Время, назад! (ремейк)

*** На Гриммо-плейс, 12, в этот вечер творилось нечто невообразимое. Мрачные портреты предков Блэков, обычно шептавшие проклятия из-под слоя вековой пыли, теперь молчаливо взирали на непривычное оживление в гостиной. Даже призрачная атмосфера вечного траура, витавшая в этих стенах, казалось, отступила перед звонким смехом и теплом человеческих голосов. По инициативе Гарри, тосковавшего по своим родным — не по крови, но по духу — в просторной гостиной с высокими потолками собрались те, кого он считал своей настоящей семьёй. Джейн, устроившаяся в глубоком кресле у камина, Ремус, сидевший на подлокотнике рядом с ней, Миа, с хитринкой в глазах шептавшаяся о чём-то с Сириусом и Джоанна, наблюдавшая за всем с тихим, спокойным выражением лица. Гарри не видел их больше месяца, и теперь, оглядывая собравшихся, он чувствовал теплое облегчение, разливавшееся по груди. Вечер выдался на удивление мягким для Лондона, и открытое окно пропускало внутрь свежий ветерок, шевелящий тяжёлые бархатные занавески и приносящий с улицы отдалённый гул города. В гостиной горели десятки свечей в массивных канделябрах, отбрасывая причудливые, танцующие тени на стены, украшенные гобеленами. На низком дубовом столике, покрытом резьбой, стояли тарелки с закусками — сырами, фруктами и тонко нарезанным холодным мясом. В бокалах у каждого был свой напиток: у Сириуса и Ремуса — выдержанный виски, девушки предпочли красное вино, а Гарри с наслаждением потягивал сливочное пиво. — Ну, Гарри, — Сириус лениво откинулся на диване, прижал Мию за плечо ближе к себе и прищурился, поднимая свой бокал. — Твой черед. Две правды, одна ложь. Не подведи честь Мародёров. Гарри ухмыльнулся, отпивая глоток пива. Он почувствовал, как на него уставились все присутствующие — даже Джейн оторвалась от созерцания огня в камине, а Ремус ободряюще кивнул. — Хорошо, — Гарри сдвинул очки на переносице, изображая серьёзность. — Поехали. Во-первых, на своём первом курсе я начал играть в квиддич и свой первый матч выиграл, поймав снитч ртом. Во-вторых, я однажды провёл целый день в библиотеке с Гермионой, не произнеся ни единого слова, и мы оба сочли это идеальным времяпрепровождением. И в-третьих... — он сделал театральную паузу, оглядывая аудиторию, — профессор Снейп как-то раз похвалил мое зелье, сказав, что оно «едва не отвратительно». В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Первым не выдержал Сириус. — Поймал снитч ртом? — фыркнул он, но в его глазах читалось неподдельное одобрение. — Звучит как нечто, что мог бы выкинуть твой отец. Хотя он предпочитал более... элегантные методы. — День в библиотеке без слов с Гермионой? — Ремус скептически поднял бровь, поправляя потертый свитер. — Это уже кажется маловероятным. Миа с интересом наклонилась вперёд, подперев подбородок ладонью. — А вот насчёт Снейпа... Это было бы чудом похлеще Воскрешающего зелья. Хотя, — её губы тронула хитрая улыбка, — кто знает, что творится в той ядовитой голове... Все задумались, в комнате стоял оживлённый гул обсуждений. Лишь Джоанна не вступала в полемику. Она сидела чуть в стороне, в глубоком кресле, с бокалом недопитого вина, и её взгляд то и дело уплывал куда-то в сторону, за стекло окна, где темнота ночи казалась гуще и плотнее, чем обычно. Она не видела отражения комнаты в стекле — перед её внутренним взором вставал мрачный зал собраний Пожирателей, холодные багровые глаза Волан-де-Морта, его слова о «напускной преданности», которые жгли сильнее любого заклинания. Приказ, который до сих пор пульсировал в её висках, как ядовитое заклинание, отравляя каждый миг покоя. Её пальцы машинально сжимали ножку бокала так, что костяшки побелели, хотя на её лице застыла лишь лёгкая, отстранённая улыбка. В памяти всплыло лицо Северуса — не то, что видели все, а иное: с тенью беспокойства в тёмных глазах, с едва заметным кивком в тот момент, когда он помогал ей произнести то, чего она сама сказать не могла. — Джо! — голос Мии, звонкий и полный жизни, вырвал её из вязкой темноты мыслей, словно протянутая рука. — Мы уже голосуем. Какое утверждение верно? — Да… я, — Джоанна немного запнулась, с трудом возвращаясь в настоящий момент. Она ощутила на себе любопытные взгляды и поняла, что пропустила всю дискуссию, утонув в своих тяжёлых размышлениях. — Честно, я пропущу этот круг, — она поставила бокал на стол и поднялась, стараясь, чтобы движения выглядели естественно. — Пойду схожу за вином... кажется, бутылка опустела. Она быстро вышла из гостиной, оставив за собой лёгкий шлейф недоумения, но для неё это было сродни глотку воздуха для утопающего — несколько минут одиночества, чтобы вновь надеть маску спокойствия. Приглушённый свет кухни встретил её прохладной тишиной. Воздух здесь пахнет сушёными травами, воском и старой древесиной. Джоанна прошла к массивному дубовому столу, встала возле него, опёрлась ладонями о прохладную, отполированную годами столешницу и склонила голову. Глубокий, тяжёлый вдох — и такой же выдох, будто пыталась вытолкнуть из себя тяжесть, что осела где-то глубоко внутри. Но легче не становилось. Мысли кружили по замкнутому кругу, как заколдованные мухи: слова Лорда, его холодный, пронизывающий взгляд, приказ, который врезался в память, словно клеймо, и не давал забыть о себе ни на секунду. Она зажмурилась, стиснула зубы до боли, будто могла силой воли выгнать это наваждение, разорвать петлю тревоги, что сжимала её виски. И потому даже не услышала, как в дверях бесшумно появился Сириус. Он стоял, прислонившись к косяку, и несколько мгновений просто молча наблюдал за ней — за напряжённой линией её плеч, за белыми от напряжения пальцами, впившимися в дерево. — Знаешь, ты слишком громко молчишь, — его голос, тихий, но отчётливый, прозвучал в тишине кухни, и Джо вздрогнула так сильно, что едва не задела стоявшую рядом пустую бутылку вина. Она резко выпрямилась, пытаясь поймать ускользающее самообладание. — Я не хотел пугать, — добавил он мягче, отрываясь от дверного косяка. — Просто… ты явно не здесь, Джо. Ты где-то далеко. И это видно даже сквозь стены. Он сделал шаг вперёд, и его тень легла на столешницу рядом с её побелевшими пальцами. Чуть наклонил голову, изучая её профиль. — Миа волнуется за тебя. И я тоже. Его слова прозвучали не укором, а констатацией факта, как будто он уже знал ответ, но всё равно хотел услышать её саму. В его голосе не было привычной иронии — только странная, несвойственная ему серьезность. Джоанна не сразу ответила. Она снова оперлась ладонями о стол, будто искала в прохладной древесине под пальцами хоть какую-то точку опоры. — Я просто… приняла решение, — наконец сказала она, не глядя на Сириуса, уставившись в тёмное окно, в котором отражались их силуэты. — Ты был прав тогда. Лучше мне быть внутри. Примкнуть к Лорду, стать… двойным агентом. Для них и для Хогвартса. Но по правде — в первую очередь для Хогвартса. Её голос дрогнул на последних словах, но она тут же сжала губы, не позволяя себе выдать больше. — Это тяжело даётся. Потому что я до конца не понимаю… как с этим жить. Каждое утро просыпаться и помнить, кем ты притворяешься. Сириус подошёл ближе, оттолкнувшись от косяка, и остановился рядом, почти плечом к плечу. В полумраке кухни его лицо казалось более резким, а в глазах — непривычно глубокое понимание. Он смотрел на неё так, будто пытался заглянуть глубже, чем она сама себе разрешала — туда, где скрывались настоящие страхи, не прикрытые ни бравадой, ни долгом. — Знаешь, Джо, — тихо произнёс он, и его голос приглушённо отозвался в тишине кухни, — то, какую сторону ты выбрала… не делает тебя плохой или хорошей. Ты не в чёрно-белом мире. Всё решает только то, что ты делаешь, чтобы эта чёртова война наконец закончилась. И я верю, что ты делаешь это правильно. Она коротко выдохнула, почти усмехнувшись, и отмахнулась, наконец поднимая на него взгляд. В её глазах плескалась усталость, смешанная с благодарностью. — Мы же договорились… никакой войны сегодня, — прошептала она, и в её голосе прозвучала слабая попытка вернуться к лёгкости вечера. Сириус ухмыльнулся криво, но мягко, чуть