R. E. G. (ruined everything good)

Сириус нервничал. Пока Дамблдор вводил их в курс дела, пока уходил в отдельный кабинет в доме Теда и Андромеды, оставляя их знакомиться с участниками Ордена, пока не увидел бледного Ремуса, вышедшего с приватной беседы с бывшим директором. Внутри словно копошился склизкий червь, заставляющий волосы на затылке шевелиться. Когда Ремус вернулся в гостиную, Сириус не видел смысла себя останавливать. Он резко оттолкнулся от стены, к которой его припёрли братья Пруэтт, и пересёк комнату, останавливаясь прямо перед Люпином. – Уходишь? – требовательно спросил он. Янтарные глаза Ремуса словно потускнели. Червь внутри превратился в уродливую змею, туго оплетающую его внутренности. – Мне нужно переодеться, – тихо сказал он, пряча взгляд под пологом тёмных ресниц. К ним подошёл Джеймс, но Сириус не мог отвести глаз от виноватого лица Люпина. – Думаю, можно отправляться домой, – тихо сказал друг, слегка задевая его плечом. Сириус послушно последовал за ними. Не попрощался ни с кем из Ордена, не попрощался с Дамблдором, даже вышедшую к нему Андромеду проигнорировал. Лишь смотрел на впереди идущего Ремуса и его понурые плечи. Рывок трансгрессии был всегда неприятным: Сириус помнил это с детства. Уже в десять лет он испытал это отвратительное чувство, когда твои внутренности словно проталкивают сквозь узкую трубку. В первый раз он пытался вырваться и его расщепило, а его отцу выписали штраф за трансгрессию с несовершеннолетним. Орион тогда презрительно выписал чек и снова трансгрессировал с ним. Наверное поэтому он не мог научиться ни на шестом, ни на седьмом курсе – ему не хватало, как говорил щуплый дядька из Министерства, «настойчивости». Хотя ему повезло куда больше, чем Регулусу, которого от первого раза стошнило прямо на живую изгородь тёти Друэллы. Ремус трансгрессировал на порог его дома и вошёл первым. Никто не остановил его, когда он, не говоря ни слова и не останавливаясь, пошёл к лестнице. Джеймс промолчал, даже когда Сириус поднялся следом за ним. В комнате Ремус собирал неаккуратно разбросанные вещи. Они оба не были чистюлями, но одежда была, по большей части, Сириуса. В свой короткий визит домой Ремус взял с собой совсем немного вещей. Парень поднял с пола футболку и сложил её в невразумительный ком, после чего оставил на столе. Его руки двигались дёргано, словно он не знал, за что взяться первым. – Не думаю, что мне там вообще потребуется одежда, – сказал он тихо, поворачивая к Сириусу голову. Ремус смущённо улыбнулся, но янтарные глаза остались пусты. – Пойду в мантии, наверное, чтобы они не думали о том, что я полукровка. Хорошо, что у меня нет школьной, выглядело бы нелепо, – на последних словах он усмехнулся и замолчал. Его пальцы нервно сжимались, он крутил ладони за неимением одежды, в которую можно вцепиться. Сириус закрыл за собой дверь и ступил в комнату, собираясь любой ценой перекрыть ему путь. – Тебе не нужно идти. Ремус вздохнул. Нервные ладони сжались в кулаки. – Нужно. – Нет! – прорычал Сириус, подступая ближе. Он ненавидел себя. За то, что не мог сказать больше, что не мог выразить больше. Каждый раз, когда он пытался, в нём словно что-то рвалось, ломалось. Бесконечный поток мыслей скользил мимо него и не складывался в слова. Поток топил Сириуса, а он не мог выдохнуть и пары связных предложений. Он не мог, а Ремус уходил. – Нужно, Сириус, – сказал Ремус, вновь пряча глаза. – Здесь я бесполезен. А там пригожусь Дамблдору. – Нахуй! Сириус шагнул ещё ближе. Он так хотел взять эти нервные ладони в свои, но