Держи меня запертой в твоём сломленном разуме

Список контактов прокрутился вверх-вниз, прежде чем палец застыл над одним из имен. Колебание длилось секунду ― никто не мог помочь ей лучше него. Поэтому смахнув контакт в сторону «вызов», девушка принялась ждать. Один гудок, второй, третий… ― Эймма, ― раздался спокойный, нежный, расслабленный голос Финна. ― Финн, ― выдохнула Эймма, и буквально на расстояние почувствовала, как подобрался ее дядя. ― Обещай, что не скажешь отцу. У нее было не так уж и много вариантов, если быть честной. Или наоборот ― их было слишком много. Но, как часто и бывало у нее, Эймма выбирала Финна. ― Если ты кого-то убила, то Клаус будет только в восторге, ― заметил Финн, но Эймма лишь фыркнула и молчала. ― Ладно, не скажу, ― довольно быстро сдался Древний. Вряд ли Эймма могла сделать что-то, на что Финн сказал бы: «Какой ужас, мы такого никогда бы не сделали», а потом и вставать в позу смысла не было. Он никогда не мог отказать в чем-то племянникам, особенно ― племяннице. Кроме того, Эймма звучала обеспокоенно. ― Проблема в том, что убить, кажется, пытались меня, ― отважно выдохнула Эймма, понимая, что этой фразой может спровоцировать не только дядю сорваться из одного конца города в другой, но и всю семью Первородных приехать и перевернуть Финляндию с ног на голову. Она была разочарована. Она с таким трудом выбила у родителей эту поездку, просила просто позволить съездить в Финляндию, чтобы просто тут пошататься, посмотреть. Найти старый дом своей матери, покопаться в магических артефактах, которых в Финляндии было непростительно много, помотаться по лесам, залезая в самые дебри. Какие планы! Алек был старше всего на два года, и свободно рассекал по любому уголку планеты, дел только ― позванивай родителям да дома хоть изредка появляйся. Эймме было уже двадцать лет, а ей такую свободу не давали. Отпуская, отец был готов заставить ее подписать почти сотни страниц перечня что ей можно делать, а что нельзя, и подписать кровью. Даже вечно опекающий Эймму Финн не был столь категоричен. Возможно, дело было в том, что ее брат Александр, доводя этим ранее до дрожи мать и отца, уже был полноценным трибридом ― он превращался в волка, был вампиром и умел поглощать магию и пользоваться ею. Ему было пятнадцать, когда он встал на пути у своего дяди Элайджа, который тогда защищал интересы Антуанетта и Греты Сиенны. Он был ранен Элайджей, но ему хватило сил, чтобы спасти Хейли Маршалл от Греты, убив последнюю, хоть сам и погиб после этого. Так он и умер, чтобы через пару минут вернуться вампиром и оборотнем. Элайджа винил себя в этом еще много месяцев. На фоне брата Эймма была всего лишь скромным сифоном, хотя вся семья в один голос заявила, что так было даже лучше. По крайней мере это значило, что Эймма ни умирала и ни убивала кого-то. Клаус и Виктория были по крайней мере спокойны на этот счет. И в то же время ― нервничали, ведь это могло произойти. Александр последние несколько лет сиял своими силами и бесил сестру, которую никуда не выпускали. Но, справедливости ради, Алек пытался помочь Эймме, даже предложил сам с ней съездить, забрать и вернуть «из рук в руки». Отец ворчал, ворчал, но по итогу все равно не согласился ― экстремальный отдых Александра не всегда был безопасен, а чаще всего был просто опасен. Эймму и ее планы спасла мать. Виктория была снова беременна, спустя почти двадцать лет накопив силы для новой беременности. Она молча смотрела на то, как бушует супруг, а потом рассмеялась. ― Должна ли я сказать, что делала я, будучи сифоном двадцати лет? ― заискивающе спросила она. Мать всегда была такой. Простой и лаконичной. С ней комфортно было просто сидеть, молчать, думать, а когда спросишь о чем-то ― получить искренний, правдивый ответ.  