Hierarchy

— Эй, чёртов Дазай! В чём теперь, блядь, твоя проблема?! — И тебе добрый день, Чуя, – мягкий, вежливый тон сочетается с доброжелательной улыбкой, которая была бы так уместна на аристократическом полднике в каком-нибудь модном ресторане. — Судя по пропущенному приветствию, я смею полагать, что ты взволнован предстоящей беседой? Чуя хотел бы просто выпустить два магазина тому в лицо, но всё оружие конфискуется у двери перед этой специальной тюремной камерой. — Для предполагаемого гения твоего уровня я ожидал большей остроты ума. — Что за ерунду ты тут учудил? – у Чуи действительно не осталось терпения на этого болвана. — Мм, я просил о разговоре, а не о допросе, – вялый и невозмутимый, как будто он не заперт за четырьмя стенами из толстого оргстекла, с отверстиями для вентиляции просверленными в стекле на высоте десяти футов от пола. Как будто это игра, которую он уже выиграл шестьдесят четыре хода назад, и просто бездельничает по игровому полю, наблюдая, как все остальные танцуют под дерьмовую мелодию. — А я много раз просил, чтобы меня не втягивали в это дерьмо, – он не садится на единственный стул, доступный для посетителей, приваренный к полу, чтобы его нельзя было использовать в качестве орудия убийства. Уф, как ему хотелось бы просто выдернуть этот металлический стул и ударить другого по лицу, и покончить со всем раз и навсегда. Трудно удержать себя от откровенного рычания, поэтому он этого и не делает. — Мы не всегда можем получить то, что хотим. Надеть тюремный комбинезон недостаточно, чтобы обуздать опасную ауру, которую излучает другой человек. Дазай по-прежнему говорит вежливым тоном: — Так полагаю, ваши боссы не могут получить информацию о том, где я спрятал тело бедной Карисавы Шион? — Ублюдок… – он глубоко вздыхает, но плечи остаются напряжёнными. — Какого хрена ты хочешь? — Ах, Чуя. Сегодня твой разум работает медленнее, чем у слизня, – оскорбление источает сладковатый вкус. Слишком много патоки в словах, она душит и заманивает в янтарь, пока жертва не погрязнет в ней до самой смерти. – Разве я не говорил этого раньше? Я просто хочу дружеского разговора. — Мой кулак хотел бы подружиться с твоим лицом, – Накахара обнажает зубы. Улыбка Дазая становится шире, как будто это именно то, что он хочет услышать. — Если хочешь, то я могу попросить об этом в следующий раз. Как будто они в каком-то ресторане просматривают меню и обсуждают планы на следующее свидание. Как будто Дазай не печально известный серийный убийца, как будто Чуя не главный детектив в оперативной группе, которая его поймала. — Как бы я хотел перестать приходить сюда и не быть твоим дурацким развлечением. Чуя осматривает содержимое камеры, в которой они находятся. Она могла бы сойти за минималистичную холостяцкую комнату, в которой есть большой интерес к литературе и искусству. То есть, если не обращать внимания на пуленепробиваемое стекло и неутомимо красное мигание камер наблюдения установленных в нескольких углах. — Тебе же удалось найти несколько видов развлечений, поэтому здесь не должно быть слишком скучно, так ведь? Подчиняться требованиям заключенного немыслимо. Однако, как и качество его мест преступлений, Дазай стоит далеко от понятия нормальности. Во времена судебного разбирательства он дразнил начальника отделения множеством преступлений, которых ранее не совершал. Осаму соблазнял его произвольно предоставляя информацию о шантажах. Ему удавалось держать всех привязанными к своим прихотям, предоставляя «бесплатные консультации», когда дело доходило до преступлений других людей. Ужасающий ум. Он, по-видимому, очень хочет использовать свои умственные способности не для того, чтобы сбежать из этих стен, а для того, чтобы построить удобное логово. И его главный выбор развлечения – заставлять приходить сюда Чую. — Мм, но ты так хорошо справляешься. Будет обидно, если я вдруг забуду важные детали о… ещё раз, как её звали? Чуя скрипит