Ремус опасливо отшатнулся и спрятал руки за спиной. – Там моё место. – Нет, – Сириус почувствовал, как в его горле что-то дрожит и сжал зубы. Он должен был сказать так, чтобы Ремус понял. – Место рядом со мной. Ремус закрыл глаза, скрывая от него свой пустой взгляд, и нахмурил брови. – Не говори так, пожалуйста, – попросил он едва слышно. Сириус разозлился и схватил его за плечи, встряхивая, как тряпичную куклу. Голова Ремуса мотнулась и он открыл глаза, сталкиваясь с ним взглядами. – Ты не в себе. Сириус понял, что он имел ввиду. Не его вспышку гнева, не сжатые на плечах пальцы. И от этого ему хотелось кричать, бить Ремуса, трясти его и заставить поверить в то, что за прошедший месяц он настолько вплавился в его кости, что он физически не может отпустить его. – Не оставляй, – попросил он, срываясь на безобразный скулёж. Его самого стало ощутимо потряхивать. Ремус уходил в стаю оборотней, где ему в лучшем случае перекусят горло. Были варианты куда хуже. Сириус поднял ладонь к его щеке, прикасаясь с горячей коже. – Обещал. Ремус прикрыл глаза и Сириусу даже на мгновение показалось, что он прижмётся к его ладони, обнимет его и никуда не уйдёт. Но полные янтаря глаза с зелёной поволокой открылись и Сириус не увидел в них того, о чём бешено стучало сердце в блэковской груди. – Я обещал Дамблдору, что помогу, – сказал Ремус холодно, за запястье отстраняя его ладонь и заставляя опустить руки. – Тебе я ничего не обещал, Сириус. Больше он ничего не сказал. Накинул мантию и вышел, прикрыв дверь так осторожно, что Сириус, захлебнувшийся в злых слезах, даже не услышал хлопка.

* * *

Сириус пролежал на кровати до самого утра, не смыкая глаз. Сначала он долго плакал, потом сухо всхлипывал, чувствуя головную боль, затем неаристократично икал. Какая-то часть его очень надеялась, что Ремус одумается и вернётся. Хотя бы потому, что в этом пустом, слегка необжитом и не прогретом летним солнцем доме намного лучше, чем в вонючей стае оборотней где-нибудь в лесу. Он долго думал, где же могут базироваться оборотни. И как Ремус их найдёт. Дамблдор снабдил его информацией? Старый хрыч знает где они? Тогда почему не послал туда кого-нибудь другого? Кого-нибудь взрослого, более подготовленного, менее дорогого Сириусу? Сириус размышлял и о том, встретится ли Ремус с его братом. Смогут ли они присмотреть друг за другом. Сможет ли Регулус передать им весточку, когда они вновь встретятся? Хотя бы скажет, что Ремус жив? На то, что он будет в порядке, Сириус не надеялся. На то, что Ремус вернётся сам, тем более. Хотел бы и убедить себя в обратном, но не мог. Ремус говорил ему много хороших вещей весь последний месяц. Ремус смотрел на него так нежно и в его объятиях всегда было тепло, даже когда ледяной холод сковывал внутренности. И всё это ничего не стоило. Потому что Сириус был слишком самовлюблённым, чтобы понять, что всё, что Ремус испытывал к нему, называлось отвратительным словом. Жалость. Не ту удушающую и унижающую, разумеется нет. Для этого Люпин был слишком хорошим. Но всё равно жалость. Сириус слабо помнил всё, что происходило после фиолетовой вспышки. До него доходили лишь крупицы, урывки, не красящие его. Как он не мог ходить в туалет, мыться, есть. Как издавал скулёж, потому что в голове не было человеческой речи. Было слишком самонадеянно поверить, что парень, привлёкший его внимание ещё на экзамене по Защите своей быстрой расправой с водяным чёртом, тот самый парень с клубничными кудрями, с любопытством бродящий по Хогвартсу в компании Петтигрю, тот самый в углу гостиной