Время, назад! (ремейк)

Утро выдалось суматошным, как будто само пространство решило подыграть Сириусу в его вечной привычке жить наперегонки со временем. На кухне пахло свежесваренным кофе, поджаренным хлебом и чем-то ещё — уютным, домашним, почти забытым. Над плитой лениво клубился пар, а из тостера с лёгким щелчком вылетел ещё один ломтик хлеба, приземлившись прямо на тарелку с уже приготовленными. Миа, в футболке на два-три размера больше и с собранными в небрежный пучок волосами, стояла у плиты, поддевая омлет лопаткой. А Сириус, как всегда, врывался в утро вихрем. Одной рукой он уже на ходу схватил горячий тост, сунул его в рот, при этом ухитряясь другой застёгивать верхнюю пуговицу рабочей мантии. На его лице читалась вечная уверенность человека, для которого время — это не указ, а скорее раздражающее напоминание. — Сириус Блэк, — голос Мии прозвучал как удар по воздуху — не громкий, но с той интонацией, от которой любой студент Хогвартса мгновенно вспоминал, где у него совесть. — У тебя каждый день одно и то же. Есть на ходу, забывать всё, что можно, и вечно опаздывать. Это вредно для здоровья, если ты вдруг не знал. Она повернулась, держа в руках сковороду, и смерила его взглядом, полным одновременно раздражения и тревоги. — Ты вообще собираешься явиться в Министерство как человек? Или опять как подросток, сбежавший после вечеринки? Сириус с полным ртом тоста фыркнул, пытаясь ответить, но из этого вышло только невнятное бормотание. Он поднял палец — мол, сейчас всё объясню, — прожевал и, не глядя, схватил со стола кружку. Кофе был горячим, но он отпил, словно не замечая. — Солнышко, — протянул он с хрипотцой, щурясь от крепости напитка, — поверь, в Министерстве видели меня и в куда худшем виде. Особенно после парочки выездов в поле. А вот слушать утренние вопли начальника отдела — это выше моих сил. Так что дай мне шанс сохранить нервы хотя бы до обеда. Миа шумно выдохнула, качнула головой и поджала губы — то самое выражение, после которого любой нормальный человек отступил бы на шаг. Но Сириус, конечно, не отступил. — Ты хоть раз мог бы послушать, — сказала она, забирая у него из-под локтя мятую папку с документами. Одним элегантным взмахом палочки она заставила бумаги выстроиться ровным штабелем, подписи — вспыхнуть на своих местах, а обложку — разгладиться, будто и не было ночи, проведённой под газетой на диване. — Хотя бы ради приличия, Сириус. Он склонил голову чуть вбок, с усмешкой, в которой были и благодарность, и привычное лукавство. — Слушай, я бы с радостью, но если начну — кто же будет добавлять этой жизни перца? Миа закатила глаза, но уголки её губ всё же дрогнули. Она видела в нём того же взбалмошного друга, который когда-то смеялся над строгими правилами Хогвартса — только теперь с чуть потемневшими глазами и с усталостью, прячущейся под бравадой. — Ты невыносим, Сириус Блэк, — сказала она, поворачиваясь к нему с притворным укором. — Знаешь об этом? Сириус ухмыльнулся, откинув с лица выбившуюся прядь. — О, поверь, я каждый день это слышу, — ответил он, делая шаг к ней, будто намереваясь подтвердить свои слова поцелуем. Но в этот момент раздался уверенный, отчётливый стук в дверь. Они оба замерли, обменялись коротким взглядом — в котором мелькнуло что-то вроде немого вопроса и одинаковой досады. Стук повторился — громче, настойчивее. — Мерлин, да чтоб тебя, — буркнул Сириус, раздражённо вздохнув. Он отстранился от Мии и пошёл к двери. Щёлкнул замок — тихо, почти лениво, — створка распахнулась, и выражение его лица тут же переменилось. На суровой, сосредоточенной минуту назад физиономии Сириуса появилась та редкая, искренняя улыбка, которая казалась способной осветить весь мрачноватый дом на Гриммо. На пороге стоял Гарри. За его спиной клубился лёгкий утренний туман, а в руках — чемодан, потёртый, но явно любимый, и клетка с Буклей. Сова сонно приоткрыла глаза, шевельнула крылом и тихо ухнула, как будто подтверждая — «мы дошли». Волосы Гарри торчали во все стороны, словно от ветра, глаза сияли чистой радостью и едва заметным волнением. С каждым годом в нём становилось всё больше Джеймса. Не только в чертах лица — в осанке, в манере держаться, в том, как он чуть прикусывал губу, когда неловко начинал разговор. Миа когда-то сказала, что Гарри унаследовал от отца склонность к острым репликам и врождённую непокорность, но что взял он от матери, так это чувство такта. Поэтому, первое, что сказал парень со смущением, увидев крёстного было: — Надеюсь, я не слишком неожиданно. Я подумал… мне нужно было увидеть вас. — Гарри Поттер! — Сириус шумно рассмеялся, отступая, чтобы дать ему пройти. — Ты выбираешь самые лучшие моменты для визита. Ещё секунда — и пришлось бы гнаться за мной до самого Министерства. Он хлопнул крестника по плечу — крепко, по-мужски, но с теплом, в котором слышалось больше радости, чем укоризны. На мгновение в его взгляде вспыхнула гордость — та, которую Гарри всегда жаждал от взрослых, но редко получал. — Хорошо, что приехал, — добавил он уже мягче. — Миа будет рада. А я… — он мельком взглянул на наручные часы, и на лице появилась гримаса сожаления. — Я, увы, должен бежать. Блэк торопливо отпил кофе из стакана Мии, которая только-только вышла коридор, оставил на щеке ведьмы невесомый поцелуй и бросил Гарри короткое: — Рад тебя видеть, парень! Поговорим вечером! Миа едва успела покачать головой и, усмехнувшись, закрыла за Сириусом дверь. — Вот уж кто никогда не изменится, — пробормотала она, но в её голосе слышалось не раздражение, а нежность. Она жестом пригласила Гарри пройти с чемоданом дальше по коридору. — Заходи, — тепло сказала она. — Давай на кухню, позавтракаем. Чемодан оставь попутно в гостиной, Буклю можешь выпустить. Думаю, она будет рада размять крылья, не так ли? — Верно, — усмехнулся Гарри, проходя по коридору. Половицы под ногами скрипнули — знакомо, по-домашнему. В гостиной, залитой косым светом, пахло старым деревом, травами и едва ощутимыми нотками лаванды — Миа явно что-то подмешала в свои чары для уюта. Он поставил чемодан у стены и подошёл к окну. Воздух за ним был свежим, с запахом мокрой листвы и далёкого дождя. Открыв клетку, Гарри выпустил Буклю — та возмущённо ухнула, но всё же взмахнула мощными крыльями, вылетая в утреннее небо. Несколько белых перьев закружились в воздухе, одно задело его щёку. Он посмотрел ей вслед, и на лице появилась лёгкая, почти грустная улыбка. — Всё-таки здесь по-другому, — пробормотал он, поворачиваясь к двери. На кухне пахло кофе, жареным хлебом и чем-то уютным — смесью лаванды и магических трав, которыми Миа всегда чистила воздух. Гарри машинально вымыл руки у раковины, где капли воды сливались с тихим потрескиванием масла на сковороде, и сел за стол. Солнечные лучи пробивались сквозь кружевные занавески, ложась на стол узорчатым золотом. Миа поставила перед ним тарелку: яичница с румяными краями, полоски хрустящего бекона, два аппетитных сосиски и свежие тосты, пахнущие сливочным маслом. Уже по привычке, зная Гарри как родного, она пододвинула к нему кружку кофе — крепкого, с лёгкой горчинкой, как он любил. — Ну, мой завтрак не сравнится, конечно, с французскими булочками Молли, — с лёгкой усмешкой сказала она, садясь напротив и подперев щёку ладонью. — Нет-нет, зря ты так! — поспешно возразил Гарри, поднимая кружку и отпивая глоток. Кофе оказался горячим, но вкусным, насыщенным. Он невольно улыбнулся. — Правда. Он превосходен, я уверен. Миа рассмеялась тихо, почти шёпотом, качнув головой. — В такие моменты ты напоминаешь мне Лили, честное слово, — сказала она, и в её голосе прозвучала теплая, светлая грусть. Слова застыли