зубами. Сегодня Дазай, очевидно, вспомнил ещё одного человека, хладнокровно убитого им. Тот, который был похоронен так основательно, что никто из следователей не смог связать это дело с ним. Узнав из первых двадцати случаев, когда подобное происходило, до руководства Чуи наконец дошло, что самый эффективный способ добиться справедливости для жертвы – это сотрудничать с её убийцей в получении информации. Тем более, что просьба убийцы звучит так разумно. Нет, «Я хочу дружеского разговора с человеком, который меня поймал» не имеет никакого смысла. Просто так получилось, что это не требует денежных затрат для отдела. Для них свободное время после обеда – просто компромисс в репутации, навсегда запятнанной, как только широкая публика узнает о твоей неспособности найти одно единственное тело. Чуя испускает порывистый выдох и садится на предоставленный стул. Холодный металл заставляет лучше осознавать, насколько у него горячая кровь. Как будто для того, чтобы вывести его из состояния гнева, изгиб глаз и губ собеседника немного смягчаются. Дазай прогуливается, его извилистый шаг создаёт впечатление, будто сейчас он на театральной сцене. — Согласно Маслоу, человеческое поведение мотивировано удовлетворением своих потребностей, – Чуя закатывает глаза на его слова. — Если так сильно хотел быть преподавателем, то мог выбрать другую профессию, понимаешь? Передняя стена камеры Дазая представляет собой просто стеклянную плиту и ничего более, кроме двух панелей, которые сдвигаются, если коды безопасности будут введены из диспетчерской, расположенной на расстоянии четырех этажей. Нет замка, который можно было бы взломать, нет щели, которой можно было бы воспользоваться. Первая панель предназначена для «дверного проёма», чтобы заключенного могли выводить из камеры для запланированной уборки. Вторая панель встроена в этот «дверной проём», уменьшенная версия, которую можно использовать для пропуска предварительно проверенных материалов или еды. С одной стороны простая койка, с другой – унитаз с нулевым уединением, на дальней стене стоят прикрученные полки, на которых помещалась его коллекция литературы. Книги проверялись, а затем передавались без каких-либо зажимов, скоб или ниток скрепляющих их. — Мм, выполнение всех этих скучных вещей не помогло бы удовлетворить мои самые основные потребности, – веки приподняты, тёмные ресницы отбрасывают тень на его кожу. — Тц. Если ты собираешься заявить, что одна из твоих основных потребностей включает в себя убийство группы людей, а затем предоставление их как музейные инсталляции… – он описал места преступления так, как они выглядели. Ему всё равно. Он называет всё как есть. – ... тогда я, блядь, тебя ударю. И не волнует, если мне сделают выговор. Для него это не позволительно, по крайней мере без разрешения сверху. Чёртов Дазай должен быть благодарен за такой уровень защиты. Уф, после того, как он тогда надел на него наручники, ему действительно следовало нанести ещё пару ударов руками и ногами. — Уу, – Дазай будто читает его мысли. – Ты сейчас думаешь о том, как тогда мог нарушить протокол? — Это того бы стоило, - рычит в ответ. — Интересно, на какой ступени иерархии потребностей находится это желание, – провокационный завиток в конце его слов. Как будто у него уже есть ответ, на который не влияет реальностью. Разговорный вальс, который направит их в определенном направлении. — Ты знаком с этим, да? Мотивация к удовлетворению своих потребностей. — Слишком поздно для защиты от безумия, тебе не кажется? Ты уже пожизненно за решеткой, – его недовольство горит. — О, но я здесь доволен жизнью, – Дазай продолжает свою медленную прогулку, но вместо того, чтобы казаться успокаивающим метрономом, он выглядит раздражающим. Его лицо и шея всё время обращены к Чуе, этот тёмный взгляд прилип к нему, как ядовитый сок. — В конце концов, все мои основные потребности удовлетворены. — По сравнению с тем жалким