Гриффиндора с бутылкой сливочного пива и самой тёплой улыбкой, что Сириус видел в своей жизни, мог почувствовать к нему что-то, кроме жалости. Последние несколько недель Сириус приходил в себя рядом с этим потрясающий парнем. Изо всех сил старался говорить, касаться как человек, чтобы Ремус понял. Чтобы он не уходил. Чтобы осознал, что Сириус обязан ему своей жизнью не просто так. Что сама судьба подарила им этот шанс безнадёжно и навсегда влюбиться и больше никогда не быть одинокими. Потому что сам Сириус это понял. Потому что эта мысль была первой связной в его голове с момента вспышки. Ведь должна была быть причина, по которой он закрыл собой Ремуса. Должна быть причина, по которой тот спас его самого. Что-то большее, чем благодарность. Сириус видел это в его больших глазах цвета осенней листвы. С тех пор, как помнил себя. Но не сегодня. Не с момента, как Ремус вышел из кабинета вместе с Дамблдором. С реальным обещанием, которое он собирался выполнить. Сириус старался не жалеть себя, но при мысли, что он никогда не увидит Ремуса в своих руках, глаза снова начинало обидчиво пощипывать, а в носу хлюпало. Вчера они похоронили Эффи и Монти. Единственных людей, которых он бы назвать своими родителями и не содрогнуться от страха и отвращения. Они приняли его в свой дом, в свои добрые сердца, а он даже не пришёл попрощаться. Они умерли, а он так ни разу и не сказал им, как сильно их любит. Думая об этом, Сириус чувствовал такую тоску в груди, что хотелось завыть, как собака, и нисколько этого не стыдиться. Джеймс пришёл под утро. Солнце ещё не успело занять свои права в комнате Сириуса (не их с Ремусом, нет, не их общей). Приоткрыл неплотно закрытую дверь, осторожно вошёл. Его глаза тоже были красными. В руке была бутылка с огневиски. От него пахло алкоголем. Он точно не спал. Сириус обиделся, что друг не предложил ему выпить. Потому что он бы точно нажрался так, что потерял бы речь ещё на пару недель. Наверное поэтому Джеймс не предложил. – Ты как? – спросил он, садясь рядом на кровать. Сириус притянул колени к груди. – А ты? – Дерьмово, – прохрипел Джеймс и приложился к бутылке, оставшейся в правой руке. Взгляд его карих глаз плыл, но он умудрился сфокусироваться на застывших на щеках дорожках слёз. – Мама и папа или Ремус? Сириус сел на постели и забрал у него бутылку. Горло обожгло огневиски, и он закашлялся с непривычки. – Всё вместе, – кашлянул он ещё раз, передавая бутылку другу. – А ты? Джеймс усмехнулся, глядя на горлышко бутылки, но не выпил. – Также. Сириус вздохнул и движением, которое было когда-то привычным, положил голову на его плечо. – Как они выглядели? – спросил он тихо. Джеймс мог бы смягчить удар, что-нибудь соврать, но тогда бы в их предельной искренности друг с другом последние семь лет не было бы никакого смысла. – Хреново, – он хлебнул и поставил бутылку на пол. – Но врач сказал, что они несколько дней провели почти без сознания. Не мучились. Сириус почувствовал, как широкая ладонь с мозолями от квоффла берёт его пальцы и сжимает их. Глаза жгло отсутствием слёз. – Скучаю, – шепнул Сириус. Джеймс прислонился своей головой к его. Они сидели так, пока солнце не залило настырным светом всю комнату. – Мы не говорим, – сказал Сириус хриплым голосом, когда молчать дольше стало физически тяжело. Они оба были пьяны (Сириусу хватило нескольких глотков, чтобы догнать состояние друга). Они оба давно не спали. Они оба пережили за последние сутки больше, чем могли себе позволить. Они были так нужны друг другу. Джеймсу, у которого никогда не