, трагический инцидент, но убийца пойман. — Вы думаете, это Мартынчик? Арсений невесело усмехнулся. — Разумеется. Он больной человек, Софья. Я не вижу ничего удивительного в том, что он даже не стал скрываться. Сознание Мартынчика, возможно, уже не совсем человеческое. Такие качества как эмпатия и сострадание ему неведомы. Он убил бы снова, даже если бы ему не попалась Маша. Тут нет никакой криминальщины, уж простите за каламбур. Никому не было нужды убивать девочку, кроме этого отморозка. Он снял очки и потёр переносицу. Крутанул на пальце тяжёлый серебряный перстень. — Софья, послушайте. В школе вам сегодня делать нечего, дети напуганы, учителя агрессивны, — грустная улыбка, — вы уже это почувствовали на себе. Если хотите, я поговорю с директором, и мы устроим вам что-то вроде интервью. Но не сегодня. Дайте всем нам время. Соня кивнула и встала с парты. Хотелось бы ей опросить людей по горячим следам, но в чём-то Арсений был прав. Половина переживших стресс учителей и школьников просто отправит её гулять густыми карельскими лесами, другая перескажет всю свою жизнь, перемежая увлекательное повествование местными слухами и байками-бабайками. Соня слишком хорошо знала Рыбнинск и его обитателей. — И ещё, Софья… — Можно просто Соня. Арсений улыбнулся, и Соня невольно залипла. Так не вовремя, но красивые мужчины всегда были её слабостью, а для Рыбнинска Арсений был определённо слишком хорош. — Тогда можешь называть меня Арс. Не Сеня! — он погрозил пальцем на её открывшийся рот. — Пожалуйста, не спрашивай. Я хочу дать тебе номер человека, который, возможно сможет тебе ещё что-то рассказать. Его зовут Антон Шастун. Он местный журналист, тоже когда-то приехал из Петербурга, думаю, вы найдёте общий язык. Мы приятельствуем. Антон вчера общался с классом Маши и с самой Машей — урок профориентации. Конечно, он был очень расстроен, когда узнал о случившимся. Свяжись с ним, думаю, будет полезно.

***

Уже потом, когда Соня спускалась по улице вниз к озеру, она вспомнила, почему имя журналиста показалось ей знакомым. Девушка на рецепшен её хостела, говорила о нём утром. Отлично, на ловца и зверь бежит. Но разговор с Шастуном нужно было отложить до завтра. Сегодня у Сони было ещё одно дело. Бабушкиного дома просто не было. Вместо него — заросший пустырь. Чуть правее от остатков фундамента стояла маленькая сараюшка — бабушка держала кур. В Рыбнинске, маленьком городке, на семьдесят процентов состоящем из частных домов, почти все держали скотину. Ранним летнем утром по неасфальтированным улицам двигались к окраине сонные коровы — собирался табун. Вечером его встречали, подростки обычно собирались на час-два раньше, чтобы успеть ещё наболтаться перед тем, как придётся расходиться по домам, толкая длинной веткой перед собой коров. Соня ходила «в табун», хотя бабушка и не держала коров. Кур и иногда гусей — сил хватало только на них. Гусят заставляла пасти Соню, внизу, у озера. Соня оставляла их в траве и бежала в воду, распугивая местных водоплавающих. Между домом и сараем — Соня помнила — были вкопаны качели. Их установил ещё дед. Он умер намного раньше бабушки, Соня почти не помнила его. Но помнила качели. Она любила их в детстве. Как и любила пасти гусят, а ещё сидеть вечерами в темноте с бабушкой на крыльце. В доме говорил телевизор — обычно включали «Кривое зеркало» или «Аншлаг», или сериалы по НТВ, которые бабушка обычно не давала Соне смотреть. Телевизор бубнил, а они сидели на крыльце с чаем в руках, не включая свет, чтобы не привлекать комаров и ночных бабочек. Сидели до глубокой темноты, вслушиваясь в далёкий собачий лай или голоса полуночников, проходивших мимо ворот. Так было в детстве. С каждым летом Соня всё реже соглашалась ходить в табун пасти гусят, почти не сидела по вечерам на крыльце с чаем. Её ждали в Михайловской заброшке, ждали на квартире у Ромки, ждали в маленьком, только-только открывшемся баре на площади. Бар принадлежал родителям одного пацана из их компании, Серёги, поэтому едва в зале появлялись менты, явившиеся отлавливать подростков, Серёга выводил их на задний двор через подсобку. А однажды Соня приехала в Рыбнинск всего на две недели. У неё было совсем немного времени перед поступлением в университет. Эти две недели она провела с друзьями. А потом уехала, чтобы вернуться через девять лет. Бабушка умерла через два года после того, последнего лета. Соня не чувствовала никакой особой вины, и догадывалась, что старого дома давно уже нет. Но почему-то сейчас всё равно в горле встал комок. Бабушка знала про Гошку. Она очень радовалась ему, и наверняка полюбила бы. Катала бы на старых скрипучих качелях и сидела с ним вечерами на крыльце. Рыбнинское кладбище заросло травой чуть больше, чем совсем. Соня пробиралась между деревьями в поисках бабушкиной могилы. Рома как смог объяснил ей куда идти. Похоронили бабушку её такие же престарелые подруги, денег на памятник, конечно же, не хватило, поэтому был только старый маленький крестик. Где-то на северо-востоке кладбища. Соня хорошо помнила, что там, в самом углу, подхоранивают тех, кому не нужны оградки, лавочки, памятники на всю семью и прочая атрибутика. Ближе к выходу могилы были ухоженнее. И, судя по свежей яме, должна была скоро появиться новая. На траве у ямы сидела девочка-подросток и колупала ногтями комок глины. Да неужели? — Здесь будут хоронить Машу Боброву, да? — Соня села рядом на корточки. Девочка подняла на неё глаза. Страшненькая прыщавая мордочка, старательно вырисованные слишком тёмным карандашом брови, опухшие глаза. — Вы кто? Вы Машкина родственница? — Почти. Я знала её маму. Приехала в отпуск, а здесь такое. — А… У вас есть сигареты? Соня покачала головой. Девчонка швырнула в яму глиняный комок. — И у меня закончились. Мы с Машкой дружили. С третьего класса, она к нам перевелась из «железнодорожки». Сразу все её полюбили, ну и меня за компанию, мы типа подруги. — Как тебя зовут? — Соня села удобнее, вытянула ноги и прислонилась спиной к дереву. — Рита. Вот вы как думаете, мне нужно сказать Машкиной маме, что это я Машку в заброшку отправила? Я весь день думаю. — А зачем ты её туда отправила? — Пошутить хотела. Машке нравится… нравился один наш учитель, Арсений Сергеевич. Мне тоже. Она достала мне про него рассказывать. Я ей соврала, сказала, что её ждёт в заброшке Димка… Ну там, есть один десятиклассник. Он типа звезда школы, я бы никогда не поверила, что он может меня где-то там ждать, но Машка даже не задумалась, — в голосе девчонки сквозила явная зависть, и Соня вздохнула. Вот почему у неё была только одна подруга — проверенная годами и всем чем только возможно Гелена. — Она поехала после школы в заброшку, а там её… Блин, ну я же не думала, что так будет! Я вообще про этого Мартынчика не знала. Ну слышала что-то, но было неинтересно. Ну чем я виновата, правда же? Машкиной маме всё равно же уже, да? — Уже всё равно, — машинально повторила Соня. Рита кинула в яму ещё один комок и как-то вся сморщилась. — А если… Ну там, Машка на меня злится? Я не верю, конечно, но всё равно же я её туда… Но кто-то бы другой всё равно пошёл бы! Всё равно бы кого-то убили. Арсений тоже знал, мог бы и задержать! — Арсений? — Арсений Сергеевич, — пояснила Рита. — Учитель. Он нас спалил в туалете, когда я врала про Димку. Но, наверное, он всё-таки не слышал. Значит, всё-таки только я виновата. И злится Машка только на меня.