Клаус посмотрел на жену так, будто она предала его, и сквозь зубы согласился на поездку. Эймма радовалась, но не сомневалась, что будут условия. Официально, договорились на двух условиях ― туда ее довозят Деймон Сальваторе с Камиллой О’Коннел, а после туда приезжает еще и Финн. Финн клятвенно пообещал не мешать племяннице, но Эймма особо и не переживала об этом своем дяде, довольно особенным для нее самой. Финн, конечно, опекал ее, и даже очень, но его опека не напоминала удушающий страх отца потерять свою дочь. Эймма искренне понимала Клауса, его страх и волнения, но и всю жить просидеть за сорока замками, она не хотела, о чем и пыталась мягко намекнуть отцу. Клаус понимал, честно понимал… но перебороть себя часто не мог. Она и вправду Финна почти не видела ― хотя и не была бы против. Эймма знала, что Финн был ее соулмейтом, даже если у нее самой до сих пор не было меток. Эймма в любом случае чувствовала особенную связь между ними, и часто это очень выручало ее по жизни. С огромным недовольством отца, но мама отпускала ее с Финном куда дочери захочется, а Финн в большинстве случаев был готов сопровождать Эймму куда та захочет. Порой Эймме было неудобно, что она вот так пользуется безотказностью Финна… но на то она и была дочерью Никлауса Майклсона, не правда ли? И вот после всех ухищрений, обещаний, заверений ― чуть не стать жертвой нападения было отвратительно… отвратительно позорно! ― Скоро буду, ― коротко проговорил Финн, не задавая лишних вопросов. Страх. Липкий, удушливый, точно морская глубина, мгновенно заполнил каждую клеточку его тела. Финн не мог позволить себе потерять Эймму. Не только потому, что она была его соулмейтом, и он клялся ее родителям хранить ее, нет. Финн не смог бы существовать без нее. Он жил, он терпел эту жизнь ради того, чтобы однажды найти недостающую часть своего сердца, найти Эймму. Как он мог позволить себе жить дальше без нее? Ему пришлось замедлиться на секунду и сделать короткие вдох-выдох. Эймма в порядке. Сейчас ― точно, и будет в совершенной безопасности, когда сам Финн окажется рядом. Он лично в этом убедиться. Где жила Эймма он знал. Клаус едва ли не по видео связи потребовал показать ему, что Финн в квартире дочери, что он знает, где та находится, и что район, в котором жила Эймма, приличный. Финн даже был поражен ― как от тошнотворных мыслей о том, что его старший, большую часть прошлого ненавидимый брат будет парой его дочери, Клаус перешел к тому, чтобы всерьез рассуждать, удобно ли будет Финну втиснуться на диван в гостиной Эйммы. Финн направлялся к ее дому, когда вдруг развернулся и пошел к главной площади. Достигнув ее, он озадаченно огляделся. Хорошо знакомый ему город-замок на вершине ближайшего холма. Финн видел древние коричневые стены и башни, венчавшие крутой склон холма. Здания здесь были более высокими; они словно сверху наклонялись друг на друга для того, чтобы никакой солнечный луч не коснулся тротуара. Широкий, квадратный фонтан в центре площади. Финн уставился на него, чувствуя первые признаки овладевающего его беспокойства. Его явно сбило с толку заклятье, и это было волнительным фактором. Кто его наложил? Эймма, защищая себя? Или те, кто пытался убить Эймму? В первую же ночь своего прибытия здесь он, как и Деймон Сальваторе ранее, прочесал каждый уголок небольшого города, но ни ведьм, ни других вампиров не нашел так что... Майклсон выдохнул, и развернулся, полный решимости вернуться к исходной точке и добраться до Эйммы, чего бы ему это не стоило. Виктория научила его против заклятий ориентироваться по связи соулмейтов ― малоприятная вещь, но эффективная. Финн просто найдет точку, где начинает идти в другую сторону, и будет тащиться в нужном направление. Когда он повернулся, Эймма стояла перед ним, протягивая руку к его плечу. Она чуть дрогнула от резкого движения дяди, ее золотистые волосы колыхнулись, а зеленые глаза вспыхнули уже хорошим светом собственничества и покровительства. Это был ее Финн. Не важно были у нее метки, или еще нет, она точно знала ― будут. Потому что это ее Финн. ― Прости, ― сразу пробормотала Эймма, беря Финна за руку. ― Я тут перестраховалась. Решила, что лишним не будет. Она молча потянула его за собой, они вернулись в то место, откуда Финн стал двигаться в другую сторону. Крепче сжала его запястье, и повела его сквозь защитное заклятье за собой. Тяжесть защиты тут же легла Финну на плечи, но он упорно шел за свой нареченной, наблюдая, как сияют ее золотистые волосы в лучах заходящего солнца. Когда заклятье чуть ослабло, принимая его, Финн пошел рядом с Эйммой. ― Начни