между ними, как лёгкий дымок над чашками. Гарри на мгновение опустил глаза, ложка, мешающая сахар в кофе, остановилась в его руке. — Мне Ремус говорил об этом, — сказал он после короткой паузы, глядя в темную гладь напитка. Его голос звучал спокойно, но в глубине глаз мелькнула тень. — Гарри… — Миа чуть подалась вперёд, её пальцы едва коснулись стола. — Прости, я не то сказала? — Нет, всё хорошо, не волнуйся, просто… я до сих пор иногда не могу привыкнуть к тому, что ты так молода, но знала моих отца и мать, а их уже пятнадцать лет нет в живых… — Знаешь, этот диссонанс мучает меня уже год, — Миа медленно провела пальцем по ободку своей кружки, будто рисуя на невидимом стекле прошлое и настоящее. — Ровно с того времени, как мы с Джо и Джейн оказались здесь, на Гриммо. Иногда я сижу у камина и думаю, прогоняя все прошедшие моменты перед глазами, будто посмотрела сериал про собственную жизнь, остановилась на одном сезоне, а потом… бац, промотала десять лет вперёд. И всё знакомое — лица, голоса, запахи — стало… другими. Она усмехнулась, но в этой усмешке слышалась горечь. — Вот тебе непривычно, что я молода, да? Но по сути, между нами… лет пять, может, шесть? Совсем ничего. А тогда, когда мы с Мародёрами чудили в Хогвартсе, я была младше их на три года. Мы с Джейн и Джо втягивались в их безумные авантюры, учились проказам, — её губы дрогнули в тёплой улыбке, — и казалось, что мы будем вечно теми беззаботными подростками. Она на секунду замолчала, словно видела перед собой не кухню, а старую гостиную в Хогвартсе, освещённую золотым светом заката. — А теперь... — голос её стал тише, — я смотрю на них и вижу людей, которых жизнь выжгла до костей. Они всё те же, но с каждым разом мне всё труднее поверить, что между нами всего три года, а не целая эпоха. Они на пятнадцать лет старше. Пятнадцать, Гарри. И я никак не могу привыкнуть, что это не просто цифры, а годы, которых у меня… не было. Гарри слушал, не перебивая. Он всё время смотрел на неё — не просто с интересом, а с чем-то вроде понимания. — А ты? — спросил он после короткой паузы. — Ты ведь тоже изменилась? Миа улыбнулась уголком губ, чуть грустно. — Да. Но, пожалуй, не потому что хотела. Просто мир стал другим, и пришлось подстраиваться. Я раньше была… громче, наверное. Смелее. А сейчас — больше думаю, чем говорю. Наверное, это и есть взросление, да? — Пожалуй, — кивнул Гарри. — Только иногда кажется, что мы взрослеем не потому, что хотим, а потому что вынуждены. Её взгляд стал мягче. — Это сказал бы Джеймс. Прямо его интонация. — Она чуть приподняла бровь, заметив лёгкое смущение на лице парня. — Прости, я не хотела… просто иногда в тебе его слишком много. Гарри усмехнулся, но без обиды. — Все так говорят. Сириус — чаще всего. А я всё думаю… может, во мне отца и правда больше, чем я себе позволяю признать. — Не только отца, Гарри, — мягко возразила Миа. — От Лили в тебе есть то, чего не хватало Джеймсу. Сдержанность. Чувство меры. Умение остановиться, прежде чем кинуться в пекло. Она умела думать, когда все остальные уже действовали. Она сделала паузу, задумчиво покачав головой: — Ты унаследовал их обоих, но стал другим. Более цельным. Может, именно в этом и есть смысл — чтобы дети не повторяли родителей, а продолжали их. Слова повисли между ними, как лёгкий тёплый туман. Гарри отвёл взгляд, делая вид, что заинтересовался кофейной пенкой, но в его лице мелькнула тень — не боли, а тихой благодарности. — Я не знаю, — сказал он негромко. — Просто… иногда мне страшно, Миа. Страшно, что я не успею быть тем, кем они хотели бы меня видеть. Миа чуть подалась вперёд, её голос стал мягким, почти шёпотом: — Гарри, послушай. Они не хотели, чтобы ты был кем-то. Они просто хотели, чтобы ты жил. Не как герой. Как человек. Он поднял на неё глаза, и на миг между ними возникло то редкое, глубокое понимание, которое бывает между двумя людьми, пережившими слишком многое, чтобы говорить о пустяках. — Знаешь, — сказала Миа после короткой паузы, подавая ему ещё один тост, — всё это напоминает мне, что нужно чаще говорить людям, что они для нас значат. Особенно сейчас, когда новости приходят одна тревожнее другой… Гарри напрягся, взгляд его сразу стал внимательным. — Что-то случилось? — спросил он, поставив кружку. Миа на секунду отвела взгляд, словно подыскивала слова. Её пальцы машинально крутили ложку, звеня ею о край чашки — ритм тревоги, выдавший её сильнее, чем выражение лица. — Да, — тихо сказала она наконец. — Случилось. Был инцидент. Ремус… напал на Джейн. Гарри замер, будто время вокруг него на мгновение остановилось. Он даже не сразу понял смысл услышанного — слова Мии звучали глухо, как сквозь воду. — Что? — переспросил он, с трудом находя голос. — Ремус?.. — Это произошло неосознанно, — поспешила уточнить Миа, подняв на него глаза. — Он был… не в себе. Империус, Гарри. Кто-то навёл на него Империус. Кто-то, кто знал, где он пережидает полнолуние, и воспользовался этим. Джейн оказалась рядом — и попала под удар. — Но с ней… всё в порядке? — спросил он почти шёпотом. — Да, сейчас всё в порядке. Она дома. После того, что случилось мы с Ремом и Сириусом решили уговорить её поехать в Хогвартс. Там Дамблдор, и мы… так… спокойнее. Конечно, она не хочет уезжать, дуется на меня, Сириуса и даже на Ремуса за то, что мы толкаем её на то, чего она не хочет, но так надо до… улучшения обстановки, насколько это вообще возможно. — Ты меня ошарашила, если честно, — признался он тихо, поправляя очки на переносице. — Но я думаю, что вернуться в Хогвартс — это правильно. Я читал о нападении в Министерстве, Сириус присылал мне сову. Второй раз — это уже не шутки. — Хорошо, что ты тоже это понимаешь, — она выдохнула, на её губах поселилась кривая усмешка, в которой не было ни капли веселья. — Ну, давай не будем о плохом… расскажи, какими ты здесь судьбами? — Оу, я собирался в «Нору», чтобы провести время с семейством Уизли и Гермионой перед возвращением в школу. Сириус, узнав об этом, пригласил погостить к вам, вот я и решил заехать на пару недель, если вы, конечно, не против… — Гарри, не говори глупостей! — она отпила глоток крепкого кофе, и тень улыбки скользнула по её губам. — Мы, конечно, против… — она сделала драматическую паузу, поднимая палец, — только против того, чтобы ты думал, будто ты нежеланный гость в поместье великого и могущественного рода Блэк. Последние слова она произнесла с таким преувеличенным, напыщенным тоном, выпятив подбородок и вальяжно откинувшись на спинке стула, что Гарри фыркнул. Её исполнение было бы достойно восторженных аплодисментов Кричера. Но вместо них из коридора донёсся звук, от которого у Гарти похолодела кровь, — резкий, пронзительный визг, полный нечеловеческого презрения и ярости. — Как смеешь ты, поганая полукровка вообще произносить своим грязным ртом фамилию древнейшей чистокровной семьи?! Голос миссис Блэк не просто нарушил тишину — он её разорвал. Он пронзил воздух, эхом отразившись от тёмных панелей стен, заставив вздрагнуть пыль на люстрах. Где-то в глубине дома послышался торопливый грохот и лепет — это Кричер уже спешил к портрету, подбадривая свою госпожу. — Ой, опять начался этот ежедневный концерт для избранных, — закатила глаза Миа, наклонив голову в сторону и лукаво посмотрев на Гарри.  — Я надеюсь, если я стану частью этой семьи, портрет отвалится сам от стены, не выдержав такого позора. Гарри тихо рассмеялся, подцепляя кусок бекона вилкой. Отправив кусочек в рот, Поттер прожевал его, будто беря для себя паузу, чтобы взвесить, стоит ли задать следующий вопрос или нет, но всё-таки решился.  