Анальгезия

Солнце клонилось к закату, разливая по белоснежным фасадам отелей Земли Мафии тёплые оранжево-розовые оттенки. Волны лениво облизывали песчаный берег, а в воздухе смешивались запахи солёной воды, цветущих кустарников и чего-то искусственно-праздничного — этого курорта, созданного для мафиозной элиты, где каждый камень дышал деньгами и властью. Реборн стоял на балконе своего номера, глядя, как внизу копошатся люди. Боссы, синьоры и синьорины. Сброд. Несмотря на всю свою показную брезгливость, Реборн позволял себе едва заметную усмешку. Хоть кто-то здесь не даёт ему скучать. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошёл Колонелло. Солдат выглядел озабоченным — в последние месяцы это выражение не сходило с его лица. Он остановился рядом, опершись на перила, и тоже уставился на суету внизу. — Смотрю, ты уже освоился, — произнёс он, помолчав. — Приятное местечко, если не думать о том, сколько крови здесь пролилось, кора. — Кровь везде, — пожал плечами Реборн. — Разница лишь в том, платят ли тебе за уборку или ты сам её устраиваешь. Колонелло хмыкнул, но улыбка его вышла натянутой. Он помолчал, затем заговорил, тщательно подбирая слова, будто боялся задеть что-то, что лучше не трогать: — Кора, ты слышал, что Верде снова разослал запросы на наше Пламя? Он уже собрал от меня, Маммона, Фонга и от себя. Говорят, он теперь редко покидает лабораторию. Некоторые поговаривают, что он пытается создать что-то вроде общего резонатора, но я в этом ничего не понимаю,. Реборн не повернулся, продолжая следить за людьми внизу, но плечи его чуть напряглись — едва заметно, но Колонелло, знавший его давно, это уловил. Голос Солнца прозвучал ровно, почти безразлично: — Слышал. И, судя по тому, что он до сих пор не объяснил зачем, это нечто серьёзное. Однако, пока он не рассказывает, что именно, я в этом участвовать не собираюсь. Мне не нужны эксперименты, о которых я ничего не знаю. Колонелло кивнул, облокачиваясь на низкие перила. Его пальцы барабанили по металлу — нервный жест, который Реборн замечал за ним в последнее время всё чаще. — Я пытался расспросить — он отделывается общими фразами. «Это необходимо для стабилизации», «данные пока неполны» — обычная его манера. Но ходят слухи, что это как-то связано с Облаком. При упоминании этого имени Реборн почувствовал, как в груди снова что-то сжалось — тот самый неприятный спазм, который он привык игнорировать, но который всякий раз возникал, когда кто-то заговаривал о Скалле. Он мысленно выругался, но на лице не дрогнул ни один мускул. Только пальцы, сжимавшие перила, побелели у костяшек. — Лакей? — переспросил он с хорошо отработанным презрением. — Я думал, он давно сгинул. Исчез, и слава богам. Одно раздражение меньше. Колонелло бросил на него быстрый, изучающий взгляд, словно пытался прочитать что-то между строк: — Кора, он пропал, Реборн. Исчез вместе с Фонгом в тот день на плато. С тех пор мы не видели его ни разу, но это не означает смерть. Фонг изредка появляется на встречах Триады, но выглядит… неважно. Измотанным, словно он тащит на себе непосильную ношу. А Верде, ты знаешь его, он не стал бы тратить время на пустяки. Если он ввязался в это — значит, есть что-то, что стоит его внимания. Реборн молчал. В памяти всплыл тот день: ослепительный свет, детское тело, огромная лужа крови на сером камне — и отсутствие троих. Тогда он не придал этому значения, решив, что просто не повезло. Но сейчас, спустя почти два года, он не мог отделаться от странного чувства, что эта история далека от завершения. Что-то зудело на периферии сознания, какая-то деталь, которую он упорно игнорировал, но которая не желала исчезать. Кровь. Слишком много крови. И тот взгляд — пустой, невидящий, когда по лицу Скалла текла алая струя, а он даже не моргнул. — Он всегда был слабым звеном, — наконец произнёс Реборн, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно. — Если он выбыл из игры — нам же лучше. Не вижу причин переживать. Тем более из-за того, кто не продержался и года в нашем мире. — А я и не говорю, что надо переживать, кора, — мягко возразил Колонелло, чуть наклонив голову. — Я просто думаю… если Верде действительно пытается