местом, зарегистрированным как твой дом, эта тюремная камера действительно выглядит дворцом, – Чуя вновь закатывает глаза. Зарегистрированный адрес Дазая – это адрес транспортного ящика в старых доках города. Как он смог использовать его в своих удостоверениях, находится за пределами понимания Чуи. Это холодный пустой ящик, в котором нет вещей, которые можно было бы рассматривать как личные вещи. — Теперь ты знаешь, что я имел удовольствие останавливаться в таких хорошо оборудованных местах. — Какой хороший способ сказать, что ты обманом заставил бесчисленное количество женщин принять тебя в качестве своего парня, – ноздри Накахара раздуваются при мысли об этом. В этом мире действительно слишком много идиотов. Как можно было смотреть на этого человека и думать, что он хоть сколько-нибудь безопасен? — А взамен ты убивал их и выставлял трупы на показ. — Только красивые и интересные. — Лжец, – Чуя так тщательно изучил Осаму, что теперь полностью уверен, что может прочитать его. — Ты вообще не находишь никого красивым и интересным. — Я не виноват, что многие эстетически приятные люди такие скучные, согласен? – на лице появляется лёгкая ухмылка. — К тому же, это несправедливо с твоей стороны называть меня лжецом, когда ты являешься им тоже, верно? Прежде чем он смог опровергнуть обвинение, Дазай уже добавил: — Ты же знаешь, что есть один человек, которого я считаю красивым и интересным. — Твой нарциссизм такой отвратительный, – Накахара поспешно возражает. Дазай приподнимает брови, но дальше не настаивает. Вместо этого он говорит: — Стимулирующая беседа лучше всего пробуждает воспоминания, – он хлопает в ладоши возле шеи, привлекая внимание к линии его бинтов, которая, кажется, очерчивает путь, по которому чья-то рука рано или поздно обхватит её. — Поздравляю, я вспомнил некоторую информацию, которая вам интересна.

***

Если бы Чуя знал, что поимка Дазая и отправка его в тюрьму приведёт к постоянному раздражению, он бы невежливо попросил исключить его первым из оперативной группы. Таким образом, он начинает бояться каждого стука в дверь своего офиса, особенно когда это Акутагава, за которым следуют несколько других людей – небольшая свита офицеров службы безопасности, которые должны сопровождать его по пути к неприступной тюрьме Йокогамы. Чтобы облегчить атмосферу, некоторые из коллег шутят, что это похоже на его продолжительный обеденный перерыв. С каждым днём ​​их шутки звучат все резче. Вот если бы вскрыть кожу и посмотреть, что именно в нём так привлекает внимание пресловутого серийного убийцы. — Чуя любит кофе, верно? — стоит ему сесть на стул, как тут же теряет терпение для ещё одной игры в «сбор информации». Дазай стоит прямо перед ним, из-за прозрачного стекла создается впечатление, что он может наброситься на него в любой момент. Слышится преувеличенное фырканье. — Гватемальский купаж три дня из пяти. Твой любимый, хм. Система вентиляции его тюремной камеры состоит из строгих воздушных фильтров с отверстиями слишком высоко наверху, даже для такого бобового шеста, как он. — Ты что, гребаный пес? – Накахара бросает на него насмешливый взгляд. — Разве это справедливо? Тебе удалось выследить мои места преступления, как ищейке. — Потому что они буквально воняли, - равнодушно говорит он. Это даже не преувеличение. Чуя мог легко вычислить преступления другого, даже до того, как о нём сообщат в полицию – просто по общей ауре подозреваемого. Во многих сценах Дазая оказалось много цветов, он создавал различные произведения искусства на природе, причём труп всегда выглядел не естественно во всём этом. Цветочного аромата среди всего разложения более чем достаточно, чтобы создать ощущение неоднородности. — Мм, так я просто возвращаю тебе услугу. — Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал. — Хорошие отношения предполагают компромисс, не так ли? — Дазай поднимает разобранную «книгу» в руках бумажной обложкой к Чуе. Любому