сначала, пожалуйста, ― сказал он. Он казался смущенным. Его пальцы мягко провела по руке Эйммы. Это было очень странно, так как Финн знал, что еще пару часов назад Эймма была в смертной опасности. Однако, в этот момент, он чувствовал себя хорошо. Цельно. Он даже, казалось, мог почувствовать, что сердце забилось в груди, кровь горячо запульсировала и снова побежала по его венам. Легкие глубоко наполнились сладким ароматом, который источала кожа Эйммы. Она пахла как самый лучший десерт на свете, как самые дорогие и вкусные духи, но прохладный вампирский запах разбавлял сладость, создавая удивительный аромат. Финн последовал бы за ним куда угодно, лишь бы быть рядом с Эйммой. Как будто никогда не было никакой раны в его груди. После столетий одиночества, Финн был цельным ― не излеченным, но как будто и не было никакой раны никогда. Эймма чуть замедлилась, тихо выдохнула, и Финн легко ощутил ее разочарование в собственных силах. Высвободил свою руку из ее хватки и взял сам, ласково сжимая тонкие пальцы. Эймма поджала губы еще больше. Вся в мать ― не любила проигрывать, и показывать разочарование от проигрыша другим. ― Я хотела посетить кафедральный собор Турку, ― наконец сказала она. ― Ну, точнее, комнаты под ним, они вроде как считаются заброшенными, но по легенде там хранятся некоторые древние книги, по которым священники в Финляндии искали ведьм, оборотней, вампиров, изгоняли бесов и прочее, ― против воли, голос Эйммы приободрился. Видимо, ей было очень интересно, даже если все закончилось не так, как она планировала. Финн пообещал себе достать ей пару книг, или самому отвести в эти подземелья. ― Я пришла, все было хорошо, даже нашла пару комнат… а потом откуда-то на меня выскочил… кто-то. Со спины. Попытался ударить, мечом или чем-то похожим. Я отклонилась, метнула в нападающего пару крупных вещей, кажется, что-то переломала. Он кинул в меня свое оружие, я его отклонила от лица, но нападавший уже сбежал. Финн только сейчас увидел, что на виске Эйммы царапина, и совсем немного застывшей крови. Ярость и гнев поднялись в нем мгновенно, но Финну пришлось сглотнуть их. У него будет время убить того, кто напал на его племянницу, а сейчас злость не поможет. ― Ты хорошо справилась, ― подбодрил ее Финн. Эймма недоверчиво фыркнула. ― Нет, серьезно, ― Финн чуть крепче сжал ее пальцы. ― Тебя атаковали со спины, но ты смогла увернуться и парировать удары, в темном незнакомом пространстве, и даже никого не убить. Это хороший результат. Нам в любом случае будет проще скрыть, что кто-то напал на тебя, чем если бы ты стала оборотнем. Эймма остановилась и посмотрела на него недоверчивым взглядом зеленых глаз. Финн с удивлением вспомнил, как она была в детстве похожа на отца, а потом ее волосы сильно посветлели, и она стала очень похожа на Викторию. Она и вправду переволновалась, но не жалела, что обратилась к дяде. Она гуляла по подземельям собора, наслаждаясь царившей там магией и полутьмой. Тусклый свет от улицы быстро потерялся во мраке. Звук шагов отзывался через это черное место эхом поражения; проход представлялся очень широким. Не было никаких других звуков кроме биения сердца Эйммы и ее шагов по влажным камням. А потом она почувствовала, что чужак рядом. Эймма развернулась как раз вовремя, чтобы увидеть летящий в нее клинок, ведомый чужой рукой. Эймма отшатнулась, сделав большой шаг назад, развернулась и уставилась в темноте. «Паскуда» ― рыкнула сифон, посылая в сторону атакующего огненный шар. Шар отразился в лезвие мяча и показал Эймме, что нападавший был тонкой, невысокой фигурой, но Майклсон некогда было рассуждать. Она сосредоточилась и стала метать в нападавшего все попадающие под руку вещи, уже не заботясь о сохранности старинных ценностей. Посланный магической волной предметы просто не позволяли сосредоточиться, но противник отбивал их, грубо разрезая мечом на ходу. И все-таки, это не позволяло приблизиться к Эймме. Майклсон судорожно соображала, что сделать, как атаковать ― бросаться магией в неизвестного противника все равно, что нырять в глубокую воду, нет никакой гарантии, что не наткнешься на что похуже. В следующее мгновение, переломав пополам старый