В его взгляде мелькнуло нечто тёплое и немного задумчивое: — Почему ты говоришь «если»? Я уверен, что ты непременно станешь миссис Блэк. Или у тебя… сомнения? Миа приподняла бровь, но в уголках её губ мелькнула мягкая улыбка. Она опустила взгляд в чашку, сделала маленький глоток, будто давая себе время. — Жизнь — штука непредсказуемая, Гарри. Я научилась не загадывать слишком далеко, — она нервно поджала губы, наблюдая, как в коридоре ковыляет Кричер. — Пока чего-то не случилось, я всегда скажу «если». Говорят же: «Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах». — Ну, пока ты будешь с осторожностью говорить о будущем, я буду ждать вашего хэппи-энда, — Гарри подбадривающе улыбнулся. Пауза повисла чуть дольше, чем нужно. — Могу я, кстати, задать тебе личный вопрос? Миа подперла щёку ладонью, с любопытством изучая его лицо. — Ну давай, раз уж пошёл такой откровенный разговор, — кивнула она, жестом приглашая продолжать. — Вы ведь ещё в школе познакомились... с Сириусом, — Гарри замявшись, отодвинул тарелку. — А когда ты поняла, что это не просто дружба? Что у тебя к нему... серьёзные чувства? Как у вас всё это вообще началось? Миа медленно откинулась на спинку стула, и по её лицу пробежала тень — словно она перелистывала страницы старого альбома с фотографиями. — Знаешь... это было не сразу, — начала она, собираясь с мыслями. — В школе он был слишком ярким, слишком шумным. Настоящим ураганом. Девчонки сходили по нему с ума, а я... — губы её дрогнули в полуулыбке, — а я, наблюдая, как какая-нибудь пятикурсница вешается ему на шею, отпускала язвительные комментарии. Прямо как младшая сестрёнка, которая вечно на ножах со старшим братом. Подтрунивала над ним, дразнила... но при этом где-то в глубине души обожала. По-своему. Но не так... ты понимаешь. Он кивнул на её комментарий и одним взглядом просил продолжить. — Я была его другом. Близким другом. И сама долгое время искренне верила, что Сириус — просто друг. Да, важный. Да, родной. Но... мы столько всего пережили вместе, что я боялась спутать эту привычную, проверенную временем привязанность с чем-то... большим. Она сделала паузу, поглядела в окно, где утренний свет падал полосами на стол, и продолжила уже тише: — А потом в один момент что-то перещелкнуло. Я стала замечать, что мне становится неловко, когда его взгляд останавливался на мне. Я готова была провалиться на месте от этих сияющих серых глаз, смотрящих на меня… Его случайное прикосновение к руке заставляло сердце бешено колотиться. А когда он улыбался другой... — она покачала головой, — в груди селилась странная, едкая тяжесть. Я впервые тогда почувствовала укол ревности. Настоящей, горькой. И себя в тот момент почти не узнала. Но именно тогда и поняла — да. Это оно. Потому что ни к Джеймсу, ни к Рему у меня такого не было. Потом она медленно подняла глаза на Гарри — пристально, внимательно, с тем самым чуть прищуренным взглядом, в котором читалась вся её проницательность. Взглядом, перед которым трудно было скрываться. — А теперь скажи честно, — тихо произнесла она, и в уголках её глаз собрались лучики мягкой улыбки. — Ты спросил это просто так, из праздного любопытства или…? Уголок губ Гарри дёрнулся в попытке создать беззаботную улыбку, но получилось неубедительно. Он явно пытался сгладить серьёзность момента, оттянуть время ответа. — Да так… — протянул он, неловко проводя рукой по затылку. Его пальцы нервно перебирали непослушные пряди волос. Он уставился в свою пустую тарелку, где на дне остались жёлтые разводы от яичницы и крошки бекона — будто именно в этих остатках завтрака, как в кофейной гуще, он мог найти ответ, стоит ли говорить о том, что его действительно тревожило. Он понимал — было бы нечестно увиливать. Миа всегда была с ним предельно откровенна. — Ладно… — пробормотал он наконец, поднимая на неё взгляд. — Ты ведь знаешь о том, что у меня было с Чжо Чанг в прошлом году. — Слова давались ему с трудом, будто каждый приходилось вытаскивать из глубины души. — Тогда всё было… сплошным хаосом. Боль, смятение, одиночество после всех этих потерь… — Он замолчал, его пальцы сжали край стола. — Мне тогда казалось, что это и есть любовь. Но сейчас… сейчас я понимаю, что, наверное, это было что-то другое. Мы оба слишком много потеряли, слишком много несли на себе, чтобы просто быть вместе. Мы скорее искали в друг друге опору, а не… — он замялся, подбирая слова, — а не то, что должно быть. Он снова замолчал, словно проверяя, хватит ли у него сил продолжать. Но встретившись со взглядом Мии — тёплым, лишённым всякой насмешки, наполненным только желанием услышать и понять, — он сделал глубокий вдох и продолжил: — А теперь… есть другая девушка. — Голос его стал тише, но в нём появилась какая-то новая, хрупкая уверенность. — И с ней всё по-другому. Я не понимаю до конца, что именно чувствую. Это не такая буря, не такое отчаяние… — Он покачал головой, пытаясь объяснить необъяснимое. — Но я точно знаю, что это… не похоже на то, что было с Чжо. Оно… чище. Настоящее, что ли. Как будто нашёл что-то, чего даже не знал, что искал. Он опустил глаза, чувствуя, как щёки предательски пылают, и пробормотал, словно признавался сам себе в самом сокровенном: — Но я боюсь ошибиться. Снова. Миа чуть усмехнулась — тёплый, понимающий звук. Она подалась вперед, через стол, приблизившись к Гарри, протянула ладонь ему навстречу, но не коснулась, оставив между ними это воздушное пространство — выбор его. — Знаешь… — начала она, и голос её стал мягким, почти шепотом. — В своё время я тоже думала, что всё понимаю. Уверяла себя, что можно держать чувства при себе, что они сами рассосутся, если не говорить о них вслух. Но оказалось, что всё не так просто. Она опустила взгляд на массивную дубовую столешницу, покрытую прожилками, словно морщинами времени. — Весенний бал. Ты бы видел меня в тот день. Я надела своё лучшее платье, сделала причёску... и твёрдо решила, что, ну, ничего страшного, если Сириус пойдёт не со мной. Что я справлюсь, что я сильная… — Губы её дрогнули. — Но когда он появился в зале с Марлин Маккиннон, меня будто ледяной водой окатило. Я улыбалась, делала вид, что всё прекрасно... а внутри ревновала так, что сама себя не узнавала. Каждый его смех в её сторону отзывался во мне болью. Она вздохнула, и в её улыбке мелькнула лёгкая самоирония: — И, знаешь, всё могло бы закончиться этим. Я бы делала вид, что мне безразлично, он — что ему тоже всё равно. Мы бы прошли друг мимо друга... Но Джеймс, Джоанна, Ремус и Джейн… они просто взяли и заперли нас в пустом кабинете заклинаний. «Разбирайтесь, — сказали, — хватит уже ходить вокруг да около». Мы сначала обменялись с Сириусом упрёками, конечно. Говорили колкости, пытались ранить друг друга... Но потом... впервые сказали друг другу правду. Без масок, без отговорок. И оказалось, что за всем этим скрывалось совсем другое. Она подняла глаза на Гарри. В её взгляде не было ни поучения, ни давления — только чистая, беззащитная честность. — С тех пор я поняла одну вещь. Иногда то, что мы не видим на поверхности, вовсе не значит, что внутри ничего нет. Иногда нужно просто рискнуть и признаться — если не другому, то хотя бы самому себе. Потому что, если начинаешь играть в эти игры — встречаться с кем-то ещё, делать вид, что всё равно, убегать… это только отдаляет. Себя — от собственного сердца. И тебя — от того, кто, возможно, создан для тебя. Её ладонь наконец мягко легла на его руку, тёплое, утешительное прикосновение. — Страшно — это нормально, Гарри. Но куда страшнее — так и не узнать, что могло бы быть. Тишина повисла между ними, наполненная пониманием. Гарри медленно выдохнул, и с этим выдохом из его плеч ушло