наклонил голову. — А ты слишком громко думаешь о ней, чтобы мы могли делать вид, что её нет. — Он помедлил, изучая её лицо. — Скажи, в данный момент ты как-то можешь решить то, что гложет тебя? Она покачала головой, и её плечи слегка опустились, будто с них сняли невидимый груз. Сириус чуть приподнял бровь и заговорил мягче, чем обычно: — Тогда отпусти. Хотя бы на один вечер. Забыться, напиться, смеяться над глупыми историями и дать себе право быть здесь, с друзьями. Иногда лучшая тактика — просто передышка. Джоанна коротко фыркнула, но без злости, скорее с лёгким недоумением. — Нет, — Сириус усмехнулся, но взгляд его оставался серьёзным, почти суровым. — Ничего простого тут нет. Но, Джо, твоя проблема не убежит. Она будет ждать тебя и завтра, и послезавтра. А если ты будешь жевать её каждый час — она сожрёт тебя изнутри. Медленно и верно, пока не останется одна оболочка. Он прошёл к старому буфету, где стояли бутылки, и взял виски. Стекло звонко стукнуло о стекло, нарушая тишину кухни. — Я это знаю. Потому что сам проходил через то же самое в первую войну. — Он наливал напиток, не глядя на неё. — Я день и ночь думал только об одном — как уберечь Джеймса, Лили и маленького Гарри. Всё прокручивал: а вдруг я что-то упустил? А вдруг можно было сделать лучше? Но знаешь что? — он покачал головой, поставив бутылку с глухим стуком. — Это не помогло. Ни им, ни мне. Ты не сможешь предсказать и предугадать всё. Нож может прилететь в спину оттуда, откуда ты сам не ждёшь. А своими мыслями я только сжёг себя изнутри. Его голос стал чуть хриплым, будто воспоминания, острые как осколки, всё ещё царапали его изнутри. — Так что поверь мне: если у тебя есть шанс выдохнуть хоть на пару часов — используй его. Это не слабость. Это стратегия. Она опустила взгляд на столешницу, где годичные кольца на дереве складывались в причудливые узоры, словно карта неизведанных земель. — Страшно, — призналась Джо едва слышно, и слова упали в тишину кухни, как тяжёлые капли. — Страшно отпустить хоть на минуту. Если я позволю себе забыться, мне кажется, что упущу что-то важное. Что всё рухнет именно в тот миг, когда я ослаблю хватку. Сириус тихо усмехнулся — не с насмешкой, а с той тёплой иронией, которая была ему свойственна в редкие моменты задушевности. — Ты думаешь, вселенский баланс держится на твоём упрямстве? — спросил он, скрестив руки на груди. Она подняла глаза, в её взгляде мелькнуло лёгкое раздражение. — А разве нет? — в её голосе прозвучала усталая убеждённость. Он вскинул бровь, и ухмылка стала шире. — Что ж, тогда у меня для тебя новость: пока ты героически несёшь на своих плечах весь мир, я, выходит, все эти годы бессовестно бездельничал. Джо покачала головой, но уголки её губ предательски дрогнули, выдавая сдерживаемую улыбку. — Ты неисправимый дурак. — Возможно, — легко согласился он, делая шаг ближе. — Но я хотя бы дурак, который умеет налить вино и заставить тебя улыбнуться. А это, поверь, уже тактическая победа в нашей бесконечной войне. На этот раз она не сдержалась — губы сложились в кривую, усталую, но самую что ни на есть настоящую улыбку. Он ободряюще коснулся её плеча, его ладонь на мгновение легла на напряжённые мышцы, словно пытаясь снять груз тревог. Потом взял бутылку и, подмигнув, протянул её ей. — Вот видишь. Уже легче. Она приняла бутылку из его рук, и их пальцы ненадолго встретились — её холодные от нервного напряжения, его тёплые и уверенные. Выдохнув, она одними губами тихо прошептала: — Спасибо. — Пойдём, — сказал он мягко, но в его хриплом голосе звенела та самая решимость, которую Джо знала в нём лучше всего. — Остальное подождёт. А сегодня ты позволишь себе просто быть здесь. С нами. С семьёй. — Хорошо, — произнесла Джо тихо, почти сдавшись, чувствуя, как камень тревоги понемногу откатывается в глубину сознания. — Только на этот вечер. — Этого достаточно, — кивнул Сириус и, пропустив её вперед себя, легкой поступью направился к гостиной. Когда они переступили порог, волна звуков обрушилась на них — смех, переплетающиеся голоса, мелодичный звон бокалов. Воздух был наполнен ароматом вина, лаванды и чего-то неуловимого — ощущения дома. Миа, полулежавшая на диване, заметила их первой. Она не сказала ни слова, лишь чуть склонила голову, и в её улыбке читалось понимание и тихая благодарность. Джо на мгновение замерла на пороге, но Сириус, проходя мимо, ободряюще прошептал ей над ухом: — Видишь? Это и есть твоя опора. Мы. Не Лорд, не война, а мы. Идём, всё хорошо. Никто не задал вопросов об их отсутствии. Никто не потребовал объяснений. Эта тактичность была их безмолвным соглашением — каждый в этой комнате знал цену внутренним демонам. Гарри с азартом жестикулировал, доказывая Ремусу что-то о квиддичной тактике, размахивая бокалом со сливочным пивом. Ремус слушал с мягкой улыбкой. — Но если захватчик использует пас Вронского, то ловцу нужно... — Гарри запнулся, заметив вернувшихся, и его лицо озарила улыбка. — Эй, Джо! Как раз вовремя. Помоги мне убедить Ремуса, что тактика Праудов всё ещё работает! — Тактика Праудов, — произнесла она, делая вид, что задумалась, и обводя взглядом присутствующих. — Если я правильно помню, она требует от ловца не просто ловить снитч, а полностью доминировать в воздушном пространстве. — Она взяла свой бокал и сделала небольшой глоток, Сириус, открыв её бутылку, долил напиток. — Но, Гарри, ты же знаешь, что после запрета Захвата Запят в семьдесят третьем её эффективность упала. Гарри всплеснул руками, расплёскивая сливочное пиво. — Именно поэтому её нужно адаптировать! — воскликнул он. — Взять ту же схему «Болотной кометы», но... — Но добавить элементы защиты Кенджу, — неожиданно вступила в разговор Миа, поднимая глаза на Гарри. — Ты об этом? Сириус, устроившись на диване рядом с Мией, с интересом наблюдал за дискуссией. Его взгляд скользнул по её лицу. Пальцы Блэка невольно потянулись к её руке, лежавшей на диване между ними, и легонько коснулись её ладони. В этот момент Ремус кашлянул, привлекая всеобщее внимание. Он жестикулировал рукой, державшей стакан огневиски. — Если вернуться к «Болотной комете», — сказал он, — то её главная слабость — уязвимость загонщиков при контратаке. Помните финал семьдесят шестого года? «Файрболты» против «Ястребов»? — Он сделал небольшой глоток, давая информации усвоиться. — Именно тогда «Ястребы» разгромили «Файрболтов», используя двойной блок на правом фланге. Загонщики «Файрболтов» просто не успели перестроиться. — Но это был частный случай, — возразила Джейн, поднимая на него взгляд. — «Файрболты» тогда играли без своего ключевого загонщика из-за травмы. А тактика «Болотной кометы», если её правильно исполнять предполагает полное доверие между загонщиками. Если бы «Файрболты» не потеряли синхронность в том матче... — Они всё равно проиграли бы, — неожиданно вмешался Гарри, с энтузиазмом пододвигаясь вперёд. — Я читал об этом в журналах по квиддичу. «Ястребы» использовали модифицированный «Образ Распределения» — тот самый, что позже запретили в профессиональной лиге. Джоанна, наблюдая за дискуссией, невольно улыбнулась. Она сделала глоток вина, чувствуя, как алкоголь мягко разливается теплом по телу. — Вы все говорите о тактиках, — тихо сказала она, — но забываете про психологический аспект. В том матче ключевым моментом было то, что капитана «Файрболтов» вывели из игры на 20-й минуте. Команда потеряла не просто игрока — они потеряли лидера. Сириус одобрительно хмыкнул, не отпуская руку Мии. — Джо права. Настоящая битва всегда в головах. — Его взгляд скользнул по лицам собравшихся. — Помню, как Джеймс всегда говорил, что лучшая тактика — та, которую противник не ожидает… Ремус мягко подхватил: — Не важно, на квиддичном поле или... — Он не договорил, но все поняли. Гарри смотрел на них с каким-то новым, взрослым пониманием. В этих отрывочных воспоминаниях о его отце была не просто ностальгия — была живая мудрость, переходившая от одного поколения к другому, словно незримая эстафета. — Знаете… — Гарри замялся, сжимая в руках стакан со сливочным пивом. — От всех я узнал только в общих чертах, каким