стул, нападающий метнул меч в лицо Эйммы. Эймма отразила, послав меч в плечо противника, и, хотя оружие точно не ранило своего хозяина, нападавший почему-то отступил и скрылся в темноте. Он явно обладал более четкими чувствами, нежели сифон, и Эймма не пошла за ним, понимая ― плутать по темным коридорам без усиленных чувств неразумно, а у нее с собой было не так много магии, чтобы усилить свои ощущения до вампирских и эффективно бороться. На щеке остался длинный шрам от меча, проскользившего в опасной близости от ее лица. Сейчас она чувствовала себя на порядок лучше, но Финн все равно коснулся ее щеки, где еще розовела маленькая полоска от шрама. Его племянница мелко подрагивала, но Финн знал ее довольно хорошо, чтобы понять ― она не напугана. Возможно, взволнованна, но она не боялась того, что кто-то попытался убить ее. Неужели дело было в родительском контроле? ― Ты и вправду не скажешь родителям? ― неуверенно спросила Эймма. Если бы Финн рассказал отцу, Никлаус не выпустил бы дочь из дома, пока ей не исполнилось лет сто. Финн сдержал усмешку и покачал головой. ― Нет, если ты не хочешь, ― спокойно пожал плечами Финн. Эймма сложила руки на груди. ― Не хочу. — Значит не скажу, ― Финн чуть помолчал. ― На тебя явно напал не простой грабитель. И одно наличие меча заставляет задуматься. Может быть, недобитые? Вернувшись в Новый Орлеан, Майклсоны капитально зачистили город от своих врагов, и долго преследовали их в самых удаленных концах света. В конце концов, впервые за многие столетия у них была единая, сплочённая семья, за которую не просто нужно было, а хотелось бороться. Не только ради самих себя, а еще и ради маленького мальчика, который появился в их семье, и ради тех детей, которые еще могли появиться. Чтобы у Алека был безопасный дом, семья, готовая сражаться за него, и спокойная жизнь. Алек еще застал какие-то сражения, но Эймма росла в полной безопасности. Никто и ничто не угрожал ей. Поэтому она, не знавшая серьезной опасности, воинственно сложила руки на груди ― всегда, ощущая себя смущенной или неуверенной, она становилась закрытой, дерзкой и раздражительной. Ну совсем как Клаус. Было странно, что их схожие темпераменты до сих пор не сожгли дом. ― Извини, я чувствую себя бесполезной клушой из-за того, что не могу ничего сама с этим делать, ― пробормотала она, и Финн, не сдержавшись, утешающе погладил ее по светлым, мягким волосам. Куда более густые и буйные, неужели у Виктории, они доставляли Эймме много неудобств, но она их все равно обожала. Финн тоже. ― Знаешь, то, что ты не можешь убить кого-то не делает тебя плохим человеком. ― В нашей семье делает, ― выдохнула она. ― Не говори Колу, будет издеваться. ― Я ― могила, ― произнес Финн, и Эймма рассмеялись. Они пытались разработать план действий. Пока Эймма магией вытягивала частицы меча из своей раны ― Финн понятия не имел, что оказывается, так можно было, но металл оставил что-то в ране, и Эймма отделяла это от своей плоти ― он еще раз прокручивал в голове ее рассказ. Кто-то напал на Эймму не просто так, это было очевидно, и это был не человек. Одно наличие меча чего стоило. Хм, меч. ― Знаешь, ― начал он, когда Эймма сцедила с краев раны материал, и теперь заживляла царапину. Племянница вопросительно промычала. ― Твой отец как-то напоролся на особенно противное заклятье от Братства Пяти. Это сообщество охотников на вампиров, созданное ведьмой с целью убить одного из самых первых бессмертных. Ему нет аналогов, но я вдруг вспомнил, что Деймон Сальваторе рассказывал твоей матери, будто они имели дело с охотницей похожего типа. Вроде бы, ее отец был одним из таких. Рейна Круз, если не ошибаюсь. Эймма подошла, протянув ему чашку чая с сушенными лепестками красной розы ― «настоящая любовь» ― и села на против, задумчиво покрутив свою чашку в руках. В отличие от брата и матери, Эймма терпеть не могла сладости, и даже сахар в напитки не добавляла. Пока она обдумывала слова дяди, Финн позволил себе полюбоваться ее красивым, молодым лицом. Впрочем, Эймму он был готов принять даже косой и хромой. ― Я знаю, о каком Братстве ты говоришь, ― кивнула Эймма. ― И про Круз тоже что-то слышала, но Деймон говорил по