другому человеку нужно будет подойти на несколько шагов ближе, чтобы прочитать строки, но люди с отличным зрением могут прочитать заголовок, даже сидя. Губы Дазая изгибаются в улыбку, которая бескомпромиссно просит побить его. — По крайней мере, так говорится в этом журнале. — Заключенный в тюрьму серийный убийца, использует Cosmopolitan, как источник жизненного опыта. — В его тоне слышен сарказм и неверие, противоречащие друг другу. — Распространяется ли это на отношения между преступником и сотрудником правоохранительных органов, который выследил его? — Это издание направленно только на влюбленных, но наши отношения более близкие, верно? — Так держать, теперь меня будет тянуть блевать во время следующего приёма пищи, – Чуя вздрагивает. — Это не так плохо, как ты думаешь, – улыбка Дазая мерцает, как разлив нефти на ничего не подозревающем океане. — Но мне бы не хотелось держать тебя здесь слишком долго. — Серьёзно? – Чуя не может не усмехнуться. — Ты находишь всевозможные способы, чтобы мешать мне работать и каждый день приводить меня сюда. «Действия говорят громче, чем слова» – так должна была называться одна из статей твоего журнала. — О, если бы я только мог что-то сделать, то мне очень хотелось, чтобы бы ты был здесь двадцать четыре часа в сутки. — Дазай делает паузу, приоткрыв губы, имитируя скромную декоративную золотую рыбку. Как будто он удивлен честностью заявления, как будто это не то, что он собирался раскрыть. Это, конечно, чушь собачья. Это то же выражение лица, которое он делал, когда прокурор попросил раскрыть своё местонахождение в ночь на 29-ое апреля. Это ночь, когда он убил 43-летнюю Огури Рейка, свою тогда ещё «чрезвычайно щедрую и до крайности одинокую хозяйку квартиры». Конечно, за этим удивленным актом рыбы сразу же последовало: — А? Так её так зовут. Простите меня, прокурор, я не занимаюсь вспоминанием неважного. Таким образом поддерживая способности своего разума. В каком-то смысле хорошо, что он так сильно разозлил весь зал присяжных. Никто не стал задавать неудобные вопросы о том, почему Дазай появился на пороге квартиры Чуи сразу после убийства. Это было внесено в дело серийного убийцы, который продемонстрировал своё высокомерие и насмешку над детективом за то, что тот так долго не мог его поймать. Чуя не стал передавать то, что Дазай сказал тогда через щель в двери: «С Днём ​​рождения, Чибикко. Она так раздражала, но у неё была пара сапфировых серёжек, которые ближе всего к цвету твоих глаз. Мне пришлось терпеть её несколько дней, поэтому, может ты примешь мой подарок? Я продизенфицировал их.» — Что за бред, – в настоящем Чуя усмехается. Золотая рыбка превращается в акулу. — А, но если я задержу тебя здесь на долго, твои коллеги не будут недовольны? – Зубы обнажились, как будто он воображает, как разрывает этих коллег на части за то, что они создали дисгармоничное рабочее место. — Мне бы не хотелось, чтобы Чуя выделялся на работе и был окружен завистливыми коллегами. Такое громкое дело, как дело Дазая – работа мечты многих агентов. Получать запросы на интервью, консультировать в различных художественных, криминальных и документальных фильмах, участвовать во всех соответствующих пресс-конференциях… Это, безусловно, один из способов резко повысить популярность и общественное мнение. Чуя ничего этого не хочет. Он просто хочет иметь возможность выполнять свою работу и избавиться от этого дела, но его всё время тянет обратно в зыбучий песок. — И я должен поверить, что ты так обеспокоен условиями моего рабочего места? – Накахара закатывает глаза. — Ты должен верить в то, что я никогда не буду лгать о том, как сильно забочусь о тебе. — Не стесняйтесь возвратить эту вонючую заботу туда, откуда она пришла, я ничего этого не хочу. Дазай надулся, сделал шаг назад и прижал руку к сердцу. — Ах, меня снова отвергли, – его улыбка снова становится провокационной. — Ничего, я могу дождаться, когда ты мне