был мой отец... Герой, храбрец... но очень редко я слышал обычные истории из его жизни. А мне бы так хотелось узнать... каким он был на самом деле. Не как легенда, а как человек. В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Казалось, сама атмосфера проникалась чем-то хрупким и ценным. — Что ж… — тяжело вздохнув, произнёс Ремус, проводя рукой по своим уже седеющим вискам. — Я даже не знаю, с чего начать, Гарри. Столько всего происходило... — Он замолчал, глядя в пламя, будто ища в нём ответа. — Например, он первый, кто решился на изучение анимагии, когда узнал о моей... болезни. Помню, как он пришёл ко мне после очередного полнолуния и сказал: "Хватит это терпеть в одиночку". Я тогда назвал его безумцем. Анимагия на школьном уровне? Это же верный способ получить пожизненный запрет на магию. Но твой отец... — голос Ремуса дрогнул, — он просто посмотрел на меня и сказал: "Лучше рискнуть, чем видеть, как друг страдает". — А я помню, как мы всей компанией решили остаться на Рождественские каникулы в Хогвартсе, — подхватила Миа, её голос прозвучал тише, задумчивее. Она опустила взгляд в пол, словно разглядывая узоры на старом персидском ковре. — Потому что Джо тогда сильно поругалась с родителями и решила не ехать домой. Она пыталась делать вид, что всё в порядке, но мы видели... — Миа обвела взглядом присутствующих, и её взгляд задержался на Джоанне. — Мы пошли гулять в Хогсмид с Джо и Джейн, а Джеймс, Ремус и Сириус устроили для неё настоящее рождественское представление. Джеймс превратился в оленя — такого гордого, с ветвистыми рогами, — его "запрягли" в те самые ушастые сани, которые они одолжили у Хагрида. Сириус нацепил бороду из ваты и кричал "Хо-хо-хо!", а Ремус... — она рассмеялась, — Ремус нарядился эльфом в зелёном колпаке и раздал нам леденцы, которые сам же и зачаровал — они меняли цвет и заставляли смеяться. Джоанна сидела, уткнувшись взглядом в свой бокал, но углы её губ дрогнули в лёгкой, но искренней улыбке. — Он тогда тащил эти сани по главной улице Хогсмида, — прошептала она, — а мы бежали следом, и прохожие волшебники смотрели на нас как на сумасшедших. Но в тот момент... в тот момент я забыла обо всём. О ссоре, о злости, о боли. Я просто смеялась. — Одну секунду! — Сириус внезапно поднял руку, перенимая слово, его глаза сверкнули озорным огоньком. — Я должен это рассказать. Был один случай на третьем курсе. Твой отец решил, что будет хорошей идеей заменить все чернила в библиотеке на самопишущие, которые выводили комплименты всякому, кто открывал книгу. И не просто комплименты. Эти чернила, клянусь Мерлином, подбирали слова под читателя. Открываешь книгу по зельеварению — а она пишет тебе: «О, какая у тебя утончённая душа, даже ингредиенты бледнеют от твоей красоты!» — Или, — усмехнулся Ремус, — «Ваш интеллект сияет ярче колбы со змеиной желчью!» Миа прыснула со смехом, прикрывая рот рукой. — Да-да, а МакГонагалл потом неделю пыталась вычислить, кто это сделал, потому что один учебник по превращениям начал при каждом открытии декламировать ей стихи! — «О, прелестная леди с суровым взглядом и сердцем львицы, ваши глаза отражают весь космос!» — с серьёзной миной продекламировал Сириус, изображая возвышенный баритон. Ремус едва не поперхнулся виски, а Миа уже хохотала в голос. Джоанна сдержанно улыбалась, а Гарри смотрел на них — на этот живой круг друзей, на их искренний смех, на огонь, играющий в глазах — и чувствовал, как внутри у него что-то мягко, но остро защемило. Он всегда слышал о Джеймсе Поттере как о герое. Но сейчас — впервые — видел его живым. Тем самым мальчишкой, который хотел, чтобы его друзья смеялись, чтобы никому рядом не было больно. *** Когда камин проводил ярким зелёным пламенем Джейн, Ремуса и Джоанну, дом на Гриммо-плейс словно выдохнул и снова опустился в густую, уютную полутьму. Где-то наверху лениво скрипнула старая лестница, в камине догорали угли, бросая на стены колеблющиеся тени. На столе, среди пустых кружек и тарелок с недоеденными закусками, осталась почти пустая бутылка виски. Пламя свечей трепетало, оставляя тёплые ореолы света на посеревших от времени обоях. Миа поднялась, потянулась, тихо зевнула и, улыбнувшись — устало, но по-доброму, — сказала: — Ну, вы тут пока… сидите, секретничайте. А я пойду спать. Она чуть дольше обычного задержала взгляд на Сириусе, потом, не сказав больше ни слова, она повернулась и медленно поднялась по лестнице. Её шаги стихли, растворяясь в старом доме, который будто вновь стал слушать сам себя. Остались только Сириус и Гарри. Тишина, сначала простая, постепенно стала плотной — почти осязаемой. Сириус откинулся в кресле, закинув ногу на ногу, и задумчиво покрутил бокал в руке. Свет огня отражался в янтарной жидкости, в его серых глазах. Гарри сидел напротив, чуть ссутулившись, пальцы машинально тёрли край стакана. Казалось, он ищет слова, но не находит. — Ты ведь устал, — первым заговорил Сириус. Его голос звучал неожиданно тихо, без привычного хриплого сарказма. — Но держишься, будто тебе всё по плечу. Гарри поднял взгляд. Свет от камина подсвечивал его лицо снизу — юное, но уже упрямо взрослое. В уголках глаз притаилась усталость, не свойственная юношам его возраста. — Я просто… — начал он, потом чуть пожал плечами. — Не хочу, чтобы кто-то думал, что я слабак. Сириус усмехнулся едва заметно, не с насмешкой, а с болью узнавания. — Джеймс говорил когда-то почти то же самое, — тихо произнёс он, глядя куда-то поверх пламени. — Только добавлял, что слабость — это не когда тебе больно, а когда ты притворяешься, что не больно вовсе. Гарри опустил глаза, задумался. Пламя тихо потрескивало, время растягивалось между ними. — Думаю, — медленно сказал он, — мне просто страшно признаться, что иногда я не знаю, как дальше. Все смотрят, ждут, а я… я ведь не мой отец. Сириус наклонился вперёд, поставив бокал на стол. — Нет, — сказал он твёрдо. — Ты — не он. И это хорошо. Потому что он был упрямым храбрецом, но импульсивным, а ты — умнее. Ты думаешь, прежде чем броситься в огонь. Хотя… — угол его губ дёрнулся, — и ты не прочь туда нырнуть, если придётся. Гарри усмехнулся. — Похоже, это семейное. Сириус на секунду замолк, глядя куда-то в сторону камина, будто собираясь с мыслями. Его лицо осветилось игрой пламени, и в этом свете он выглядел старше, чем обычно, не таким дерзким и беззаботным, каким привык показываться Гарри. — Знаешь… — начал он тише, чем прежде. — Когда-то я тоже думал, что слабый. Даже почти поверил в это. Азкабан будто сам каждый день шептал мне: «Ты ничто. Ты сломлен. Ты не спас друзей». — Он сжал пальцы в кулак и снова разжал, будто выталкивал вместе с этим воспоминанием ту удушающую тьму. — И я верил. Потому что там легко поверить во всё самое худшее о себе. Он перевёл взгляд на Гарри — пристально, прямо. — Но потом я понял: слабым я был только тогда, когда молчал и позволял дементорам жрать меня изнутри. А стоило хотя бы раз сказать «нет» — даже самому себе, даже внутри головы — это уже сила. Гарри молчал, глядя на него с какой-то новой серьёзностью. Его руки сжались на коленях. — Значит… быть сильным — это не значит, что у тебя нет страха? Сириус усмехнулся. — Нет, Гарри. Сила — это когда ты идёшь дальше, даже если тебе до чёртиков страшно. Гарри опустил взгляд на свои руки, будто обдумывая всё сказанное. Он медленно выдохнул, и уголок его губ дрогнул — то ли от усталой улыбки, то ли от попытки вырваться из задумчивого настроения. — Знаешь… — сказал он осторожно, поднимая глаза. — Давай… поговорим о чём-то другом, а то мы уйдём в философию и депрессию глубже, чем подвал этого дома. Сириус на мгновение задумался, потирая скулы большим и указательным пальцем левой руки. Когда рука его замерла, в глазах вспыхнула искрой мысль — идея для нового разговора, а губы исказились в тёплой улыбке, Гарри. — Что ж, — начал Сириус. — Раз ты хочешь сменить тему… давай сменим. Знаешь, я тут подумал, что наши беседы сейчас ведутся в основном о том, как мы переживаем грядущие тёмные события, забывая о простых будничных разговорах между отцом и сыном. Я понял, что знаю всё о твоих школьных приятелях, об учёбе, о чём ты тревожишься глобально, но… что творится в твоём сердце… а точнее, кто в нём живёт мне остаётся только догадываться.  