было брата. Сириусу, у которого в красных вспышках Непростительных давно никого не осталось. Всегда были нужны друг другу. Но сейчас намного сильнее. – Да, ты прав, мы давно не говорили, – бурлящим от хрипоты голосом выдавил Джеймс. – Хотел бы сказать, что это из-за того, что происходит с нами, но не хочу тебе врать. Сириус со вздохом поднял голову с его плеча и утёр нос запястьем, даже не стараясь скрываться. – Избегаешь? – Да, – сипло ответил Джеймс. Сириусу стало гадко от самого себя. Если даже единственный, кому он говорил «люблю», не мог переносить его в таком состоянии, то с чего бы Ремусу хотеть его? – Боишься? В горле Джеймса раздался пьяный звук, похожий на всхлип. – Что ты не придёшь в себя. Очень боюсь. Сириус попытался улыбнуться, но почувствовал как дрожит челюсть и опустил уголки губ. – Такой не нужен, – сказал он, чувствуя, что теряет способность хоть немного складно говорить. Джеймс шумно выдохнул и прижал его к себе в медвежьей хватке. Они раньше были очень тактильными, но после многочисленных насмешек со стороны слизеринцев, понемногу, не совсем отдавая себе отчёт, пытались обниматься только когда это было необходимо. Сейчас было необходимо. – Любой нужен, – глухо сказал Джеймс ему в волосы. – И я всегда буду рядом с тобой, даже если мозги у тебя через нос польются, потому что ты – самое важное, что есть у меня в жизни. Мне просто больно, когда я вижу тебя таким. – Скучаю, – повторил Сириус, цепляясь за его руки. – Я тоже. Они сидели молча. Больше говорить не хотелось. Больше не было сил. Они уснули до самого вечера пьяным, тревожным сном.

* * *

Сириус чувствовал себя плохим человеком, но они похерили все заведённые Ремусом и Регулусом устои, едва потеряли их обоих. Они не завтракали, обедали и ужинали – лишь перекусывали каким-то подножным, бесполезным кормом, который удовлетворял первичный голод и позволял пить без рвоты. Никогда не убирали посуду. Не опустошали пепельницу. Не тренировались в заклинаниях, хотя Сириус чувствовал, как неиспользованная магия кипит в его жилах. Много пили. Слишком много, по прикидкам Сириуса, который не мог связать больше трёх слов, хотя уже ощутимо чувствовал себя лучше. Он не чувствовал себя лучше. Он не получал ласковых писем Юфимии и не имел возможности стрельнуть у Флимонта сигаретку, когда свои заканчивались. Он не спал с Ремусом в одной постели. Регулус не ходил по кухне, бухтя под нос ругательства и улыбаясь краем губ. Сириус не чувствовал себя лучше. Джеймс выглядел как дерьмо. Он отпустил неопрятную юношескую щетину и не мылся, насквозь пропитавшись перегаром. Щетина Сириуса выглядела несколько лучше, но в остальном от тоже выглядел как дерьмо. Они не получали обещанных писем Дамблдора. Ни одной весточки от Регулуса. Ни единого знака, что Ремус жив. Дни сплелись в поток из сна, нелепых блужданий по пустому дому и дорогого алкоголя из подвала Альфарда. Сириус даже не ждал, когда это закончится. Но это закончилось. Однажды утром он проснулся и понял, что больше не может пить. Не может выносить собственного запаха. Что желудок сжимается при мысли о бутерброде. Что борода его старит. Сириус поднялся с кровати и сгрузил провонявшее постельное бельё в магловскую стиральную машину. Он вымылся дочиста и так долго тёр тело мочалкой, что оставил красные следы на бледной коже. Он побрился так, что снова стал выглядеть на восемнадцать. Даром что осунулся. Сириус надел чистую одежду и остановился у своего трюмо. Он оставил там свои вещи, когда уезжал перед седьмым курсом. Не то чтобы ему было стыдно носить