факту, будто они с ней разобрались. ― Охотники те еще хитрые крысы, ― Финн поморщился. ― Она могла и выжить. А охотники, как правило, убивают всех вампиров без разбора. Ты, вероятно, несешь след крови Клауса. Мы можем позвонить Сальваторе и узнать… ― Нет! ― Эймма резко выпрямилась в кресле, едва не пролив чай на свою одежду. Чертыхнулась, отставив чай. ― Он по-любому позвонит матери, они же друзья, а мама скажет отцу. И уже через четверть часа, как мы позвоним Деймону, Никлаус Майклсон сначала разберет этот город по камешку, найдя нападающего, а потом посадит меня под вечный домашний арест. А ты будешь сидеть со мной как соучастник. Финн снова сдержал смех. То, насколько хорошо Эймма понимала своего отца только лишний раз подтверждало, как они были похожи. Финн за тысячелетия совместной жизни с братом так и не смог до конца его понять. Восемнадцатилетняя дочь Никлауса читала же его как открытую книгу. ― Хорошо, тогда, очевидно, твой план, ― он кивнул на стол, где стоялая маленькая золотая чашечка. В чем Эймме нельзя было отказать ― в магическом таланте. Если Алек больше полагался на две свои другие сущности, то у Эйммы выбора не было, и она оттачивала то мастерство, которое было ей доступно. Эймма сделала паузу. Неуверенно потерла шею, а потом выдохнула, взглянув в глаза Финну. ― Я скажу, но ты пообещаешь меня сразу не убивать. Финн с секунду смотрел на нее, а потом усмехнулся. ― Слишком много обещаний на один вечер. И кроме того, я знаю этот взгляд. Эймма прищурила зеленые глаза. С секунды она вглядывалась в его лицо, словно пытаясь что-то понять, или убедить все-таки дать обещание, но смирившись с тем, что этого не случится, выдохнула. ― Нас двое, и мы можем постараться поймать ее «на живца», я знаю заклятье… ― Нет. Эймма раздражённо выдохнула, но поняла, что спорить бесполезно. Поняла по двум обстоятельствам. Во-первых, по тому, как это прозвучало. Когда с Финном еще можно было поспорить, он говорил по-другому, мягко, снисходительно, он чуть улыбался. И лицо его выглядела по-другому. Сейчас этого тона не было. Финн сказал жестко и твердо. Это было «нет», и это не обсуждалось. А во-вторых, выражение его лица. Мгновенно ставшее раздраженным, хищным. Его глаза потемнели, а немногая краска схлынула с щек. Финн испугался. За те секунды, что Эймма даже не успела договорить свое предложение, Финн проиграл в своей голове самый ужасный вариант из всех, что был возможен, и решил, что игра не стоит свеч. Спорить не было смысла. Эймма знала Финна лучше всех их семьи, потому что была его частью, его душевным продолжением, и хорошо его понимала. Но она все еще плохо знала его прошлое. Финн, всю жизнь будучи отчужденным от семьи, не особо хотел этим делиться со своей будущей возлюбленной. Элайджа и Ребекка, и даже Кол, неожиданно уважительно отнеслись к этому желанию брата, и все попытки племянницы разговорить их сводили к другой теме. Намного больше Эймма узнала от отца. ― Финн самый одинокий из нас, ― сказал как-то Клаус дочери. ― Я говорю это, чтобы ты понимала, насколько ты важна для него. Он ждал тебя, пытался найти. Ты… ты все для него, весь мир, ― Клаус сглотнул, уводя взгляд, и Эймма поняла, что отец действительно говорил что-то невероятно личное для Финна. ― Я даже не могу это объяснить словами. Я просто хочу, чтобы ты понимала, что ты значишь для Финна на самом деле. Поэтому Эймма понимала – спорить бесполезно. Финн не позволит ей рискнуть собой. Ни за что. Он бы не позволил это, даже если бы невидимый стоял за ее спиной. ― Хорошо, ― выдохнула Эймма. ― Какой план у тебя? Судя по тому, как дрогнул Финн, он явно не ожидал, что она сдастся так просто – в конце концов, сколько лет был знаком с ее отцом и матерью, но тут же кивнул. ― Как твои силы? ― Я в полном порядке, ― серьезно кивнула. ― Готова сделать все, что ты предложишь. Финн замер на секунду, все обдумывая. Эймма дала ему подумать, сама перебирая известные заклятья, и думая, что можно сделать с ее способностями, но краем глаза посматривая на Финна. Она хорошо представляла, как Первородные застывают в одном положении, не двигаясь, не моргая, думая, анализируя. Они так делали, как хищники, которые думали, как