Гарри застыл, будто Сириус сейчас вместо слов произнёс заклинание оглушения. Парень просто перестал дышать. Кажется, даже градус сливочного пива перестал действовать, уступая трезвости первенство. — Ч-ч-что? — выдавил он наконец, и голос у него предательски сорвался. — В смысле… ты хочешь у знать, есть ли у меня кто-то? — Ну да, — Сириус кивнул, даже не пытаясь скрыть интерес. Но это был не ехидный интерес, не поддразнивание — мягкий, осторожный. — Кто-нибудь, от кого у тебя внутри порхают бабочки, как любят выражаться магглы. Гарри шумно сглотнул. Пальцы его скользнули по стеклу стакана, заскребли, будто он и правда пытался выцарапать из него путь к бегству. Но убежать было некуда. И будто понимая это, он медленно отставил стакан на столик, слегка поёрзал, стараясь выглядеть ровнее, чем ощущал себя. — Ну… есть, — пробормотал он, потирая затылок так, что волосы начали топорщиться под пальцами. — Но и… нет. Это… сложно. Она мне нравится, но мы не вместе. Сириус откинулся в кресле, закинул ногу на ногу — неторопливо, будто давая Гарри пространство и время. Его голос стал немного мягче, почти мурчащим, как у человека, который вспоминает что-то далёкое, тёплое и утерянное. — Ага. — Он посмотрел на крестника внимательнее, чем прежде. — Дай-ка угадаю… она рыжая, у неё много братьев и один из них – твой лучший друг? Гарри застыл так резко, будто кто-то ударил по тормозам внутри его мозга. На секунду он даже перестал моргать. Плечи поднялись, взгляд расширился, а в руках он машинально сжал подлокотники кресла — словно готовился либо бежать, либо провалиться под пол. — Эм… — выдохнул он почти неслышно. Улыбка тронула один уголок рта Сириуса, будто он хотел показать: «Я попал в точку, но не собираюсь этим злоупотреблять». — Знаешь, — произнёс Блэк, чуть покачав ногой, — я старый пес, но нюх ещё не потерял. А наблюдать за людьми мы с твоим отцом умели… почти профессионально. Гарри сглотнул — и звук этот прозвучал так отчётливо, что казалось, его могли услышать даже портреты на лестнице. — Я… — он оглянулся на дверь, будто проверяя, не выскочит ли сейчас кто-то из Уизли от одной только силы его смущения, хотя знал, что все они ждут его в Норе. — Я не говорил, что… что это именно она. — Ты не говорил, — мягко согласился Сириус, чуть кивнув. — Но я видел, как ты на неё смотрел. И знаю, почему ты решил провести у шумного семейства целый месяц. Гарри открыл рот, чтобы возразить, но воздуха, кажется, в лёгких у него для этого попросту не осталось. Сириус продолжал, не дав ему окончательно утонуть в неловкости: — Это не был взгляд «ой, это младшая сестра моего друга». И не взгляд «ах, как здорово, что она умеет отбивать бладжеры». Это был взгляд… — он слегка прищурился, будто разглядывая сквозь воспоминания, — такой, каким твой отец смотрел на Лили, когда думал, что она отвернулась. Или как Ремус смотрел на Джейн, пока у него хватало глупости молчать. — Сириус тихо усмехнулся, чуть уводя голос в сторону. — А я… так же смотрел на Мию. И долго делал вид, будто это что-то другое. Гарри покраснел до такой степени, что казался сейчас частью камина — будто огонь не отражался на его лице, а вырывался изнутри. — Сириус… — жалобно протянул он, съёжившись и будто пытаясь физически уменьшиться, чтобы спрятаться от разговора. — Гарри, — мягко сказал Сириус, и в его голосе было что-то удивительно спокойное, — ты не должен чувствовать себя пойманным на горячем. Это нормально. Это у всех срабатывает… в первый раз особенно. Он поднял взгляд к тёмным потолочным балкам, на секунду словно вспоминая себя шестнадцатилетнего — упрямого, нервного, полного ожиданий, которые боялся озвучить. — Тебе шестнадцать, — продолжил он, глядя уже прямо на Гарри. — Чувства — это не дуэль на палочках. Их не нужно побеждать. Их нужно… понять. Иногда — выдержать. Иногда — принять. Он наклонился чуть вперёд, снизив голос до тёплого, низкого, будто рассказывает секрет, который предназначен только Гарри: — И ты можешь сказать. Не обязан. Но иногда, когда всё крутится в голове клубком… слово — это как открыть окно. Гарри вдохнул — коротко, нервно, словно воздух вдруг стал слишком плотным. Он дёрнул рукав мантии, словно выискивая в ткани храбрость, взъерошил волосы — хоть они и так торчали во все стороны — и наконец тихо произнёс: — Просто… это Джинни. Слова упали не громче шёпота, но будто отперли что-то в комнате. Не магией — более простой, человеческой тяжестью. Сириус не удивился. Он только медленно кивнул — так кивком встречают признание, которого ждали, и ценят за то, что его доверили. — Джинни, — повторил он, мягко, будто проверяя, как имя ложится в память. — Что ж… выбор у тебя замечательный. Она сильная. Храбрая. Умная. И — давай будем честны — с характером покруче любого из её братьев. Гарри выдал короткий смешок, чуть хриплый, смущённый, но впервые — живой. — Да, — выдохнул он. — Именно это мне… нравится. Сириус чуть улыбнулся уголком губ: — И именно поэтому тебе страшно. Верно? Тишина их окружила, но не давила. Напротив — казалась мягкой, живой, почти поддерживающей. — Да, — прошептал Гарри. — Страшно. Сириус наклонился вперёд и положил ладонь на спинку кресла Гарри — не совсем касаясь его плеча, но достаточно близко, чтобы это было жестом поддержки. — Бояться — нормально, — тихо сказал он. — Честнее всего — признаться себе в этом. Иногда это труднее, чем выйти на дуэль. Гарри поднял взгляд — неуверенный, но благодарный. — Но, — продолжил Сириус, чуть выпрямляясь, — есть один маленький секрет, который я понял слишком поздно, и которым не прочь поделиться с тобой раньше времени. — Какой? — Гарри наклонился вперёд сам, почти не заметив, как разговор затянул его. Сириус чуть склонил голову набок, глаза его блеснули мягкой, тихой честностью: — Если чувство делает тебя смелее — хотя бы на каплю — оно того стоит. Если заставляет тебя смотреть на мир по-другому — тоже стоит. А если оно делает тебя уязвимым… — он усмехнулся, но тихо, почти грустно, — значит, оно настоящее. Гарри молчал, но теперь уже не из смущения — он слушал. — И что мне делать? — тихо спросил он. — С ней… с этим? Сириус развёл руками, будто давая Гарри понять, что не собирается читать лекций. — Для начала… — сказал он, — перестать думать, что твоё чувство — это проблема. Это не опасность и не бремя. Это просто часть тебя. И, возможно, одна из лучших. Он сделал паузу и добавил почти шёпотом, будто раскрывая тайну: — А остальное… придёт. Ты же Поттер. У вас это обычно происходит… внезапно. Гарри тихо фыркнул, почти улыбнувшись: — У Поттеров, да? Внезапно? — Ну а ты подумай, — Сириус откинулся в кресле, потерев щёку тыльной стороной ладони. — Твой отец влюбился в Лили так, будто это была новая версия метлы, на которой он должен полетать прямо сейчас. Я же, — он хмыкнул, — умудрился понять свои чувства к Мие только тогда, когда увидел её с другим. Гарри рассмеялся. По-настоящему, тихо, но с теплом. — Кажется, я понял. В нашей семье никто не замечает очевидного, пока оно не стукнет по голове? — Абсолютно верно, — серьёзно подтвердил Сириус. — Поэтому, если хочешь избежать Поттерской участи, не жди, пока Джинни тебя оглушит битой. Она ведь может. — Может, — честно признал Гарри. — И точно будет не стесняться. Сириус наклонил голову, глядя на крестника чуть мягче, чем прежде: — Но… — начал он тише, — ты же знаешь, что не обязан сейчас ничего делать. Ни говорить, ни решать, ни бросаться в омут. Ты уже достаточно выдерживаешь. И если вдруг… — он сжал пальцы на подлокотнике, подбирая слова, — если хоть на секунду почувствуешь, что всё вокруг слишком тяжело… ты можешь прийти ко мне. С любыми разговорами. И с любыми рыжими тоже. Гарри выдохнул. В его взгляде появилось что-то тёплое, почти благодарное — как будто от этих слов у него развязался узел под рёбрами, который он давно носил и не замечал. — Спасибо, Сириус. — Вот ещё, — Сириус махнул рукой, будто отмахиваясь от чего-то слишком серьёзного. — Я же твой крестный