ему помочь, может, это стоит поддержать? Он запросил Пламя. Не знаю зачем, но я отдал своё. Без вопросов. Реборн резко повернулся к нему, и в серых глазах мелькнула искра раздражения — не столько на Колонелло, сколько на ситуацию в целом: — Ты отдал своё Пламя, даже не зная, на что оно пойдёт? Ты хоть представляешь, что Верде может использовать его для чего угодно? Для оружия. Для экспериментов. Для того, что мы даже не можем вообразить. Или ты думаешь, он станет спрашивать разрешения, когда решит, что цель оправдывает средства? — Может, — согласился Колонелло, ничуть не смутившись. Его голос был спокоен, почти умиротворён — так говорят люди, которые уже приняли решение и не намерены отступать. — Но если это может помочь Скаллу… я готов рискнуть, кора… В конце концов, мы ведь не знаем, что с ним произошло. А он был членом Аркобалено. Как бы ты к нему ни относился, это факт. Реборн хмыкнул, отворачиваясь к морю. Его голос стал глуше, будто он говорил не с Колонелло, а с самим собой: — Мне всё равно. Он для меня никто. Просто досадное недоразумение, которое втянули в Аркобалено. Если он исчез — значит, так и должно быть. Я не собираюсь тратить время на сожаления о ком-то, кто ничего не значил. Колонелло вздохнул и уже направился к выходу, но у двери задержался, обернувшись через плечо. Его голос прозвучал тише, но от этого не стал менее весомым: — Кора. Знаешь, Реборн, я всегда думал, что твоя ненависть к нему слишком сильна для простой неприязни. Но теперь я начинаю подозревать, что ты просто не хочешь признавать, что он для тебя что-то значит. Хотя бы как головная боль. Иначе зачем было бы так яростно отрицать его существование? Дверь закрылась, оставляя Реборна одного на балконе. Ветер шевелил его волосы, а в голове всё ещё звучали слова солдата. Они застряли где-то под рёбрами, словно заноза, которую нельзя вытащить, но и оставить нельзя. — Что за чушь, — фыркнул Реборн, но голос его прозвучал глуше, чем хотелось бы. — Он для меня ничто. Просто досадное недоразумение. Он снова повернулся к морю, но картинка перед глазами расплывалась, уступая место другим образам. Тёмно-фиолетовые волосы, слишком яркие для простого человека. Глаза — один живой, другой мёртвый. Реборн не знал, что это значило, не знал, откуда взялась эта странная асимметрия, но она врезалась в память. Как и тот взгляд — недоумевающий, почти детский, когда по лицу Скалла текла кровь, а он сам словно не замечал этого. Как будто его тело и разум жили отдельно друг от друга. Будто боль для него была чем-то настолько обыденным, что он перестал её воспринимать. Реборн поморщился, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. Почему ты вообще об этом думаешь? Его здесь нет. Его, возможно, вообще больше нет. Это должно приносить облегчение, а не ворошить прошлое. Он попытался переключиться на что-то другое — на предстоящие тренировки, на миссии, на людей внизу, на их жалкие интриги и пустые разговоры. Но мысли упрямо возвращались к одному и тому же. Кровь. Пустой взгляд. И этот странный диссонанс между тем, что происходило с телом Скалла, и тем, как он сам на это реагировал. Словно он уже привык к боли. Словно она была его постоянной спутницей. — Идиот, — пробормотал Реборн себе под нос, чувствуя, как в груди разрастается глухое раздражение. — Вор. Слабак. Он с силой сжал перила, чувствуя, как холодный металл впивается в ладони. Это раздражало. Раздражало, что какой-то жалкий человечишка, канувший в лету герой, которого по ошибке занесло в Аркобалено, занимает столько места в его голове. Раздражало, что он вообще о нём думает. Но правда была в том, что Скалл занимал его мысли задолго до того, как Реборн его впервые увидел. Тысячелетия назад, когда он ещё был драконом, этот мальчишка ворвался в его жизнь и разрушил всё. С тех пор образ Скалла преследовал его. Во тьме, в ожидании возрождения, в бесконечной пустоте, где не было ничего, кроме воспоминаний, Реборн снова и снова прокручивал их встречи. Каждое слово, каждый взгляд, каждое движение. Не потому что Скалл был ему дорог. А потому что больше не о ком было думать. Тьма не прощает пустоты. Она заполняет её тем, что есть — даже если это ненависть. Реборн усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Это был звук того, который слишком долго носит в себе одно и то же чувство и уже не представляет жизни без него. — Ты стал моим наказанием, — тихо произнёс он, глядя в закатное небо. — Моим проклятием. И я ненавижу тебя за это. Ты был причиной моей смерти, моей тьмы, моего одиночества. И я имею право на эту ненависть. Он и правда ненавидел. Всё в Скалле вызывало в нём ярость: его улыбка, его наивность, его способность улыбаться даже тогда, когда мир вокруг рушился. Эта дурацкая привычка называть всех «-семпай», как будто он всё ещё ребёнок, который ищет одобрения. Его проклятая живучесть, благодаря которой он выжил там, где должен был умереть. И при этом… при этом в голове застревал тот самый взгляд. Беспомощный. Растерянный. Когда по щеке текла кровь, а Скалл даже не пытался её вытереть. Словно он не понимал, что происходит. Словно он уже давно перестал быть человеком. Словно он был кем-то, кто давно смирился с тем, что боль — это норма. Реборн отогнал эту мысль. Какая тебе разница? Пусть страдает. Ты этого хотел. Ты хотел, чтобы он заплатил за то, что отнял у тебя жизнь. Но внутри что-то царапало, не давая покоя. Какая-то мелкая, почти незаметная деталь, которую он не мог объяснить. Не потому что ему было жаль. А потому что он не понимал. Он ненавидел Скалла. И эта ненависть была единственной константой в его жизни на протяжении тысячелетий. Но то, что он видел на плато, не укладывалось в привычную картину мира. Скалл не должен был так выглядеть. Не должен был смотреть в пустоту, не замечая собственной крови. Это было неправильно. Странно. Ненормально. Это выглядело так, будто его тело уже давно не принадлежало ему. Реборн покачал головой, прогоняя наваждение. Он зашёл в комнату, закрыл за собой дверь и остановился у окна, глядя на своё отражение в стекле. — Ты всегда был странным, — сказал он почти с облегчением, найдя простое объяснение. — Таким и остался. В конце концов, какой нормальный человек в одиночку пойдёт против дракона? Только ты. Только такой идиот, как ты. Идиот, который даже не понял, что его предали те, кого он считал друзьями. Он сел на край кровати, закрыл глаза и позволил себе на мгновение просто выдохнуть. В голове всплыли обрывки воспоминаний — их первая встреча на поле боя, когда Скалл стоял перед ним, сжимая в руках меч, и говорил что-то о мире. Как он тогда рассмеялся ему в лицо. Как он думал, что этот мальчишка — просто очередной глупец, который умрёт, не успев даже понять, что произошло. Но он не умер. Он выжил. И не просто выжил — спустя много лет, он убил его. Последнего дракона. Убил мальчишка с аметистовыми глазами, который смотрел на него с какой-то странной смесью сожаления и решимости. Реборн открыл глаза и уставился в потолок. Всё, что у него было — это ненависть. И без неё он не знал, кто он. Без Скалла у него не было цели. Не было врага. Не было смысла существовать. Сколько бы он ни пытался убедить себя в обратном, Скалл был тем центром, вокруг которого вращалась его жизнь — даже если этот центр был ядовитым. Потеряв драконью суть и обретя людскую плоть, он приобрел и их мышление. А именно - стремление к чему-то. Нет больше инстинкта, есть только тысячи мыслей и вечная погоня результат которой неизвестен. В конце концов, без ненависти к Скаллу у него ничего не оставалось. Он снова закрыл глаза, позволив себе погрузиться в тишину. Но в этой тишине он слышал только одно: голос того мальчишки, который смел смотреть на него без страха. И этот голос звучал в его голове громче, чем любые оправдания. Все как и в той тьме. Каждое мгновение в сопровождении этого голоса, смеха. А за веками - один единственный образ. Он ненавидел Скалла. Он всегда будет ненавидеть. Это единственное, в чём он был уверен.

***

А Верде, склонившись над чертежами в своей лаборатории, вписывал в схему ещё один сектор — для Пламени Солнца, которое он пока не мог получить. Ему нужен был Реборн, но учёный знал, что уговорить того будет непросто. Однако Верде не собирался сдаваться. Он посмотрел на экран, где пульсировала слабая фиолетовая линия, и тихо произнёс: — Потерпи немного, Скалл. Мы почти закончили.