поверишь. Чуя вздрагивает от этой вопиющей лжи. Он взглянул на камеры видеонаблюдения, они ведь знают, что это просто чепуха? Никто в здравом уме на самом деле не подумает, что все, что сказал этот засранец, правда, верно? — Придётся ждать всю жизнь, а потом ещё немного, – Накахара барабанит пальцами по колену. — Довольно сложно чего-то добиться, особенно после того, как ты предпринял ещё одну попытку суицида. Это основная причина сегодняшнего «визита». Дазай достал яд неизвестно откуда, и он бы только волшебным образом вспомнил, как получил его, если бы мог ощутить аромат волос Чуи. Выглядя очень счастливым, Дазай спрашивает: — Ты злишься? — Я всегда злюсь, когда вижу твоё уродливое лицо, разве нужно спрашивать? Все находятся в состоянии повышенной готовности, потому что, если Дазай каким-то образом сумел достать яд, даже если он находится под полным наблюдением, то следующим логическим шагом было организовать побег. — Мне пришлось прибегнуть к этому, потому что как ещё я мог гарантировать удовлетворение основных своих потребностей? — Съесть отравленное яблоко – теперь одна из твоих основных потребностей? — Чуя приподнимает бровь, глядя на его рубиновые губы, бледную кожу и ещё более бледную тюремную форму. — Это лучшая тюрьма в префектуре, но я сомневаюсь, что в ближайшее время здесь будут проводить спектакль «Белоснежка». — Я не ищу других гномов, так что тебе не стоит ревновать. — Сволочь! – Чуя вскакивает на ноги, хватаясь рукой за спинку стула, в попытке швырнуть его в голову другому. Раздается слабый скрип, но стул остаётся на месте. — Прекрасный принц должен подойти ещё ближе, чтобы я почувствовал запах его волос, – смеясь, говорит Дазай, делая жест рукой, как будто он хозяин и сейчас зовёт свою собаку к себе. — Имея это в качестве противоядия, я бы с большой охотой рассказал о Ведьме, которая предоставила яблоко. Накахара не желает приближать к нему. Но это очень важно. На этом зиждется безупречность тюремной безопасности. Жёсткими шагами он приближается к стеклянной панели в левой части камеры Дазая. Обычно она предназначена для раздачи еды – прямо сейчас он немного чувствует себя так, как будто его вот-вот проглотят. Также приближаясь к панели, Дазай имитирует его темп, но в его шагах кружится голова, дополняя лихорадочную манию в глазах. В ушах гудит электричество. Инстинкт требует направить пистолет на Осаму, но все оружие конфисковано и он не успеет добраться до него. Как будто Чуя недостаточно рассержен, их разница в росте становится ещё более очевидной, когда они стоят друг перед другом. Он держится на расстоянии вытянутой руки, потому что не собирается подставлять свою шею в зону досягаемости другого. Не потому, что боится, а потому, что другой может напасть – он больше опасается того, что заключённый попытается его укусить. Лоб Дазая упирается в верхнюю часть стеклянной панели, даже не дожидаясь, пока она полностью опустится. На его лице выражение восторга, Накахара преувеличенно фыркает. — Ах, я чувствую запах Чуи. — Перестань, это странно! – попросить сделать это уже достаточно странно, не нужно лишних слов. — Ммм, верно, следует считать это естественным, да? Он топает ногой по земле, вынужденно сдерживая желание подойти ближе. Его пальцы чешутся от желания проследить за линией этих повязок и, наконец, свернуть шею Дазаю. — Я не это имел в виду и ты это знаешь! — О да. Я знаю это, верно? – выражение его лица можно описать только как «чистый экстаз». — Я знаю о тебе всё, Чуя. И это ужаснее даже всей сложившейся ситуации. Чуя сжимает кулаки. — Расскажи, как тебе удалось пронести яд, который обнаружили в твоей еде. Вся кровь в этой комнате скрыта под их кожей, но глаза Дазая тускнеют, как будто он всё равно чувствует её в воздухе. — Если просит Чуя, то я не против раскрыть все свои секреты. Очевидная ложь. Однако постепенно, точно так же, как капает яд, реальность портится словами и действиями этого человека.