напряжение, копившееся неделями. Он бережно взял её ладонь в свою, пальцы мягко сомкнулись вокруг её руки. — Спасибо тебе… — его голос дрогнул, но теперь в нём слышалась не тревога, а облегчение. — Знаешь, у меня никогда не было старшей сестры... — он замолчал на мгновение, подбирая слова. — Но если бы она у меня была, я бы хотел, чтобы она была точно такой, как ты. Глаза Мии блеснули на мгновение особой влажной теплотой, хотя слёзы так и не пролились. — Так, мистер Поттер, — она притворно-строго покачала головой, но не смогла сдержать улыбки, — ты меня сейчас действительно заставишь прослезиться. Она нежно сжала его руку в ответ, и в этом жесте было столько невысказанной нежности, что Гарри почувствовал — он наконец-то нашёл то, чего был лишён всю жизнь: место, где его понимали без слов. Где его страхи не высмеивали, а принимали как часть его самого. И даже когда из коридора вновь донёсся яростный визг миссис Блэк, на этот раз он прозвучал уже не так угрожающе — просто как далёкий шум за окном, не способный нарушить тихое понимание, поселившееся за кухонным столом. *** Комната тонула в бархатном полумраке. Дрожащие язычки свеч отбрасывали трепетные тени на стены, и эти блики плясали на лице Джоанны, скользили по неподвижным чертам Северуса. Он отпил последний глоток вина, поставил бокал и нарушил тишину, слишком долгую для обычного ужина. — В эту пятницу Лорд собирает всех, — произнес он ровно, но в этой ровности сквозила тяжесть, знакомая им обоим. Джоанна не ответила. Только пальцы, сжимающие тонкую ножку бокала, вдруг побелели от напряжения. Рубиновое вино вздрогнуло, поймав отблеск пламени, — крошечное, живое свидетельство её внутренней бури. Она коротко вдохнула, губы чуть приоткрылись, но слова застряли в горле. Она не смотрела на него, а он видел лишь её дрогнувшую ладонь, лежащую на столешнице. Тишина между ними густела, становясь красноречивее любых слов, полная общих страхов и невысказанной тревоги. Он медленно, бесшумно поднялся и подошёл к ней сзади. Джоанна не шелохнулась, замерла, будто боялась, что малейшее движение разрушит хрупкую броню самообладания, которую она с таким трудом натянула на себя. Он остановился вплотную, и его ладони ей на плечи. Не давя, не требуя, а просто напоминая о своём присутствии. О том, что она не одна. Он чуть сжал пальцами её плечи. Она не видела его лица, но почувствовала, как он едва заметно наклонился. Его губы почти невесомо коснулись её волос, оставив там такой лёгкий поцелуй, что его можно было бы принять за случайное движение. Но она почувствовала. Дрожь, быстрая и острая, пронзила её, и бокал с вином снова качнулся в её руке. Она поспешно поставила его на стол, чтобы не уронить. Закрыв глаза, Джоанна медленно выдохнула, выпуская из груди ком ледяного напряжения. Смирение и решимость смешались в этом выдохе. — Значит… в пятницу, — прошептала она, и это прозвучало не как вопрос, а как принятие. Принятие судьбы, обязанностей, риска — всего, что ждало их за порогом. Она откинулась на спинку стула, позволив усталой спине расслабиться. Твёрдое дерево стало опорой для тела, но настоящей опорой, тёплой и живой, был он. Стоящий сзади. Молчаливый. Её тень, её щит, её недавно обретённая и уже такая необходимая тихая гавань в надвигающейся буре. Холод её пальцев медленно пробрался к его руке, всё ещё лежавшей на её плече. Она накрыла её своей ладонью — осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли это хрупкое тепло, если сделать резкое движение. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём читалась вся потребность в подтверждении его присутствия. Северус не двинулся. Его пальцы чуть разжались под её прикосновением, позволив ей вложить свою руку поверх его. В этом жесте не было слов, только немой поиск поддержки, безмолвная просьба о силе, которой ей так не хватало. — А мне не страшно, — легкая грустная усмешка проскочила в её тоне, сорвавшись с губ вместе с коротким выдохом. Её слова прозвучали неожиданно — тихие, нарочито лёгкие, но за ними сквозила такая глубокая усталость, что эта усмешка больше напоминала прикрытую повязкой рану. Северус склонил голову чуть ниже, так что прядь его волос едва коснулась её виска. В полумраке комнаты его дыхание было тёплым и ровным. — Ты врёшь, — произнёс он спокойно, без осуждения, будто констатируя простой факт. — Но я не виню тебя. Джо слегка приподняла веки, посмотрела куда-то в темноту напротив, где плясали отблески свечей, а потом снова закрыла глаза. Её пальцы крепче сжали его руку, будто пытаясь впитать в себя часть его твёрдости, его невозмутимости. — Конечно, вру, — согласилась она после паузы, и голос её дрогнул, став тише и глубже. — Но если я сама себе не скажу, что не боюсь… то просто не смогу туда пойти. В её голосе не дрогнуло ни одной ноты. Это был не вызов, не протест — просто горькое признание, с которым она научилась жить, как носят тяжёлое платье в жаркий день. Северус чуть сильнее надавил ладонью ей на плечо, словно укореняя её в этом моменте, здесь и сейчас, среди трепещущих свечных теней и зыбкой безопасности четырёх стен. — Страх не делает тебя слабой, — тихо сказал он, и слова его, как всегда, были отмерены и взвешены. — Он делает тебя живой. Она позволила этим словам коснуться её, но не открыла глаз. Только тихо выдохнула, будто признавая, что услышала его. Воздух в комнате казался густым, наполненным ароматом воска, старого дерева и сушеных трав. Её дыхание стало ровнее, но напряжение в голосе ещё оставалось, затаившись в глубине. Она чуть приподняла веки, словно решалась на шаг, и, не оборачиваясь, спросила: — А тебе страшно? Северус замер. Вопрос повис в воздухе, будто касался не только предстоящего собрания, но и всего, что они оба носили в себе — всех тех ночей, когда страх был единственным спутником. Его пальцы едва заметно дрогнули на её плече, но он не отнял руки, не отступил от этого внезапного испытания на откровенность. — Всегда, — тихо ответил он после долгой паузы, в течение которой только треск свечи нарушал тишину. Его голос звучал хрипло, но в нём не было ни стыда, ни признания слабости — только голая, почти физически ощутимая честность. — Только дураки идут туда без страха. А мы с тобой, увы, не дураки. Джо медленно открыла глаза и всмотрелась в его силуэт краем взгляда, не поворачивая головы. В её лице не было облегчения, но и маска холодного самообладания, которую она носила всё это время, впервые треснула, обнажив усталую, почти незнакомую нежность. — Ты прав… — прошептала она. Джо повернула голову совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. В её глазах ещё таился страх, но сквозь него проступало что-то другое: тёплое, уязвимое, почти доверчивое. Северус задержал этот взгляд дольше, чем собирался. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но вместо слов он лишь позволил пальцам медленно провести по её ладони, словно рисуя невидимую линию, соединяющую их. Она не отвела руки. И даже наоборот — чуть сильнее прижала её к себе, будто боялась потерять эту хрупкую, но реальную связь. — У меня есть просьба, Северус… — она чуть глубже вдохнула, будто решаясь произнести слова, которые могли разрушить хрупкое равновесие между ними, и продолжила: — Сделай так, чтобы я сейчас… хотя бы на немного перестала думать о грядущей встрече. Отвлеки меня. Потому что эти мысли… они тянут вниз, будто камень на дне реки. Её глаза поднялись к нему — без вызова, без привычного холодного самообладания. В них было только тихое, искреннее желание сбежать, хотя бы на час, от того, что ждало впереди. Свечной свет дрожал в её зрачках, словно пытаясь согреть их глубину. Северус чуть наклонился ближе, его тёмный силуэт словно обрамлял её, отсекая весь остальной мир. На мгновение он задумался, что могло бы дать ей это облегчение, и его пальцы, всё ещё лежащие поверх её ладони, осторожно скользнули вверх — к её запястью, потом выше, к плечу, едва ощутимо, почти как прикосновение пера. — Отвлечь тебя, — повторил он глухо, и в его голосе было больше тепла, чем она привыкла слышать. — Думаю, я могу. Иногда отвлечь — значит просто вернуть человека в настоящее, — сказал он тихо и обошёл её, чтобы встать напротив. Его пальцы скользнули по поверхности стола, сдвигая в сторону бокал с недопитым вином, чтобы между ними не осталось ничего лишнего, и опустился на стул напротив. Дерево тихо заскрипело под его весом. Он не отводил взгляда. Его чёрные глаза смотрели прямо в неё — пристально, глубоко, но без давления. В этом взгляде было то, чего Джо раньше не замечала: не приказ, не требование, а молчаливое «я здесь», которое ощущалось почти физически. — Расскажи мне о том, что тебе нравится, — неожиданно сказал он, и уголки его губ дрогнули едва заметной тенью. — Не о Лорде, не о войне. О том, что ты любила до всего этого. О чём-то простом. Джо моргнула, будто не сразу поверила, что он это произнёс. Она чуть склонила голову, и грустная усмешка тронула её губы. — Я думаю, что твой разум заслужил паузу, — спокойно ответил Северус. Он чуть наклонился вперёд, положив локти на стол, и его тёмный силуэт словно закрыл её от всего мира. — Хватит хотя бы на этот вечер. Её плечи заметно дрогнули — не от смеха, не от слёз, а от странного облегчения, будто с них сняли невидимый груз. Она позволила себе еле заметную улыбку. — Хорошо… — Джо вздохнула. — Если ты настаиваешь… я попробую. Она снова опустила взгляд, но в этот момент её рука сама нашла его ладонь на столе. Её пальцы, холодные от напряжения, осторожно скользнули по его ладони, будто пробуя на вкус саму возможность быть рядом без защитных масок. Джо чуть задержала дыхание, словно подбирая слова, и наконец заговорила — негромко, почти шёпотом: — Я люблю запах дождя. Когда он только начинается, первые капли на камне… — её глаза чуть смягчились, взгляд ушёл куда-то вглубь себя, в те далёкие уголки памяти, куда не добирался ужас сегодняшнего дня. — У нас дома окна всегда оставались открытыми, и по утрам я просыпалась и чувствовала этот запах. С тех пор он всегда казался мне чем-то… безопасным. Северус слушал, не перебивая. Его взгляд был сосредоточенным, но в нём не было ни тени сарказма, к которому он так часто прибегал. Он смотрел на неё так, словно в этот момент ничего важнее её слов не существовало. — Ещё книги, — продолжила она, чуть сжав его руку, будто черпая в этом прикосновении смелость. — Старые. С жёлтыми страницами и запахом пыли. Когда переворачиваешь страницу — кажется, будто слышишь дыхание тех, кто читал её до тебя. Будто все они сейчас здесь, в этой комнате, и делятся с тобой своими историями. Она замолчала на миг, будто боясь, что звучит глупо. Но Северус чуть наклонил голову, и в этом движении было больше принятия, чем в самых красноречивых словах. Его большой палец медленно провёл по её костяшкам — безмолвное поощрение продолжать. — И музыка, — её голос стал мягче, теплее. — Когда я была ребёнком, у нас был старый маггловский граммофон. Отец иногда включал пластинки, и вся комната наполнялась звуком… будто стены становились теплее. Я часто засыпала под эту музыку на просторном диване в гостиной, положив голову маме на колени. Она бережно перебирала пряди моих волос и это ещё больше будто бы убаюкивало. — А ещё… я люблю загородную жизнь. Всегда мечтала о доме где-нибудь в тихой деревушке недалеко от Лондона. Там, где вечерами пахнет костром, где слышны только птицы и ветер в кронах. — Она едва заметно улыбнулась, и в этот миг её лицо стало мягче. — Мне кажется, я смогла бы прожить там до конца своих дней. Но только… — её взгляд на миг скользнул к нему, и она почти неслышно добавила: — с тобой. Северус медленно выпрямился, его пальцы не отпускали её руку, а лишь слегка сомкнулись вокруг её запястья, ощущая под кожей тонкий ритм пульса. Он приподнял бровь, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — До конца твоих дней, говоришь? — в его голосе мелькнула сухая, но неожиданно мягкая ирония. — Что ж… звучит как план. Разве что… — он на секунду замялся, его свободная рука поднялась, и кончики пальцев коснулись её виска, отводя прядь волос за ухо. — На выходные к нам будут наведываться дети. Она вздрогнула и удивлённо распахнула глаза, вскинув голову, чтобы взглянуть на него: — Дети? — её сердце на миг замерло. Он усмехнулся — коротко, сдержанно, почти стеснительно, будто сам удивился собственным словам. Его рука скользнула с её виска на шею, ладонь мягко обняла её затылок, пальцы погрузились в волосы. — Ну да, — произнёс он с тем же полусерьёзным видом, в котором угадывалась осторожная игра. — Ты же не думала, что мы будем вечно сидеть там только вдвоём? В конце концов, деревня должна привыкнуть к шуму. В её лице отразилась смесь смущения, неверия и чего-то ещё, более тёплого. Она не сразу нашла, что ответить, её рука сама потянулась к его руке на своей шее, прикрыла её своей ладонью. Она чувствовала, как под её пальцами бьётся пульс на его запястье. — Дети, значит? — протянула она чуть насмешливо, словно пробуя вкус этого слова. — А ты, Северус, я смотрю, далеко заглянул. Может, сразу придумаешь, сколько их будет? Он скосил на неё взгляд — тёмный, внимательный, с той самой сдержанной иронией, в которой угадывалась тень улыбки. — Думаю, для начала хватит одного, — сухо произнёс он, но в голосе сквозила необычная мягкость. — Не стоит забегать вперёд слишком далеко. — Никогда не думала, что услышу подобное от тебя, — прошептала она, и голос её дрогнул от переполнявших её чувств. Северус задержал взгляд на её лице. Улыбка исчезла, уступив место серьёзности, почти задумчивости. — Я и сам не думал, что скажу, — признался он тихо. — Но, возможно, впервые за долгое время… позволил себе представить что-то иное, кроме вечной борьбы, приказов и… служения. — Его голос стал тише, будто каждое слово давалось с трудом. — Что-то человеческое. Рядом с тобой. Её пальцы, всё это время лежавшие поверх его руки, чуть сжались, словно подтверждая: она услышала и приняла каждую ноту его признания. В её глазах больше не было ни удивления, ни иронии — только тёплая серьёзность. *** Сумрак каменного зала давил влажным холодом, пропитанным запахом сырого камня, старой пыли и чего-то ещё — едкого и металлического, словно запах страха, въевшегося в стены за долгие годы. Единственным источником света были бледно-зелёные огоньки в железных жаровнях, отбрасывавшие мерцающие тени, которые извивались по стенам, как живые существа. Высокие колонны, покрытые потрескавшейся резьбой, отбрасывали длинные, искажённые тени, и в их очертаниях мерещились шевелящиеся силуэты, словно сама тьма склонялась в ожидании хозяина. Пожиратели стояли полукругом, застывшие в почтительной позе, их маски, снятые с лиц, прижаты к груди. Лица, освещённые зловещим светом, были бледны и неподвижны, а глаза опущены вниз. Тишина в зале была настолько гнетущей, что слышалось лишь потрескивание огня и чьё-то сдавленное дыхание. Северус шагал рядом с Джоанной — высокий, собранный, с каменным лицом, будто и не человек вовсе, а часть этого гнетущего интерьера, ещё одна тёмная колонна в этом зале теней. Каждый его шаг отдавался глухим эхом, нарушая зловещую тишину. Джо держалась рядом, почти касаясь его плеча, и только побелевшие костяшки пальцев, спрятанных в складках мантии, выдавали её напряжение. Она чувствовала