отец. У меня в должностных обязанностях прописано: слушать, поддерживать и… иногда задавать вопросы, от которых ты краснеешь до корней волос. — Ты преуспеваешь, — хмыкнул Гарри. — Я знаю, — самодовольно ответил Сириус, но без хвастовства — скорее с тихой гордостью. Некоторое время они просто сидели в тишине. Дом скрипел, угли в камине осыпались, ночь за окнами притихала. Но теперь тишина между ними была лёгкой, спокойной. Сириус наконец поднялся, потянулся, зевнул. — Ладно, герой. Хватит философии и откровений. Пошли спать. А то завтра ты снова будешь изображать из себя непобедимого избранного, а мне придётся напоминать, что даже непобедимым иногда нужен отдых. *** Джо появилась в камине квартиры Северуса чуть менее грациозно, чем ей хотелось бы. Ступни предательски дрогнули, и она на секунду ухватилась за каминную полку, чтобы не опрокинуть какую-нибудь семейную вазу. Полутёмный дом встретил её привычной тишиной. Она глубоко вдохнула, решив, что если будет двигаться плавно как кошка, (только очень пьяная кошка) то никто не заметит её позднего возвращения. Она, затаив дыхание, осторожно прошмыгнула в прихожую, замедляя шаги и почти на цыпочках снимая туфли. Одна туфелька со стуком упала в обувную подставку — слишком громко, как показалось ей. Джо скривилась, словно звук был оглушающе резким, и быстро накрыла туфлю рукой, будто это могло что-то изменить. И тут — щёлк. Вспыхнул яркий свет. Джо зажмурилась, рука сама собой поднялась к лицу. Но какого-то животного страха, того, что обычно испытывают пойманные на месте преступления супруги, у неё не было. Наоборот, губы сами растянулись в мягкой, чуть виноватой улыбке, как у ребёнка, который пришёл домой позже, чем обещал. В проёме между коридором и гостиной стоял Северус. — Как прошёл вечер? — тихо спросил он, его голос был глубоким, бархатистым, без укора. — Или мне стоит догадаться самому, сколько в этой улыбке — вина… а сколько — компании? Джо моргнула несколько раз, словно старалась сфокусироваться. Затем снова улыбнулась — шире, теплее, чуть виновато, но искренне. Она вцепилась пальцами в край стены, пытаясь сохранить достоинство, но тело её вело себя, как у человека, который вёл долгие переговоры с вином — и явно проиграл пару раундов. — Вина в ней точно меньше, чем… вина, — выдала Джо после короткой паузы, моргнув так, будто пыталась перечитать свою же фразу в собственной голове. — Или… больше? Подожди… дай мне секунду, я сейчас скажу что-нибудь умное… Секунду она действительно постояла, собрала воздух в груди, нахмурилась так серьёзно, будто решала сложнейшее уравнение… А затем торжественно попыталась пройти мимо него. Попыталась — ключевое слово. Её шаг сорвался в сторону, пятка зацепилась за невидимую неровность пола, и она едва не приложилась плечом к стене. Северус успел подхватить её без малейшего усилия, будто ждал этого с того самого момента, как услышал хлопок каминной сети. Он обхватил её ладонь. Нежно, но уверенно, как человек, который слишком хорошо знает — её можно удержать, но нельзя остановить, если она сама не захочет. И самое важное — в его прикосновении не было ни тени осуждения. Он знал, что для неё это был способ выдохнуть. Способ хоть на вечер сбросить груз, который лёг на её плечи буквально вчера, когда приказ Лорда превратил её из стажёра в соучастницу того, чего она никогда не хотела. И он знал — она пытается держаться. Так, как умеет. — Джоанна, — произнёс он тихо, с той бархатной мягкостью, которую она слышала только за закрытыми дверями. — Ты пьяна. — Я… слегка… — она подняла руку и показала расстояние меньше сантиметра, сосредоточенная, как хирург. — Возможно… чуточку… самую капельку… Потом подняла взгляд на него — глаза блестели, румянец разлился по щекам — и улыбнулась мягко, искренне, будто в этом весь смысл мира. — Но я дома, Северус. — Она шагнула ближе, мягко скользнув пальцами по его груди, и почти прижалась к нему лбом, словно на секунду нашла тихую гавань. — И я очень, очень тебя люблю Северус приподнял бровь — едва, но достаточно, чтобы выражение его лица превратилось в идеальную смесь скепсиса и усталой нежности. — Кажется, легендарное выдержанное вино семейства Блэк подействовало как надо? — сухо констатировал он, чуть наклонив голову. — Чёрт этого пса дери. Джо подняла на него глаза — тёплые, слегка блестящие от алкоголя, но ясные в том, как она на него смотрела. Слишком… честно. — Это… было очень хорошее вино, — призналась она шёпотом, будто доверяла ему маленькую тайну. — Оно как… как человек, который сначала обжигает, а потом… — она нахмурилась, подбирая слово, — …а потом становится родным. Тёплым. Безопасным. Северус тихо фыркнул. — Прекрасно. Значит, теперь ты сравниваешь пойло Блэка со мной? — Нет, — она резко качнула головой, и мир у неё слегка накренился. Пришлось ухватиться за его плечи, пальцами цепляясь за ткань, будто он и правда был единственной точкой опоры в комнате. — Ты лучше. Конечно, лучше. Ты… теплее. И надёжнее. И… — она снова прижалась носом к его шее, вдохнула глубоко, — …и ты пахнешь не как огнево и сомнительные авантюрные решения. Северус выдохнул — не смех, не вздох, а что-то тонкое, тёплое, почти невольное. — Рад слышать, что, по крайней мере, в запахе я превосхожу алкоголь, — саркастически отметил он, но голос его звучал мягче, чем обычно. Он провёл ладонью по её спине, ниже лопаток, легко, будто боялся касаться слишком грубо. — Хотя не уверен, что эти эпитеты — результат трезвой мысли. — Ты всегда такой, — прошептала она. — Просто… сегодня мне трудно скрывать, что рядом с тобой мне спокойно. Он на секунду замер. Настолько, что будто исчез звук его дыхания. В сумрачном коридоре между ними возникло хрупкое напряжение — не опасное, а почти болезненно тёплое. Северус наклонил голову и коснулся её виска своими губами — легчайшее, едва ощутимое прикосновение. — Если бы ты знала, — произнёс он тихо, — насколько ты неправа насчёт «скрывать». Джо подняла голову. Глаза у неё были затуманены не только вином, но и усталостью, тревогой и тем, что она пережила за последние дни. Он видел это. Он не мог не видеть. Северус чуть сильнее сжал её талию, и прежде чем она успела потерять равновесие, легко подхватил на руки. Для него она была невесомой. Для неё он был чем-то неизменным, крепким и тёплым. Она не протестовала. Лишь доверчиво прижалась лбом к его плечу, словно именно там и был её дом. Он нёс её медленно, аккуратно, будто она была хрупким стеклом после слишком долгого дня. Пронёс по коридору, придерживая, чтобы голова не качнулась, мягко опустил на край постели, поправил подушку. Джо поймала его ладонь. Тепло её пальцев было почти отчаянным. — Останься, — выдохнула она. Почти неслышно. Но ей не нужно было говорить громче, он и так услышал каждую ноту. Северус застыл. На его лице не было привычной непроницаемости. Он медленно провёл пальцами по её щеке — касание было таким осторожным, будто он боялся, что она растворится под его рукой. Отвёл выбившуюся прядь волос, которая щекотала ей висок, и, прежде чем успел себя остановить, наклонился и коснулся её щеки губами — мягко, почти несмело. На мгновение задержался, словно забыв, что дышать нужно. И всё же отстранился. Очень медленно. — Ты… сегодня под градусом, Джо, — тихо произнёс он. Голос дрогнул почти незаметно. Не от желания уйти — от желания остаться. В этих нескольких словах звучала не холодность, а защита. Забота. И то, что он ещё не позволял себе вслух — опасная, тихая привязанность. — Мне лучше уйти. Сейчас. Джо хмыкнула, её губы тронула уставшая, но искренняя улыбка. — Да ладно, приставать не буду, — пробормотала она, чуть подшучивая над собой. Потом подняла на него глаза. — Просто… я хочу, чтобы ты остался. Со мной. Сегодня. Сейчас. Северус будто вдохнул, но воздух застрял у него в грудной клетке. Он смотрел на неё долго — слишком долго, чтобы это было безразличием. Боролся с собой. С привычкой уходить. С привычкой никого не пускать. С памятью, которая столько лет держала его в железных тисках. И всё же — кивнул. Не резко. Не решительно. А так, будто сдавался. Ей. Он молча сел рядом на край