лучше напасть, какой путь выбрать. И, как правило, планы после такого молчания выходили наиболее действенными. В конце концов, сколько опыта за их плечами. ― Я слышал от твоей матери, что есть заклятье, создающее физическое воплощение человека, ― наконец сказал он. Эймма прищурилась. ― Плотная иллюзия, с запахом, как настоящий человек. ― Физический помощник, да, ― кивнула Эймма. ― Думаешь, создать такого? Но у нас же нет гарантии, что они купятся на него. ― Тут часто бывают ведьмы, и я был неподалёку, а он выбрал тебя, ― возразил Финн, но без всякого удовольствия. Видимо, он предпочел, чтобы убить попытались его, а не Эймму. ― Создай такого, «прогуляй» по городу, по какому-нибудь такому месту, а мы пойдем за ним. Если кто нападет – разберемся. Если нет – извини, я пропишусь на твоем диване, и буду ходить за тобой хвостом. ― Почему ты думаешь, что у меня получится поддерживать такое заклятье? ― фыркнула Эймма, но поднялась с кресла, и стала думать, как сотворить такое заклятье, хватит ли сил, чтобы удерживать его, и при этом держать невидимый купол, чтобы ее и Финна не заметили. Финн пожал плечами. ― Ты же наша способная ведьма Майклсонов, по-другому и быть не может. Эймма вздрогнула от его слов. И благодарно улыбнулась. Это была не Рейна Круз, а какой-то ведьмак того же братства. Он назвал себя фамильяром Круза, отца Рейны. Начал говорить о том, что он ученик, и даже наследник его дела сейчас, когда его дочь умерла – Финна новость о смерти Рейны порадовала – и что он пришел, чтобы отчистить мир от вампиров, гибридов, и что он знает, что Эймма Майклсон – отвратительный выродок… после слова «выродок» Финн не выдержал и переломил тому шею. Он ломал шею ему шесть раз, а на седьмой медленно вытащил сердце из грудины – у него, как и у Рейны Круз, было восемь жизней. Домой они вернулись усталыми, а Финн – весь в крови. Эймма с трудом разулась, небрежно бросив обувь около двери, и сил хватило только на то, чтобы дойти до кресла. Небрежно упав в кресло, она наконец-то расслабленно выдохнула и постаралась улыбнуться, глядя на Финна, который все это время держался немного в стороне и в тени – уже была ночь. Вероятно, не хотел, чтобы юная соулмейт видела его окровавленным после совершенного убийства. ― Что же, теперь, мы можем продолжить наш отпуск, ― хихикнула Эймма. Светлые, как у матери, ее волосы будто светились в темноте. ― Ты же все еще ничего не скажешь отцу? ― Я ничего не скажу Никлаусу, не переживай, ― хмыкнул Финн. ― Продолжим твой тур по Финляндии, но теперь, ради моего спокойствия, пожалуй, сниму квартиру в этом доме. И буду сопровождать тебя во все эти сверхъестественные места из твоего плана экскурсий. ― Я буду только рада, ― взмахом руки Эймма зажгла несколько свечей на кухне, чтобы в квартире был какой-то свет, но не так ярко, чтобы смутить Финна. ― Я думала, ты будешь сразу жить где-то рядом, и мы будем гулять вместе. Признать это было тяжело. В конце концов, Эймма было только двадцать лет, и признаваться мужчине, который был значительно старше в том, что она ждала его внимание, даже если она всю жизнь провела рядом с этим мужчиной, оказалось непросто. Она многого ждала от этой поездки в Финляндию, на самом деле. Потому что она знала, что Финн будет ее, и ждала этих меток. Она даже жаловалась маме, но Виктория ее успокаивала. ― Метки у Клауса появились почти сразу после нашей встречи, а у меня – только через полгода, ― объяснила она. ― Когда я стала готова, даже если не знала это сама. И я все равно сбежала от него, ― фыркнула Виктория, но все равно нежно улыбнулась, вспоминая времена молодости и первой, и последней, влюбленности. ― Но Финн видел, как я росла, ― сказал Эймма. ― Разве он не будет всегда воспринимать меня как ребенка? Виктория ласково погладила дочь по голове. ― Финн каждый день тот, кем он тебе нужен. Пока ты была маленькой, он был тебе другом, защитником. Потом он стал мужчиной, который интересен тебе. Когда придет время, он станет твоим возлюбленным. Любовником, и даже – мужем. Это будет легко и естественно, каждый новый этап так и будет ощущаться, ― Виктория вдруг хмыкнула, и заговорщически прошептала. ― Естественно будет даже для