***

Медленное и устойчивое развращение. Грязь легче заметить на чистом фоне. День за днём ​​Дазай затягивает струны все туже, постепенно разрезая его по кусочкам. Дазай Осаму. Гений-индивидуалист, который мог делать всё, что захочет. Он переходил с одной работы на другую, делая всё и ничего сразу. Его называли мастером на все руки, но на самом деле он обычный болван. Сегодня Чуя идёт на работу с тяжёлыми от усталости веками, под его глазами кожа стала серой от недосыпания. Новое дело, которым они занимаются, сказывается на нём. Группа, называющая себя «Распад ангелов», занимается вербовкой и промыванием мозгов мирных жителей, чтобы те превратились в настоящие бомбы замедленного действия. Это не просто грязно и неприятно. В тех редких случаях, когда им удавалось спасти мирных жителей от бомб, привязанных к груди, жертвы уже потеряли рассудок, как будто их лишили смысла жизни. В анализах крови и при вскрытии никаких наркотиков не обнаружено. Конечно, есть вероятность, что это просто что-то, что было специально разработано для такого рода деятельности, что-то, чего ещё нет на рынке. После обеда в тот день Дазай обменивается информацией об одном из членов этой террористической группы. На фоне шумихи по поводу его связи с группой убийц он молчит. Просто просит компромисса, а именно, чтобы Чуя поспал час, сидя на этом стуле, а он предоставил бы сопровождающую колыбельную. На следующий день Дазай отправляет ему сообщение через начальство: «Чуя не мог уснуть прошлой ночью, поэтому ему нужно ещё немного отдохнуть.» — Это не важная информация, – говорит Чуя Акутагаве, который недоверчиво смотрит на него после передачи сообщения. — Очевидно же, что дело достаточно большое, чтобы затянуться, так что я не смогу нормально спать. Несмотря на то, что он знает, что невиновен, и что Дазай делает это как своего рода расплату против него, собственные слова звучат для его ушей как неубедительные отговорки. Так продолжается ещё несколько дней, Чую просят отдохнуть вместо того, чтобы видеться с Дазаем в его камере. Странная разлука, от которой тошнит. Оказывается, он прав, когда нервничает по поводу этого развития событий. На следующий день он даже не дожидается вызова после обеда. Услышав вопиющие сплетни, как только ступает на своё рабочее место, он возвращается к своей машине и едет прямо в тюрьму. — Чёртов Дазай! Я убью тебя, блядь! – Он издает яростный крик. Виновник выглядит слишком восторженным. Он видел расписания преступника. Дазай не завтракает, потому что никогда не просыпается раньше десяти утра. Сейчас же у этого ублюдка ясные глаза, он проснулся в восемь, как будто давно ожидал его прибытия. — Доброе утро, Чуя, – блаженная улыбка заиграла на лице. — Каждый раз, когда ты пропускаешь мимо приветствие, я могу интерпретировать это как то, что ты слишком взволнован предстоящей беседой. — И как, чёрт возьми, ты хочешь, чтобы люди понимали то дерьмо, которое ты натворил?! – он стучит кулаками по стеклу, чувствуя, как оно дрожит. — Ах. Ты имеешь в виду произведение искусства? — Перестань притворяться тупицей! — Я их великолепно нарисовал, – Дазай подходит ближе, прислонившись лбом к стеклу. Он поднимает руки так, чтобы его