кровати. Его ладонь легла на покрывало — и через секунду её пальцы, тёплые, чуть дрожащие, нашли его. Она не тянула его к себе, просто держала. Но в этом прикосновении было столько доверия, что он не смог бы уйти, даже если бы очень хотел. Некоторое время они просто молчали. Северус смотрел на её лицо. Расслабленное, нежное, с той самой мягкой улыбкой, которая появлялась у неё редко — только в моменты абсолютной безопасности. Он почти не видел её такой раньше. И теперь не мог отвести взгляд. И в его голове возникла мысль, от которой действительно стало страшно: а вдруг это и есть то самое? То, что он считал утраченным навсегда. Не долг. Не притворство. Не вынужденное слияние судеб. А… дом. Тихий. Тёплый. Настоящий. Впервые за долгие годы тень Лили в его сердце не шевельнулась. Не напомнила о себе. Не расколола его изнутри. Наоборот — впервые там было место для другого имени. Джоанна. И вместе с этим — облегчение. Тихое, как выдох после долгой боли. Он наклонился ближе и коснулся её виска губами. На этот раз дольше. Теплее. Её дыхание стало ровнее, ладонь в его руке расслабилась, но не отпустила. И в этот момент он понял: он уже сделал свой выбор. Он останется. Не потому, что она попросила. Не потому, что должен. А потому что он хотел остаться сам. *** Утро не ворвалось — оно почти неслышно вползло в комнату мягким золотистым светом, размывая тени, будто боялось разрушить тишину. Джоанна открыла глаза первой. Несколько секунд она просто лежала, не двигаясь, пытаясь понять, где находится. Плед был тёплым и тяжёлым, словно защищал её от всего мира. Чьё-то ровное дыхание касалось затылка — едва уловимо, спокойно. Только после этого она осознала: она лежит в его руках. Северус. Его рука всё ещё покоилась на её талии, не ослабев ни на миг — будто он держал её так всю ночь, подсознательно оберегая. Его дыхание было ровным, редким. Лицо — расслабленным, но при этом всё равно строгим, как у человека, которому и во сне трудно позволять себе слабость. Её сердце ухнуло, взлетело, потом снова рухнуло. Мысли метались, цепляясь одна за другую. Мы просто лежали? Или… Мерлин… я же… Я ничего не помню до конца… Она судорожно вспоминала ночные моменты. Тепло его руки. Его голос. Как он остался. Как она попросила. Но границы воспоминаний были размыты. Всё слилось в один тёплый, туманно-сладкий комок. Её взгляд осторожно скользнул по его лицу — сильные черты, тень щетины, слегка нахмуренные брови. И удивительное, почти непривычное спокойствие, которое редко можно было увидеть на нём бодрствующим. Она не смогла понять — он спит? Или только делает вид? Северус чуть глубже вдохнул — и его рука на её талии крепче обвила её, будто притягивая ближе. Джо затаила дыхание. И в этот момент услышала тихий, хрипловатый, ещё утренний голос прямо у её уха: — У тебя так бешено стучит сердце. Она вздрогнула. Медленно повернула к нему лицо. Его глаза были уже открыты — тёмные, внимательные. — Ты… не спал? — прошептала она, чувствуя, как горят щёки. Северус едва заметно усмехнулся — той самой тонкой, хищной усмешкой, от которой внутри у неё всё переворачивалось. — Спал, — сказал он спокойно. — Но такой шум сложно игнорировать. Джо густо покраснела и торопливо отвела взгляд, пряча лицо в подушку. — Я… — она сглотнула. — Просто пыталась вспомнить… — слова застряли где-то между горлом и грудью. — Было ли вчера… что-то, чего я… не помню. Северус не мучил её тишиной. — Нет, Джо, — тихо сказал он, глядя прямо в её глаза. — Ничего не было. Она выдохнула — коротко, облегчённо… и немного смущённо. Но Снейп не закончил. Он наклонился ближе, так что губы почти коснулись её уха, и добавил низким, тепловатым голосом: — Хотя признаюсь… желание было. У тебя. Она резко поднялась на локте, глядя ему в глаза, зрачки её испуганно расширились. — Ч-что?! На его лице появилась откровенная, до безобразия довольная ухмылка. — Ты пыталась меня вчера соблазнить, — произнёс он с таким серьёзным видом, будто читал на уроке лекцию. — Но я, как истинный джентльмен, не воспользовался твоим положением. Щёки её вспыхнули, будто кто-то наслал на неё «Incendio». — Я… я… Северус! Он выдержал паузу — длинную, мучительную, наблюдая, как она ещё сильнее краснеет, ёрзает, тянет простыню к подбородку, будто та способна спрятать её смущение. — Северус! Ты… ты просто ужасен, — выдавила она наконец, пряча пылающее лицо у него на груди. Голос у неё сорвался, а пальцы дрогнули, поправляя выбившуюся прядь волос, будто это могло скрыть её смущение. Она снова устроилась под его боком, как будто так было безопаснее, будто его тепло могло защитить от собственного стыда. Он чуть приподнял бровь, лениво, почти хищно скользнув взглядом по её лицу. — Ужасен, да? — протянул он низко. — Странно слышать это от женщины, которая вчера десять минут убеждала меня, что я «самый надёжный человек, которого ей доводилось знать». — Он сделал паузу, наблюдая, как её плечи по миллиметру поднимаются от смущения. — И что она, цитирую, «очень, очень» меня любит. Джо зажмурилась и тихо застонала. — Ох, Мерлин… пожалуйста, скажи мне, что я не говорила это так, как ты это сейчас процитировал… Уголок его губ дрогнул, и он едва сдержал усмешку. — О нет, — сказал он с самым серьёзным выражением лица, которое только мог изобразить. — Было ещё хуже. Она вскинула голову, глядя на него с ужасом. Он спокойно добавил: — Намного хуже. — Северус! — возмущённо прошипела она, стукнув его кулаком в плечо. Это было скорее прикосновение, чем удар. Он притянул её чуть ближе, бесцеремонно, уверенно, будто так было правильно. — Джоанна, — произнёс он тихо, и в этом голосе не осталось насмешки, только тепло. — Если бы ты и правда сделала хоть одну попытку соблазнить меня — я бы запомнил это куда яснее, чем любую формулу из «Продвинутых зелий». Поверь. Она замерла, её глаза расширились, дыхание прервалось. Северус видел это. И позволил секунду тишины — ровно одну — чтобы каждое её чувство успело отразиться на лице. — Но, к сожалению для моего тщеславия, — продолжил он с тонкой усмешкой, — ничего подобного не было. — То есть… я просто пришла, легла и уснула? — осторожно уточнила она. Он склонил голову ближе, так что его волосы чуть скользнули по её щеке. — Ты пришла. Попросила, чтобы я остался. — Его голос стал ниже. Медленнее. — И доверилась мне настолько… что это было важнее любого другого «было» или «не было». Она на мгновение перестала дышать. Её ладонь, лежащая на его груди, едва заметно дрогнула. Северус тихо добавил: — И я остался. Его пальцы коснулись её подбородка — бережно, будто проверяя, не исчезнет ли она от слишком резкого движения. Он слегка приподнял её лицо к себе. Их взгляды встретились — близко, почти опасно близко. — Вчера ты была слишком уязвимой, — сказал он. — И я не позволил себе большего… не потому, что не хотел, а потому что это было правильно для нас обоих. Её губы дрогнули. Щёки снова вспыхнули — но уже не от стыда, а от чего-то куда более глубокого. Она тихо выдохнула: — Спасибо… что… остался. *** На кухне стоял утренний покой. Лёгкий аромат свежесваренного кофе тянулся по воздуху, смешиваясь с тёплым запахом подрумянивающихся тостов. В солнечных лучах, пробивающихся сквозь тонкие занавески, плавали золотые пылинки, и всё вокруг дышало мягким, почти ленивым уютом. Джейн двигалась чуть медленнее обычного, как будто этот утренний ритуал имел для неё особый смысл. Она сняла чашки с полки, поднесла к кофейнику и разлила напиток аккуратно, чтобы ни одна капля не пролилась. Поставила сахарницу ближе к центру стола, добавила блюдце с ломтиками лимона. Ремус, стоя у плиты, ловко нарезал овощи — нож негромко постукивал о деревянную доску. Время от времени от отвлекался от своего дела, отходя к плите, слегка встряхивал сковороду, прогревая омлет. — Вчерашний вечер был хорошим, — тихо сказала Джейн, намазывая тосты малиновым джемом. В её голосе звучало тепло, но под ним пряталась тонкая ниточка тревоги. — Давно мы так все не собирались. Без тяжёлых разговоров… без напряжения, без этого начала войны, которое висит над нами. Ремус кивнул, усмехнувшись чуть устало, но с настоящей