твоего отца. Поэтому он и не может ворчать в полной мере. Эймма очень надеялась, что это произойдет. Что время прошло. ― Не хотел тебе мешать, ― сказал Финн, облокотившись на стену. ― Ты же… ну, я не понимаю, но могу представить, как ты хочешь все узнать, увидеть, потрогать. Испытать в этой жизни все, что она, жизнь, может тебе предложить. Ты имеешь на это право без оглядки на меня. Эймма встала, внезапно поняв, что она почти не чувствует усталости. Она подошла к Финну, и увидела, как он чуть дернулся. Она подошла ближе, так естественно, как это всегда и бывало, и Эймма поняла, что она не испытывала смущение. Иногда нечто такое находило на нее, когда она ловила себя на сомнение – «а не веду ли я себе слишком раскованно и дерзко рядом с тем, кого вселенная мне еще не отдала?». Но рядом с Финном было также просто, как дышать, и это смущение быстро уходило. Сейчас, к большой радости Эйммы, оно даже не появилось. Она взяла Финна за руки, и он тут же мягко постарался вытащить ладони из ее рук. ― Я весь в крови, ― сказал он негромко. В комнате ярко зажглись свечи. Эймма знала, что Первородные после охоты или убийств не особо любят электрический свет. Зрачки в глазах Финна сузились и расширились, привыкая к новому освящению, но намного быстрее, чем это могло быть при искусственном свете. ― Я знаю, ― сказала она, крепче сжав руки. ― Финн. ― М? Он не постарался вырваться в это раз. Эймма ласково улыбнулась. Финн был ее. А она была его. Эймма видела это в тот момент, когда он, ничуть не стесняясь ее, не боясь напугать, вырвал сердце тому ведьмаку. Его глаза опасно сузились, а скулы дергались в напряжении. Эймма впервые видела его таким. Вокруг ощущалась его ярость и злость. Воздух буквально сотрясался от такой силы. Она не боялась. Просто удивилась. Такая животная ярость от самого спокойного Майклсона. Он никогда не выходил из себя настолько. А в тот момент… Его грудная клетка шумно поднималась и опускалась, он просто пытался успокоить то, что в нем пробудилось. Эймма отпустила его руки и взяла лицо в Финна свои ладони, на которых засохли едва заметные полосы от крови. Майклсон смотрел ей в глаза, не отрываясь, и Эймма видела, как постепенно буря внутри него успокаивалась. ― Финн, ― Эймма мягко улыбнулась. ― Я люблю тебя. Финн улыбнулся ей в ответ. ― Я тоже тебя люблю, Эймма. Эймма вздохнула. Он не понял. Да и как мог. Между тем, ей было уже двадцать. Она опустила руки, сделала шаг назад, чтобы он лучше видел ее и сняла с себя верхнюю кофту. Почти всю ее правую руку украшала вязь меток соулмейта ― веточки миндаля, на которых цвели гвоздики и фиалки. От плеча до локтя. Совсем как у Финна Майклсона, что стоял перед ней совершенно ошарашенный. В семье все знали, что Виктория еще до рождения первого ребенка знала о том, что соулмейтом Финна будет его племянница. Поэтому, когда родилась Эймма, все замерли в ожидание. В слух об этом не говорилось, но даже Алек и Эймма знали, что к чему. Метки не проявлялись, но что такое пару лет ожиданий для многовековых вампиров? И вот, Эймма Майклсон, двадцатилетняя дочь Никлауса Майклсона и Виктории Ардингелли стояла перед своим дядей, демонстрируя хорошо знакомый узор соулмейта. ― Пару дней назад, ― шепотом произнесла она, и улыбнулась, сдерживая слезы. ― Проснулась от того, что рука горела. Хотела сразу забинтовать с мазью, но решила подождать, и появилась она. ― Ты боишься? Финн не знал, было ли это правильным вопросом, но решил задать именно его. ― Нет, ― проговорила Эймма. ― Я всегда знала, что так будет. Я очень ждала этого. Я рада, что это наконец-то это произошло, ― она игриво хихикнула. ― Теперь я могу справедливо заявить, что ты – мой. Финн мягко улыбнулся ей. По-новому. Финн просто протянул руку и взяв Эймму за запястье, мягко потянул девушку на себя до тех пор, пока их губы не встретились. То, что он в крови, не волновало больше ни его, ни ее. Глубокая ночь в чужом городе, свершившее пару часов назад убийство. Мало какая девушка представляла так себе своей первый раз. Но главное условие счастья Эйммы было соблюдено ― с ней был единственный мужчина, которого она любила, которому могла бы довериться. И Финн смотрел на нее именно