***

Есть хотелось ужасно. Арс успел накрыть на стол примерно тысячу лет назад, а Антон словно не в машину спустился за сигаретами, а как минимум уехал в Петербург. Обычно они не проводили друг у друга несколько ночей подряд, пытались соблюдать конспирацию, но сегодня оба решили, что быть в этот вечер вместе важнее. — Ты чего долго так? — Арс высунулся в коридор, услышав хлопок двери. Антон стоял, не раздеваясь, смотрел на него и держал в руках его, Арсову, куртку и губную помаду. Арс нахмурился. — Ты вроде бы ходил за сигаретами? — Ага, — Антон кивнул. — Смотрю, а на полу, у пассажирского, помада валяется. Арс, давно ты красишь губы перед уроками? Арс вздохнул, подошёл и отобрал помаду. Поставил на полку у зеркала. — Это Настина. Я её подвожу вечерами, ты же знаешь. Уронила, наверное. Антон кивнул. — Я наклонился за помадой и нашёл под креслом твою куртку. Арсений глубоко вздохнул. Очень глубоко. Ещё раз. И ещё. — Всё? Или ещё что-то нашёл? Всю машину облазил? — Херню не говори! — Уже сказал. Арсений вырвал из рук куртку, прошёл к открытой двери ванной и не глядя закинул тряпичный комок в барабан стиральной машинки. — Она грязная была, ты же уже посмотрел, да? Надо было на сиденье кинуть, чтобы и его запачкать? Сунул вниз и забыл вытащить. Домой спешил, к тебе. Он ушёл на кухню. На столе стыла лазанья — купил готовую в супермаркете, оставалось только подогреть. Остановился у окна — за ним вновь шёл дождь, пока ещё не сильный, но обещающий к утру разойтись. Антон в коридоре чем-то шуршал, разувался, наверное. Потом замаячил виноватой каланчой в дверях — Арс видел его отражение в стекле. Подошёл и обнял сзади, обхватил руками, прижался как к плюшевому медведю. — Арс, ну прости, — забормотал в затылок, щекотно. — Я испугался просто. А если бы… — А если бы я заметил эту помаду, — проговорил Арс ровно, — тебе не пришлось бы пугаться. Сразу бы Насте отдал. Нахуй я вообще катаю её по вечерам. Антон рассмеялся. — Да ладно, я не думаю, что ты мне с училками изменяешь. — С ученицами? — Скорее уж с учениками. — Дурак, — грустно сказал Арс. — Такой большой и такой дурак. Его перестала бить мелкая дрожь. Антон был большой и тёплый. И невероятно мерзкий — чуть наклонился и слюняво поцеловал его в ухо, засунул свой язык как обычно туда, куда не стоило бы. — Я подарю тебе луну, — сообщил Антон в многострадальное ухо. — Тебе в штаны её засуну, — Арсений вырвался из длинных лапищ. — Лазанья, сэр! — Нет, ты подожди, что там про штаны? Невероятно мерзкий.