нежностью, выкладывая омлет на две тарелки. — Да… И Сириус был почти… спокойным. Это уже достижение. Джейн хмыкнула, но её взгляд стал другим — серьёзным. Она аккуратно провела ножом по тосту, но в какой-то момент остановилась, как будто мысль, пришедшая в голову, перехватила движение. — Почти, — повторила она, задумчиво. А потом, уже совершенно спокойно, но с глубокой заботой в голосе: — Но меня беспокоит другое. Ремус поставил сковороду в раковину и повернулся к ней, опершись руками о край столешницы. Он внимательно посмотрел на Джейн, прищурив глаза — так он делал всегда, когда что-то хотел услышать полностью. — Что тревожит тебя, любимая? Джейн поставила тарелку с тостами на стол и только после этого села, словно собиралась с мыслями. Она провела пальцами по ручке кружки. — Джо, — сказала она наконец. — Вчера она улыбалась, смеялась с нами, но… — Она покачала головой. — Это была не та улыбка. Я слишком долго знаю её, чтобы не заметить такие вещи. Она… как будто была среди нас, но не с нами. Взгляд у неё всё время был будто… отдалённый. Не здесь. Ремус сел напротив медленно, не перебивая, — он умел слушать так, как будто в этот момент в мире существовал только человек перед ним. Тонкие морщинки у глаз стали чуть глубже: он тоже беспокоился, просто не хотел подливать масла в огонь. — Ты думаешь, у неё что-то случилось? — спросил он тихо. Джейн вдохнула — неглубоко, осторожно. Словно любое неверное слово могло ранить кого-то невидимого. — Я уверена, — призналась она. — Она… несёт что-то тяжёлое. И несёт одна. Такое… не должен нести никто. Ремус протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его пальцы мягко поглаживали её кожу — привычное движение, которым он всегда возвращал ей почву под ногами. — Джейн, — начал он мягко, — иногда лучшее, что мы можем сделать для тех, кого любим, — это не давить. Не требовать признаний. Дать им пространство, чтобы они сами пришли, когда будут готовы. Джо упрямая… как тролль в сезон гона. — Он улыбнулся тепло, чуть криво. — Но она никогда не молчит, если всё выходит из-под её контроля. Она придёт. Даст знак. Он сделал паузу, задумавшись, — и взгляд его стал серьёзнее. — И у неё есть Северус. Как бы непривычно это ни звучало… он держит её крепко. Ей с ним… безопасно. Иногда мне кажется, что он лучше других понимает её страхи. И умеет удержать там, где мы бы, возможно, не смогли. Ремус улыбнулся мягко, с такой нежностью, что у неё на секунду перехватило дыхание. Он поднёс её руку к губам и коснулся костяшек пальцев лёгким поцелуем. — В этом и есть твоя сила, — тихо сказал он. — Ты умеешь заботиться. Настолько сильно, что тебе сложно поверить — могут заботиться и без тебя. Но Джо не одна. И ты тоже. Он взял тарелку с тостами и подвинул ближе к ней, как будто одним движением возвращая утреннюю нормальность. — Дадим ей время, любимая, — мягко заключил он. — А когда она будет готова говорить — мы будем рядом. Всегда. Как должны. Джейн чуть усмехнулась, покачав ложечкой в кружке так, что на поверхности кофе образовалась маленькая воронка. — Ну вот… — протянула она. — А когда я уеду в Хогвартс, кто будет возвращать мои мысли в гавань? Ремус даже не улыбнулся сразу — он просто смотрел на неё так, словно знал ответ заранее. Затем наклонился и коснулся её губ лёгким, почти воздушным поцелуем — медленным, вдумчивым, будто каждый миллиметр их близости был ценнее воздуха. И только потом отстранился, оставив между ними теплое дыхание. — Я буду, — произнёс он с тихой уверенностью. — Буду писать тебе каждое утро. Он убрал выбившуюся прядку её волос за ухо. — Ты всегда вернёшься мыслями сюда, — тихо добавил он. — Ко мне. Джейн заморгала, будто эти слова попали куда-то слишком близко, в ту часть души, которую она так привыкла оберегать. — Знаешь… — сказала она почти невесомо. — Именно поэтому я и боюсь уезжать. Потому что… здесь у меня есть ты. И это… — она едва заметно вздохнула, — настолько важно, что страшно потерять даже неделю. Ремус отодвинул стул, будто приглашая её ближе, и она без слов поняла. Пересела к нему на колени, устроившись так, будто это было самым безопасным местом на свете. Он обвил её руками — крепко, но с той деликатностью, которая была частью его самого. Его ладонь медленно прошлась по её спине, останавливаясь у талии, будто запоминая каждую линию. Он наклонился ближе, почти коснувшись её щекой. — Джейн, — произнёс он так тихо, будто боялся испугать. — Всю жизнь я жил будто на ветру. Нигде долго не задерживался — в людях, в чувствах, в местах… А с тобой я впервые понял, что значит… прийти. Остаться. Быть чьим-то, не по договору, не по необходимости — а по выбору. Он сделал вдох, будто собираясь с силами. — Поэтому неважно, как далеко ты уедешь. Неважно, какие стены будут между нами. Ты моя гавань, Джейн. Не место — ты. Она слегка отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, потом наклонилась медленно, без торопливости, поцеловала его. Поцелуй был мягким, почти робким сначала, но таким тёплым, что сердце медленно, но уверенно сжалось в груди. Затем, будто по невидимой договорённости, он стал другим — более глубоким, горячим, уверенным. Ремус ответил сразу, почти жадно, его пальцы скользнули в её волосы, удерживая её ближе, словно боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Мир сузился. До её губ. До её дыхания. До лёгкого дрожания её пальцев у него на шее. Джейн, не прерывая поцелуя, устроилась на его коленях удобнее — её ноги обвили его бёдра, и Ремус выдохнул в её губы — тихо, почти срываясь, будто ошеломлён тем, как легко она рушит его самообладание. Его ладони легли ей на спину. Он провёл пальцами по линии лопаток, чуть ниже, наслаждаясь теплом её кожи под тонкой тканью футболки. Все движения были осторожными, но уверенными. Он чувствовал, как она дышит — рвано, взволнованно — и сам терял дыхание в ответ. Джейн потянулась ближе, прижимаясь всем телом. Её пальцы нашли подол его рубашки и слегка вцепились в ткань, как будто ей не хватало ступени, чтобы удержаться в этом моменте. Ремус тихо выдохнул, сдвинул ладони ещё ниже, под ткань, и… тут его рука замерла. На коже под его пальцами что-то изменилось. Неровность. Шершавость. Лёгкий, но ощутимый прыжок мышцы под его касанием. Он не сразу понял. Секунда — ещё секунда — а потом сознание настигло его стремительным ударом. Шрам. Его. Его когти… Он почувствовал не её кожу. А ту ночь. Когда сознание вернулось тогда, оно ударило его так же резко, как сейчас. Мир был расплывчатым, будто он смотрел на происходящее издалека, сквозь воду. Он помнил, как вытянул руку — дрожащую, чужую, будто до локтя вымазанную в чёрной вине. Внутри него тогда прорвалось всё и сразу: шок, отвращение к себе, неверие, что он мог, и знание, что он сделал; ошеломляющее желание отдать всё — кровь, жизнь, магию, что угодно — лишь бы она открыла глаза; тоска, такая яркая, что она выжигала остатки человечности сильнее любого превращения. И главное — он помнил боль. Не физическую, не посттрансформационную, а ту, что зародилась в груди и разрослась мгновенно, как пожар: осознание, что он способен уничтожить самое дорогое. Эта боль никуда не делась. Она просто ждала момента, чтобы ударить снова — так же остро, так же правдиво. И сейчас, когда его пальцы скользнули по шраму на теле Джейн, память прорвалась, накрыла его, заглушила дыхание. Полёт их поцелуя не остановился резко — он словно замедлился, растёкся по краям, стал туманным. Джейн ещё тянулась к нему, её губы ещё искали его, но Ремус замер. Его дыхание сорвалось, руки отдернулись, словно дотронулись до раскалённого металла. Тепло её тела было в его руках всего секунду назад — и вдруг стало невыносимо тяжёлым напоминанием. Она, тяжело дыша, посмотрела на него сверху вниз — и впервые увидела, как он по-настоящему сломался в этот момент. Его плечи напряглись, губы сжались в тонкую линию. Он посмотрел вниз, на место, где секунду назад его пальцы лежали на её коже, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на ломку. — Джейн… — хрипло сорвалось с его губ. Голос дрогнул. Не от желания — от ужаса. Ремус всё ещё держал её