ладони накрыли дрожащие кулаки Чуи, как будто он становится барьером для окружающего мира. — Я ужасно скучал по тебе, Чуя. — Это ловушка, – шипит тот. — Ты ведёшь себя так, будто оказываешь мне услугу, позволяя мне отдохнуть, а не шантажируя мое начальство, чтобы отправить меня сюда, – он снова стучит кулаками, безмерно раздраженный. — Но это очередная подстава. Под «это» подразумевается то, что Дазай рисует кучу обнаженных портретов, некоторые из которых находятся в художественном покое, но в основном в агонии страсти. Все они, конечно, фальшивки, поскольку они оба не были в ситуации, когда любая из изображенных сцен была бы возможной. Но это не имеет значения для людей, которые узнали об этом. Есть поговорка, что плохие новости распространяются в семь раз быстрее хороших, и эти распространяются быстро и беспощадно. — Фу-фу-фу, сегодня разум Чуи быстрее, чем у слизня, – заявляет Дазай со счастливой ухмылкой. Это зрелище можно было бы назвать красивым, если бы не тот факт, что безумие распространяется, как лесной пожар. При виде этого зрелища в его голове звенят тревожные колокольчики. Тревожные колокольчики звонят и снаружи, ревя вокруг него. Раздается грохот, а затем стеклянная стена, разделяющая их, поднимается вверх. — Какого хрена...?! – Чуя делает полшага назад. — Это действительно то, о чём тебе следует спрашивать? – голос Дазая звучит ещё более зловеще и жаль, что их больше не разделяет стекло. Руки Дазая похожи на когти, когда они сжимают его талию, не давая сделать ещё один шаг назад. — Есть кое-что, о чем тебе следует спросить в первую очередь, верно? — Что, чёрт возьми, с тобой не так? – спрашивает он, борясь с объятиями другого, пока дым заполняет комнату. Усыпляющий газ, наверно. Нелепая мысль посещает голову, что именно этот парень организовал дело «Распад Ангелов», просто для того, чтобы быть запертым в этот момент. — Разве ты не должен меня спрашивать, чего я хочу? Он резко вдыхает. В тот день, когда Накахара поймал Дазая… Перед ним находится искушение демона: — Чуя, чего ты хочешь? Скажи мне и я дам тебе. — Ты в чертовой тюрьме, ублюдок, – возражает тот. — Хорошо, – Дазай остановился и протянул руки. — Взамен я хочу… В настоящем, Дазай тоже вдыхает газ, прикасаясь горячими губы к уху, прижимаясь к груди Накахары и чувствуя тяжесть воздуха. — Ах, я понял. Ты уже знаешь, чего я хочу, так что не надо меня спрашивать, верно? – ласковый смех. — Тем не менее, я также хочу, чтобы другие люди перестали влиять на твой режим сна. Думаю, я мог бы добавить пару распавшихся ангелов в свой список жертв, да? В каком-то смысле часть его надеется, что действует просто незамеченный наркотик, способный «промывать мозги» кому-то вроде него и заставить исполнять этот вальс. В каком-то смысле он знает, какой наркотик используется между ними двумя. Наркотик, который попадает прямо в сердце. С того момента, как они встретились, до той погони, в которой они закружились. Опьяняющее возбуждение от нахождения того, кто мог бы видеть его так же ясно, как он мог видеть другого. — Если ты убежишь, я убью тебя. — Фу-фу-фу, это должна быть моя фраза. Я не позволю тебе бросить меня. Чуя делает глубокий вдох и погружается в бездну.