так, как Эймма всегда мечтала, думая об их первой близости — с любовью, нежностью, восхищением и желанием. А она отдавалась ему так, как могла — как умела на каком-то интуитивном, подсознательном уровне. Полностью, без остатка, доверяя ему больше, чем даже самой себе. Хоть Эймма и не видела «звезд под опущенными веками», и следом за легкой болью так и не пришло неземное блаженство, она точно знала — все это будет впереди. А пока — ей просто нравились его тихие, осторожные ласки. После всего, он будто боялся спугнуть свое зеленоглазое счастье. Все еще оставаясь с ней единым целым, удерживая вес на одном локте — гладил ее лицо свободной рукой, целовал опухшие и будто подрагивающие от бесконечных поцелуев губы, шептал что-то бессвязно нежное, но безумно приятное, хоть она в этот момент и не могла сосредоточиться на смысле его слов. Ей просто безумно нравилось само звучание его голоса. Бесконечно любимого и родного. После всего, устроив голову на груди Финна, Эймма захихикала. ― Не говори об этом отцу. Финн хохотнул. ― Да, не будем говорить об этом Никлаусу, ― и он наклонился, чтобы поцеловать свою нареченную еще раз. *** Клаус Майклсон разъяренным вихрем влетел в комнату. Его жена, уже с довольно большим животом, стояла и перебирала свои старые костюмы для беременных. Современные варианты почему-то жутко не нравились Виктории, и хотя они с Ребеккой смогли подобрать несколько наиболее хороших вариантов, она надеялась найти что-то подходящее в старой одежде. В конце концов, ее магии точно должно было хватить на то, чтобы вернуть «товарный вид» некоторым особо красивым комплектам для беременных. На Никлауса она посмотрела даже как-то скучающе. За столько лет привыкла уже к его взрывному характеру. Кроме того, она, будучи матерью Эйммы почти той же природы, то есть будучи при рождении сифоном, сразу почувствовала изменения в дочери и поняла, что произошло. ― У Эйммы появились метки соулмейта! ― взревел Клаус. ― Появились! А она там! С Финном! И у них эти метки! Чем они там сейчас занимаются?! Виктория тяжело выдохнула. Никто в семье не сомневался, что реакция Клауса на такое событие будет более чем яркая. И сколько бы они не работали вместе, как бы отношения Финна и Никлауса не налаживались, и как бы Клаус не пытался смириться с этой мыслью в течение двадцати трех лет, еще даже до рождения Эйммы – было очевидно, что первая стадия будет «отрицание». Потом это быстро перейдет к гневу, и эти две стадию перемешаются на долгое время, прежде чем Никлаус сможет перейти к «торгу» и «принятию». Жена Клауса даже порадовалась тому, что метки Эйммы проявились в тот момент, когда и она, и ее избранник были достаточно далеко, а сама Виктория была беременна, и Клаусу бы совесть не позволила сорваться с места и бросить жену. Виктория сдержанно кивнула, и снова задумчиво осмотрела шкаф. ― Я бы очень все-таки хотела найти те костюмы, ― сказала она. ― Мне не нравится одежда для беременной, но те костюмы были действительно хорошими. ― Ты слышала меня?! ― зарычал Клаус. ― Финн и Эймма!... ― Я прекрасно знаю, чем занимаются двадцатилетние девушки с мужчинами, которые являются их соулмейтами. А у тебя двое детей, третий скоро родиться, и я не думаю, что тебе надо рассказывать, что Финн и Эймма могли делать в Финляндии. ― И ты так спокойно об этом говоришь? ― зарычал Клаус, на что Виктория весело заулыбалась, больше забавлявшиеся злобными метаниями мужа, чем боясь их. Виктория подошла к нему и положила руку на плечо, ласково улыбаясь. ― Мы знали, что такое рано или поздно может произойти, они соулмейты, в конце концов. Ты должен успокоится поскорее, потому что вероятно скоро они вообще пожен… Клаус побледнел. ― Не смей ставить Эймму, Финна и «поженятся» в одно предложение! Виктория устало закатила глаза и посмотрела свой живот. Они уже знали, что это будет девочка, и они с Клаусом придумали имя ― Эрида, в честь древнегреческой богини раздора и хаоса. ― А какое веселье будет, когда ты начнешь встречаться с мальчиками, ― выдохнула Ардингелли, чувствуя, как злоба в Клауса разгорается все ярче. Оставалось только дать ему выплеснуть ее всю до такого момента, как Эймма и Финн вернутся домой.