на себе тяжёлые взгляды Пожирателей, будто невидимые щупальца, скользящие по её спине. Их шаги стихли, когда впереди обозначился тонкий, змеиный силуэт, восседающий на тёмном дубовом кресле. Лорд Волан-де-Морт поднял голову, и красные глаза, светящиеся в полумраке, медленно скользнули по ним с особым, пронзительным интересом. Уголки его белых губ разошлись в холодной пародии на улыбку, обнажив острые зубы. — Ах… — голос Волан-де-Морта был мягок, почти певуч, но от этого ещё страшнее, словно шипение змеи, готовящейся к укусу. — И вот она, моя гостья, вернувшаяся с того света. Какое… приятное совпадение. — Его взгляд, подобный лезвию ножа, скользнул с Джоанны на Северуса и обратно, задерживаясь на мгновение дольше, чем нужно. — Скажем так, ещё одной семьёй в наших рядах стало больше. По залу прошел едва слышный шорох — словно змеиный шелест, — когда остальные Пожиратели обменялись скрытыми взглядами из-под опущенных капюшонов. Ядовитая насмешка в голосе Лорда висела в воздухе, густая, как смрад: он откровенно наслаждался самим фактом, что у него теперь есть новая игрушка, способная ранить Северуса в самое уязвимое. Джоанна не дрогнула. Она опустила подбородок чуть ниже, изображая покорность, но её поза оставалась собранной, а взгляд, устремлённый в пол, — ясным. Её голос прозвучал ровно, без единой ноты колебания: — Для меня честь быть здесь, мой господин. Волан-де-Морт тихо рассмеялся — долгим, булькающим смехом, похожим на звук лопающихся пузырей в болотной жиже. От этого смеха у Джо внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком, а по спине пробежали мурашки. Он медленно прошёлся вокруг неё, его длинные бледные пальцы скрещены за спиной. Казалось, он не просто оценивал её — он взвешивал, обнюхивал, впитывал каждый её жест, каждое микродвижение, ища слабину. Зал погрузился в густое, вязкое молчание, будто наполненное тяжёлыми парами, когда Волан-де-Морт снова остановился перед ней. Его глаза горели багровым светом, и Джоанне на мгновение показалось, что он видит её насквозь — каждую дрожь, каждый спрятанный страх, каждую тайную мысль. — Преданность… — протянул он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. Его взгляд приковался к Джо. — Меня занимает это слово последнее время больше всего. Оно… эфемерно. Его так легко провозгласить, но так трудно доказать. — Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание каждого присутствующего. — Знаете, мисс Коллинс, в ваших словах чувствуется напускная верность. Если бы не моё давление, если бы не обстоятельства… ты бы и сейчас пряталась за стенами своего уютного мира Слова резали по живому, добираясь до самых потаённых уголков её души. Но Джоанна стояла неподвижно, словно высеченная из мрамора. Она еле дышала, затаилась, словно жертва перед нападением хищника. Она чувствовала, как холодный пот стекает по спине, но её лицо оставалось маской почтительного внимания. — Ты вернулась, — продолжил Лорд, его голос стал мягче, но в этом шёпоте сквозила угроза, словно лезвие, приложенное к горлу. — Но вернуться — недостаточно. Ты должна заслужить моё прощение. Доказать, что твоя верность — не мимолётный порыв, не иллюзия, рождённая страхом. Он сделал паузу, и в этой паузе сердце Джо колотилось так яростно, что ей казалось — его стон разносится под сводами зала, словно погребальный звон. Воздух сгустился, наполнившись запахом ладана, страха и чего-то тлетворного. — Ты поможешь одному из моих юных последователей, — Волан-де-Морт плавно обернулся, и по его движению, словно по незримому приказу, из ряда Пожирателей вышел юноша. Высокий, худой, с бледным, почти прозрачным лицом и упрямо сжатыми губами. Драко Малфой. Его светлые волосы отливали серебром в зловещем свете факелов, а в руках он сжимал маску, будто ища в ней опоры. — Драко Малфой. Молодой, талантливый, но ему нужна поддержка. И ты, Джоанна, окажешь её. Она ощутила, как ледяная волна прокатилась по всему телу, сковывая мышцы. Взгляд Драко, полный страха и надменности одновременно, на мгновение встретился с её взглядом, и в нём она прочитала то же отчаяние, что прятала сама. Волан-де-Морт медленно обвёл зал взглядом, заставляя каждого ощутить тяжесть своего присутствия, затем вернулся к ней, и его багровые зрачки сузились: — Поможешь ему выполнить мою маленькую просьбу. Уничтожить того, кто слишком долго прятался за стенами Хогвартса, того, чья мнимая мудрость стала им же панихидой. — Он наклонился чуть ближе, и его дыхание, холодное, как зимний ветер, коснулось её щеки. — Ты поможешь Драко убить Дамблдора. С этими словами он улыбнулся — тонко, остро, словно остриём ножа провёл по её душе, оставляя невидимую, но кровоточащую рану. Джоанна будто окаменела. Каждое слово Лорда вонзалось в неё, как отравленные иглы, парализуя волю и разум. Помочь убить Дамблдора. Воздух покинул её лёгкие так резко, что грудь сжала ледяная рука отчаяния. На миг мир поплыл перед глазами, и она едва не пошатнулась, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она ощущала на себе десятки взглядов — одни насмешливые, как у Беллатрисы, сверкающей в толпе, другие жадно-ожидающие, словно стервятники, чующие добычу, третьи откровенно презрительные, будто она уже была грязью под их ногами. Но тяжелее всех жёг взгляд Лорда — красный, сверлящий, пронизывающий насквозь, выявляющий каждый спрятанный страх, каждую тайную слабость. Она пыталась поднять подбородок, сохранить маску покорности, но внутри всё кричало в немом ужасе. Дамблдор. Имя отозвалось в памяти эхом — его добрые, проницательные глаза, тёплые слова поддержки, непоколебимая вера в свет даже в самые тёмные времена. Человек, бывший символом защиты, надежды… И теперь она должна стать орудием его уничтожения? Леденящая безысходность окутала её, словно саван, сжимая горло и сковывая каждую мышцу. Не было выхода, не было манёвра — только бездонная пропасть, в которую её толкали, и тихий, отчаянный шепот собственной души: Я не могу. Но я должна. Она чувствовала, как сердце бьётся в висках, готовое разорвать её изнутри, а в ушах стоял оглушительный гул. И именно в этот момент её взгляд, непроизвольный, почти отчаянный, скользнул в сторону, найдя Северуса. Он стоял неподвижно, словно тёмная статуя среди других Пожирателей. Но глаза… глаза смотрели прямо на неё. Холодные, тёмные, и вместе с тем — единственное, что держало её в реальности, не давая ей рассыпаться в прах. В них не было ни осуждения, ни презрения. Только тяжёлое, но твёрдое «держись», прочитанное в глубине его взгляда. Он едва заметно — почти незаметно для других — склонил голову, будто помогая ей произнести то, что ждал Лорд. — Да, мой Лорд. Голос прозвучал чужим. Сухим, пустым, будто это говорила не она, а какая-то другая Джоанна, отрезанная от чувств и мыслей, кукла, чьи ниточки держал Тёмный Лорд. Она почти не слышала собственных слов, будто они исходили откуда-то издалека, сквозь толщу ледяной воды, глухие и безжизненные. Взгляд её стал стеклянным, застывшим. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, не фокусируясь ни на ком и ни на чём. Даже на Волан-де-Морте. Даже на Северусе. Всё вокруг превратилось в размытое пятно, в котором лишь багровые глаза Лорда пылали, как раскалённые угли. Внутри всё сжалось, как в стальном капкане. Мысли то появлялись, то исчезали, растворяясь в вязком тумане, оставляя после себя лишь ледяное эхо: Убить Дамблдора. Убить его. Я… я должна? Я? Это эхо звенело в её сознании, пронизывая его осколками ужаса и отчаяния, и она чувствовала, как последние остатки её воли тают, как воск под пламенем его воли. Она не осознавала, сколько прошло времени после её согласия — секунды или минуты. Всё слилось в одну непроглядную тень. Только одно ощущение оставалось отчётливым: холод. Леденящий холод, который начинался в груди и расходился по телу, делая каждое движение тяжёлым, чужим. Она не дрогнула, не покачнулась, даже дыхание её казалось размеренным. Но за этим внешним спокойствием пряталась пустота, в которой звенела одна-единственная мысль: Назад пути нет. *** Дверь с глухим стуком захлопнулась за ними, отсекая мир, полный чужих глаз и натянутых улыбок. Гул приглушённых голосов, ледяной смех Лорда, ядовитые реплики Пожирателей — всё осталось там, за тяжелым дубовым порогом. Но вместе с ними внутрь проникло нечто другое: незримое, давящее чувство обречённости, которое Джоанна тащила за собой, словно прикованную к лодыжкам тяжёлую цепь. Она едва дотянулась до гостиной, и пальцы, не слушавшиеся её, сами сорвали с плеч тяжёлую мантию. Чёрная ткань, пропахшая дымом и чужим страхом, соскользнула на тёмный паркет, словно сброшенная кожа, но ожидаемого облегчения это не принесло. Тяжесть осталась внутри, свинцовой волной заполняя каждую клетку. — Чёрт… — прошептала она глухо, и на этот раз голос был её — живой, сорванный, пронзительно-болезненный, вырвавшийся из самой глубины души. Она стояла посреди комнаты, будто не знала, куда себя деть, куда спрятаться от самой себя. Плечи мелко дрожали, губы сжались в тонкую белую линию, и она из последних сил пыталась удержать внутри поднимающуюся бурю. Но слёзы, предательские и неумолимые, рванулись наружу. Сначала одна, оставившая влажный след на щеке, потом вторая — и вот она уже захлёбывалась, закрывая рот ладонью, чтобы не разрыдаться вслух, не выдать свою боль этим стенам. — Нет… нет… — бессильно шептала она, но тело её не слушалось, сдаваясь под грузом отчаяния. Колени подогнулись, и она медленно осела на пол, рядом с бесформенной грудой чёрной ткани. Всхлип за всхлипом вырывались из сжатой груди, отдаваясь эхом в звенящей тишине комнаты. Капли, падая на тёмное дерево пола, оставляли на нём тёмные, бесформенные пятна, похожие на её разбитые надежды. Северус не издал ни звука. Он лишь шагнул к ней и опустился рядом на одно колено. Его движения были молчаливыми, размеренными, будто каждое — часть давно отточенного ритуала. Он не стал задавать вопросов и не стал требовать слов. Просто медленно, почти церемонно протянул руки и заключил её в объятия. Она вжалась в него сразу, всем телом, словно найдя единственную твёрдую точку в рушащемся мире. Слёзы обжигали его чёрную мантию, оставляя пятна на грубой ткани, но он не отстранился. Его ладонь легла на её затылок, прижимая к себе, другая обняла за спину, медленно, терпеливо поглаживая — будто напоминая: ты не одна, дыши, просто дыши. Джо уткнулась лицом в его грудь и дала волю всему, что так долго сдерживала. Рыдания сотрясали её, резали горло, но он держал крепко, ровно настолько, чтобы она могла раствориться в этом молчаливом убежище. В воздухе витал лишь треск огня да её прерывистое, сдавленное дыхание. И чем сильнее она плакала, тем крепче становились его объятия. Не давящие, не удушающие — просто непоколебимые, как сама тьма, в которой вдруг нашёлся единственный огонёк тепла. Его пальцы вплетались в её волосы, ладонь прижимала её голову к груди, где под тканью мантии отдавалось ровное, намеренно замедленное биение сердца — ритм, противостоящий хаосу её собственного. Её рыдания постепенно превратились в рваные, беззвучные хлипы, сотрясавшие её истощённое тело. Джоанна всё ещё судорожно цеплялась пальцами за складки его мантии, будто боялась, что если отпустит, её унесёт течением собственного отчаяния. Но теперь вместе со слезами, горькими и солёными, стали вырываться слова, копившиеся под давлением, словно яд. — Это нечестно… — прорывалось из её груди, голос был сорванным, хриплым. — Это… несправедливо… Он знал… знал, что это задача, которую невозможно выполнить. Он специально… специально дал её мне, чтобы доказать: я не справлюсь. Чтобы… чтобы потом сказать, что я недостойна его доверия. Она почти захлебнулась в рыдании, но всё же продолжила, уткнувшись лицом в его грудь, впитывая запах старого пергамента, трав и чего-то неуловимого, что было сутью его: — Я должна убить Дамблдора, Северус. Дамблдора! — её голос сорвался, дрогнул, наполняясь леденящим ужасом. — А если не смогу… он уничтожит меня. Он не оставит выбора. Ни тебе… ни мне. Северус замер лишь на мгновение, и его руки сомкнулись вокруг неё ещё крепче. Голос, когда он наконец заговорил, был низким, ровным, лишённым дрожи — словно он отливал каждое слово из стали, чтобы она могла на них опереться. — Ты не обязана играть по его правилам, Джо. — Его ладонь мягко, но настойчиво прижала её затылок, позволяя ей ощутить стабильность его дыхания, его присутствия. — Ты не должна тянуть этот груз одна. Она вздрогнула, вскинула на него покрасневшие, полные слёз глаза — в них читалось недоумение, почти испуг, словно она услышала нечто запретное, о чём сама боялась даже подумать. — Но я должна… — хрипло выдохнула она, и в голосе её слышалась привычная, выученная покорность. — Я обязана… — Нет. — Он мягко, но твёрдо покачал головой, не отпуская её взгляда. — Тебя направили в помощь Драко Малфою. Не для того, чтобы ты несла всю тяжесть на себе. Его «приказ» — это ловушка, испытание, игра в доверие. Но в игре всегда можно выбрать, как именно сделать ход. Северус чуть наклонился, и в его тёмных глазах не было ни холодного равнодушия, ни укора. Только железная, почти невыносимая твёрдость, которая казалась единственной правдой в этом хаосе. — Дамблдор не дурак, — тихо произнёс он, и в этих словах звучала не угроза, а странное утешение. — Он будет знать. Более того… я оповещу его. Чтобы он был готов. Чтобы он понимал, что тебя могут заставить. Джо судорожно вдохнула, словно хотела возразить, найти в себе силы протестовать, но его пальцы мягко сжали её руку, и он закончил, медленно, почти шёпотом, который, однако, был слышен яснее любого крика: — Ты не останешься одна, слышишь? Я здесь. Всегда. Какие бы приказы он ни отдавал. Я помогу тебе с любым делом, Джоанна. Потому что мы вместе. Мы в одной лодке. И если эта лодка пойдёт ко дну — то не поодиночке. Её дыхание постепенно выравнивалось, но в нём появилась новая, надтреснутая нота — виноватая, придавленная тяжестью осознания. Джоанна чуть отстранилась, пытаясь ладонью стереть следы слёз, но они всё ещё серебрились на её ресницах, делая взгляд беззащитным и пронзительным. — Прости, Северус… — выдохнула она, и голос её дрогнул. — За всё это. За то, что… я приношу тебе неприятности. Ты и так живёшь под постоянным давлением, балансируешь между двумя мирами, а я… я только усложняю твою жизнь. Иногда мне кажется, что я становлюсь для тебя обузой. Она едва успела договорить, как он резко — но не грубо — оборвал её. Его пальцы, тёплые и твёрдые, сомкнулись на её подбородке, заставляя поднять взгляд и встретиться с его тёмными, почти чёрными глазами. — Замолчи, — сказал он тихо, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Никакая ты не обуза. Ни для меня, ни для кого. Его глаза блеснули в полумраке комнаты, отражая мерцание камина. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, будто собирая рассыпавшиеся осколки своей души: — Ты — единственное, что сделало мою жизнь… наполненной смыслом. Раньше я жил только обязанностью. Местью. Долгом. — Его рука чуть дрогнула, но он не отводил взгляда, не позволяя ей отвернуться. — А теперь у меня есть ты. И впервые за долгие годы я чувствую, что за кого-то отвечаю. И это не тяжесть, Джо. Это… облегчение. Это… приятно. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и где-то глубоко в них, за слезами и страхом, мелькнуло нечто новое — тёплое, дрожащее, похожее на пробуждающуюся надежду. — Северус… — прошептала она, но он не дал договорить. Пальцы, удерживавшие её подбородок, скользнули по линии щеки, задержались у виска, и он чуть наклонился. Его поцелуй был осторожным, почти неуверенным, будто он тоже боялся спугнуть этот хрупкий момент, разрушить хрустальную тонкость происходящего. Но Джоанна ответила сразу — с тем же отчаянием, что минуту назад вырывалось в её слезах, с тем же жгучим желанием прижаться ближе, чтобы раствориться в его присутствии. *** Вечер опустился над Лондоном тихий и неподвижный, но эта тишина не приносила умиротворения — она висела в воздухе густая и тяжёлая, как похоронный саван. Джейн сидела у окна, поджав под себя ноги, и неподвижным взглядом провожала огни на улице. Они расплывались в её глазах в слепящие пятна, не в силах отвлечь от навязчивых мыслей, что по кругу возвращались к одному: к Хогвартсу, к предстоящему отъезду, к горькому осадку от того, что её будущее решили без неё. Ремус вошёл в комнату беззвучно, как тень, но она почувствовала его приближение. — Ты снова ушла в себя, — произнёс он тихо, опускаясь на подлокотник её кресла. Его рука легла на её плечо, и под этим прикосновением она невольно вздрогнула. — А куда мне ещё уходить? — она горько усмехнулась, не отводя взгляда от ночного города. — Вещи собраны, мечты… отложены. Остаётся только думать. Он внимательно смотрел на неё, и в его усталых глазах читалось понимание. — Ты всё ещё злишься, — констатировал он мягко, но твёрдо. Джейн медленно выдохнула, и её плечи напряглись под его ладонью. — А что, по-твоему, я должна чувствовать? — её голос дрогнул, выдавая накопленную обиду. — Вы все решили за меня. Ты, Сириус, даже Миа с Джо… Вы решили, что мне нужно бежать. И да, я понимаю — это разумно, это безопасно, быть рядом с подругами. Но меня никто не спросил, Ремус. Никто не спросил, готова ли я снова туда вернуться, после всего, что случилось… В её голосе прозвучала не просто злость — а боль от ощущения собственного бессилия, от осознания, что даже в любви и заботе о ней с ней поступили как с ребёнком, неспособным на собственный выбор. Ремус молчал так долго, что тиканье старинных часов на стене стало казаться оглушительным. Его ладонь осторожно легла поверх её руки, и Джейн не стала отстраняться — их пальцы встретились в хрупком переплетении, где горечь и нежность вели безмолвный диалог. — Я знаю, что поступил резко, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал приглушённо, будто пропущенный через сито собственных сомнений. — Но пойми: это было не упрямство, не желание подчинить тебя себе. Это был страх. Чистый, животный страх. Я видел, что происходит вокруг, видел, как ты стискиваешь зубы и делаешь вид, что всё под контролем. Я не мог позволить, чтобы ты осталась на линии огня. Не мог. Она медленно повернула голову, и в полумраке комнаты их взгляды встретились. В её глазах плескалась обида, но сквозь неё проступало нечто большее — глубокая, знакомая усталость, будто она несла на плечах тяжесть, которую не могла сбросить. — И ты решил всё за меня, — прошептала она, и в этих словах не было уже гнева, лишь горькое принятие. Он кивнул, не отводя взгляда, принимая этот упрёк без попытки найти оправдание. — Да. Потому что если бы я ждал твоего согласия… ты бы осталась. Ты всегда остаёшься, когда дело касается других. А я… я не мог с этим смириться. Не в этот раз. Джейн откинулась на спинку кресла, тяжёлый выдох вырвался из её груди, словно она пыталась выдохнуть всю накопившуюся боль. — Это не честно, Ремус. Я хочу иметь право выбора. Хочу, чтобы моя жизнь была моей, а не… сценарием, написанным кем-то другим. Его пальцы слегка сжали её руку. — Я понимаю. И, может быть, именно в этом я виноват больше всего. Но, Джейн… — он замолчал, подбирая слова, которые не ранят, но остаются правдой. — Я не вижу в тебе слабости. Я вижу в тебе слишком многое — твою силу, твоё упрямство, твоё сердце, которое даже сейчас не сломано. Именно поэтому я не могу рисковать тобой. И если для этого мне пришлось взять на себя решение — значит, пусть так. Лучше твоя обида, чем твоё отсутствие. Джейн долго смотрела на него. Тёплые огни улицы отражались в её глазах, но внутри ещё металось сомнение. И всё же слова Ремуса будто протянули тонкий мост через эту трещину. — Я не знаю, смогу ли простить сразу, — тихо сказала она. — Но… я слышу тебя. И, наверное… хочу верить. Он кивнул, не пытаясь требовать большего. — Этого достаточно, — ответил он так же тихо. — Для начала. Ремус посмотрел на неё так пристально, что у Джейн перехватило дыхание. Его голос был хриплым, будто он боялся, что слова прозвучат слишком громко и спугнут момент: — Я люблю тебя, Джейн. Такой, какая ты есть. Такой прямой, иногда упрямой, такой настоящей… моей милой Джейн. И потому я так боюсь тебя потерять. Потому что я уже терял тебя однажды. И если это повторится… — он замолчал, сжав её руку сильнее, — я не вынесу. Ты стала светом в моём окне, ты стала надеждой на то, что у меня может быть семья. Крепкая. Тёплая. Добрая. Та, которую я никогда не имел. Джейн опустила глаза, и её губы дрогнули — не от слабости, а от той боли, которую она больше не могла скрывать. — Я тоже этого хочу, — тихо сказала она. — Больше всего на свете хочу этого. Но мне больно уходить от тебя в Хогвартс… не зная, что будет с тобой здесь. Не зная, что будет с нами вообще. Она выдохнула, чуть прикусив губу, и слова посыпались сами собой, как признание: — Ведь мы своим появлением изменили будущее, Ремус. Мы уже переписали его. Сириус жив — хотя в той истории его уже не было. Мы ищем крестражи. Всё движется к развязке, и кажется, что начались финальные штрихи. Но что дальше? — её голос задрожал. — Дальше всё в тумане. У нас нет уже той ниточки, по которой мы шли. Нет сценария. И это… страшно. Мне приходится цепляться только за то, что у меня есть сейчас. За тебя. За нас. Ремус не сразу ответил. Он обхватил её лицо ладонями, заставив посмотреть в глаза, и в его взгляде было столько серьёзности и нежности, что у Джейн закружилась голова. — Так и делай, — сказал он. — Цепляйся за нас. За то, что есть. Потому что этого уже достаточно, чтобы идти вперёд, даже если дорога не видна. Джейн всхлипнула, но на губах появилась слабая, дрожащая улыбка. Она позволила себе обнять его за шею и прижаться лбом к его плечу, чувствуя, как сердце стучит в унисон с её собственным. Джейн чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо, и в её взгляде впервые мелькнула робкая вина. — Ремус… прости меня, — выдохнула она. — За моё упрямство. За то, что я часто иду наперекор твоим решениям, даже не понимая до конца, что ты чувствуешь. Я слишком прямая и порой резкая. Но я постараюсь… постараюсь слышать тебя, вникать в твою правду, потому что я… люблю тебя. И потому что я боюсь тебя потерять. Она опустила взгляд, а потом, словно собираясь с духом, снова встретилась с его глазами: — Даже если я уезжаю в Хогвартс, обещай, что будешь мне писать. Всегда. Я не хочу чувствовать себя отрезанной от тебя. И, чтобы скрыть дрожь в голосе, она добавила с попыткой улыбнуться: — Ну, надеюсь, в этом году обойдётся без Амбридж … а значит, связь у нас будет лучше. Ремус усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными. Он провёл пальцами по её щеке, останавливаясь у линии подбородка, и тихо ответил: — Писать тебе — будет самым лёгким из обещаний. А без Амбридж, поверь, мир точно станет тише. Она улыбнулась чуть шире, облегчённее, и склонилась ближе, позволив его лбу коснуться её виска.