бёдрами, всё ещё сидел так, что их тела касались, но он смотрел так, будто его собственные руки стали ловушкой, опасной для неё. Он отвернулся на миг, будто не мог выдержать её взгляда. Джейн всё поняла сразу, поймала его лицо ладонями, не давая отвернуться. В её взгляде не было ни страха, ни жалости — только твёрдость. — Ремус, — её голос был низким, но решительным. — Это не твоя вина. Ты был не собой. И если ты видишь в этом шраме монстра, то знай — я вижу в нём только то, что я выжила. Потому что ты был рядом со мной после. Ты ухаживал за мной, чтобы я вновь встала на ноги, и рана скорее затянулась. Она провела большим пальцем по его щеке — медленно, почти нежно. — Ты не оставил меня одну. Ремус сглотнул. Его пальцы, всё ещё лежащие на её бёдрах, дрогнули, будто он боролся с собой: отпустить или удержать. Дыхание сбилось, взгляд метнулся, и на секунду Джейн увидела не мужчину — мальчишку, слишком рано узнавшего, что такое страх перед собой. Джейн наклонилась вперёд и коснулась его губ — не страстно, не жадно, а мягко, почти осторожно, как будто показывала ему, что этот момент принадлежит обоим. Что она сама выбирает его. — Прости, Джейн. Я… не могу так, — сказал он, мягко отстраняя её от себя. Она непонимающе смотрела на него, будто своими словами от только что оставил на её лице след от горячей пощёчины. Одними губами Джейн лишь смогла прошептать: — Ты мне нужен. Такой, какой ты есть. Он закрыл глаза, будто её взгляд был слишком ярким, слишком прямым — свет, которого он не считал себя достойным. — Джейн, милая, ты мне тоже нужно, но... у меня не получается забыть то, что было…я боюсь, что однажды… снова сделаю тебе больно. Что потеряю контроль, и тогда никакие слова не оправдают меня… — голос дрогнул, сорвался на хрип и оборвался. Она смотрела на него — минуту, две — и в её тишине было больше смысла, чем в любой тираде. И тогда, тихо, почти шёпотом, она произнесла: — Ремус, ты хоть понимаешь, как сейчас себе противоречишь? Ты только что говорил, что будешь со мной всегда. Что я — твоя гавань. А сейчас… — она вдохнула, будто собиралась с силами, — сейчас ты отталкиваешь меня. Мы не сможем вечно жить втроём: ты, я и твои воспоминания о той ночи… Он открыл глаза — в них плескался страх, тот самый, древний, неистребимый. — А если… — она запнулась, но всё же решилась, её голос прозвучал чуть тише, чем хотелось. — Если у нас когда-нибудь будут дети, ты тоже станешь избегать меня и их? Слова прозвучали слишком тихо. И слишком честно. Ремус резко отвёл взгляд — будто удар пришёлся слишком неожиданно и точно. Секунду он молчал, будто собирал силы, и когда заговорил, голос стал низким, тугим, словно сжатым изнутри: — У меня… — пауза. Она почувствовала, как он напрягся буквально всем телом. — У такого, как я, не может быть детей, Джейн. И тишина упала. Не просто тишина — пустота, в которую рушатся стены. Джейн застыла. Плечи приподнялись, дыхание сорвалось. Что-то обрушилось внутри неё, но не в ярости — в неверии. — Что? — спросила она так тихо, что слово почти растворилось в воздухе. — Ты… серьёзно, Ремус? Он не смотрел на неё. Даже не пытался. Джейн ощутила, как мысли взрываются одна за другой. Боль, обида, растерянность смешивались в груди, как кипяток с льдом. — Ты знаешь, как я хочу семью. Как много это значит для меня. И ты… — она чуть качнулась, будто ей пришлось удержать равновесие, — и ты просто… говоришь мне, что у «такого как ты» не может быть детей? Она выдохнула коротко, беззвучно, будто воздух стал огнём. — У меня сейчас… мозг сломается от твоей логической цепочки, Ремус. Она поднялась на ноги — не резко, но так, будто сидеть рядом с ним в этом состоянии было физически невозможно. Прошла к столешнице, опёрлась ладонями о поверхность и наклонила голову. Плечи дрожали едва заметно, будто от холода, а может — от того, что слишком многое внутри поднялось на поверхность слишком быстро. — Джейн… — попытался сказать он. Она вытянула руку — не гневно, не резко, а отчаянно спокойно, как человек, который знает: одно лишнее слово, и построенная за месяцы устойчивость треснет. — Пожалуйста… — сказала она тихо, почти шёпотом. — Дай мне… хоть секунду. Он замолчал. Минуты тянулись длинной нитью. Время будто расползлось — вязкое, тяжёлое. Джейн стояла неподвижно, только пальцы побелели на кромке столешницы. Внутри неё пылало — не ярость, а что-то куда глубже, болезненнее. Страх, что её мечты рушат словами. Боль оттого, что это делает не враг, не обстоятельства, а человек, которого она любит. И вместе с тем — любовь, такая сильная, что не даёт ей просто разозлиться и хлопнуть дверью. Как же так? Ведь МакГонагалл из будущего говорила о том, что Ремус стал отцом замечательного сынишки, но это было не с ней… не с Джейн… а с другой женщиной, но у него была семья. А сейчас… он пытается оттолкнуть ту, которая готова была за него прыгнуть и в огонь, и в воду… Ремус не двигался. Сидел там, где она его оставила, словно боялся сделать лишний вдох. Наконец она повернулась — медленно. Лицо было спокойным. Но глаза… глаза были слишком ясными, слишком глубокими — как у человека, который ещё не решил, какую эмоцию выбрать. — Ремус, — сказала она ровно, — объясни. Не отталкивай меня очередным «потому что я монстр». Дай мне правду. Настоящую. Он вдохнул резко, как человек, которого вынудили поднять голову, встретиться со страхом лицом к лицу. — Правда… — произнёс он тихо, — в том, что я боюсь передать всё это дальше. Себя. Проклятие. Судьбу, которую я бы не пожелал… даже врагу. Он поднял глаза — и там была боль. Настоящая. Та, что прожжена годами. — Я боюсь не за себя. Я боюсь за них. За тебя. За детей, которых ты заслуживаешь — а я… — он покачал головой, — я боюсь стать причиной их страдания. Я боюсь быть отцом, который не сможет защитить. Который станет угрозой. Боюсь дать жизнь тому, кто будет жить в страхе… или бояться меня. В его голосе не было защиты. Только обнажённая правда. Джейн слушала молча. И в её тишине было больше эмоций, чем в любой вспышке гнева. — Ты даже не спросил меня, чего хочу я. — Её голос срывался, но каждое слово било прямо в него. — Ты боишься так сильно, что лишаешь нас обоих будущего, Ремус. Неужели ты думал, что мы сможем вот так с тобой прожить вдвоём всю жизнь и мне этого будет достаточно? Я готова терпеть твои эмоциональные качели, знать, что время от времени на тебя может обрушиваться меланхолия и вместе с ней справляться, потому что я уверена, что рано или поздно она может пройти. Нужно лишь время. Но это… Она замолчала — не потому, что закончились слова, а потому что дыхание предательски сбилось. Она посмотрела на него — долго, тяжело, так, что он впервые за все эти годы почувствовал: она не сердится. Она болеет этим разговором. — Это уже не то, что можно переждать, — тихо сказала Джейн. — Это не твоё настроение. Не приступ твоих сомнений. Это фундамент. Это то, что определяет, какая у нас будет жизнь. Или… будет ли она вообще. Она сделала шаг к нему — не резкий, не угрожающий. И всё же он будто отшатнулся внутренне, выпрямился, словно готовясь к удару. Джейн этого не пропустила, но продолжила спокойно, очень ровным голосом: — Ты говоришь о том, что «у такого, как ты, не может быть детей». Но, Ремус… — она вздохнула глубоко, — я живой человек. У меня есть мечты, цели, элементарные желания. Ты знаешь, что я всегда хотела семью. Хотела ребёнка. И если я выбираю тебя, то, чёрт побери, это значит, что я принимаю и риск. И сложность. И всё, что с этим идёт. Потому что это выбор — наш, а не твой в одиночку. Люди, которые выбрали быть вместе, должны строить совместное будущее, иметь совместные цели и желания… Джейн подошла ближе — настолько, что её ладонь могла коснуться его плеча. Она не торопилась, дала ему время почувствовать её тепло. И когда он не отстранился, очень осторожно положила руку ему на щёку. — Я смогу жить с тобой, — сказала она твёрдо, хотя губы дрожали. — Но не смогу жить с мыслью, что ты отнимаешь у нас шанс только потому, что тебе проще прятаться за своим проклятием. Между ними воцарилась тишина, слишком тяжёлая, чтобы её можно было разрядить.