всё это в Хогвартсе, но, если честно, он немного боялся того, что могут сказать люди, с которыми ему ещё учиться. Мать привила ему отвратительную зависимость от общественного мнения. Это заняло куда больше времени, чем он привык. Но к завтраку (к обеду, если учитывать время) он спустился с подведёнными чёрной подводкой глазами и с двумя серьгами в ухе. Джеймса внизу не оказалось. Сириус поставил чайник и даже смог вскипятить его магией. Он налил две чашки крепкого чёрного чая, левитировал их и заставил подняться за собой на второй этаж во временную комнату Поттера. Тот, ожидаемо, спал, громко храпя. Сириус поставил чашки на письменный стол, одёрнул тяжёлые шторы и открыл окно, впуская в затхлую комнату относительно свежий лондонский воздух. От яркого света Джеймс застонал и слабо пошевелился на постели. После их вчерашней попойки у него, наверняка, раскалывалась голова. У Сириуса тоже, но он считал, что заслужил эту боль и привкус бунтующего желудка во рту. – Вставай, – приказал он другу, принимаясь подбирать разбросанные по полу вещи. – Зачем? – простонал Джеймс, закрывая голову подушкой. Сириус закинул одежду в корзину для белья. Нужно было принести пакет, чтобы убрать бутылки. – Затем, что ты дерьмо. Вставай. Джеймс выполз из-под подушки и прищуренно окинул его взглядом красных глаз. – Не за чем, – хрипло сказал он. Сириус нашёл его очки и сел рядом на постель. Рука его ласково скользнула по спине, обтянутой грязной футболкой. – Мама бы грустила, – у Джеймса задрожали губы, но очки он всё же принял и напялил на вздёрнутый нос. Сириус хлопнул его по плечу. – Вставай. Он не ушёл. Сел в кресло и терпеливо ждал, пока Джеймс встанет, помоется, побреется, почистит зубы, найдёт среди немногих взятых вещей хотя бы чистые трусы и выпьет свой остывший чай. Сириус терпеливо ждал его, думая о том, что им необходимо выйти поесть куда-нибудь в город, потому что после (сколько прошло? недели полторы, судя по давнишнему письму с результатами Ж.А.Б.А.) такой долгой голодовки пытаться учиться готовить не стоит. Их заметно шатало, когда полтора часа спустя они опустились за столик в магловском кафе и заказали по жирной лазанье. Сириуса мутило, он чувствовал слабость и как все его кости болят от бесстыдной пьянки. Но впервые за несколько месяцев он проявлял мужество, сглатывая тошноту и заставляя ноги держать его. – Нужно написать Дамблдору, – сказал Сириус, когда желудок перестал предательски урчать и протестовать. Они хотели похмелиться магловским пивом, но посчитали кофе и два графина с водой лучшим выходом из протеста собственного тела. – Он не пишет нам, – пробормотал Джеймс, жуя своей бритой челюстью лазанью. – Вероятно, мы не нужны. – Это из-за похорон, – Сириус понял это ещё несколько дней назад, но настолько не хотел вылезать из жалости к себе и Джеймсу, что ничего не сказал другу. Джеймс поднял на него немного заинтересованный взгляд. – Я так думаю. Надо написать. – И что мы скажем? – фыркнул Джеймс, отпивая кофе. Странно было видеть его таким. Не готовым к авантюрам, к приключениям. Без интереса к чему-либо. – Что пили беспробудно, пока не проголодались до потери сознания? Сириус думал об этом с самых похорон в минуты трезвости. Но мысль была настолько ужасна, что он прикладывался к бутылке вновь, пытаясь обмануть самого себя. Джеймс смотрел на него своими карими глазами. В надежде, что тот даст ему повод. Повод жить дальше. Сириус мог. И теперь, когда он нашёл в себе силы, он поможет найти их своему лучшему другу. – Кажется, я знаю где крестраж. Напишем это.