Мечта в огне

      «Мама…»              Это слово не было произнесено вслух. Оно сорвалось внутри – как то, что невозможно удержать.              Катарина не поняла, в какой момент оно стало последним.              Тишина не приходит сразу после смерти. Сначала приходит сбой реальности – как будто мир на секунду был переписан и забыл вернуться обратно.              Она застыла. Во взгляде – ужас.              Чьи-то руки закрывали ей рот, но крик всё равно не рвался наружу. Будто сам воздух потерял право звучать. И мир замер вместе с ней. Лишь запах – пепел и гарь, слишком ровный, почти чужой. Как будто реальность ещё не решила, что именно здесь произошло.              И в этом молчании стало ясно: мир умеет молчать неправильно.                     

       НЕЙТРАЛЬНАЯ ТЕРРИТОРИЯ двух государств

             

       несколько часов до трагедии

                           Увядающий бал начинался красиво.              Так начинаются все падения – незаметно.              Но за красотой уже была трещина. Едва заметная. Смертельно точная. Мраморные залы особняка «Нейтраль» тонули в свете хрустальных люстр. Всё выглядело безупречно. И слишком холодно.       Белый камень отражал свет так, будто не знал, что такое тепло. Зелень, вплетённая в архитектуру, казалась искусственной памятью о живом мире. Как будто природа здесь была допущена только как декорация.       Музыка не сопровождала вечер – она им управляла. Движение гостей подчинялись ей почти незаметно. Как дыхание, которое перестало принадлежать человеку. Улыбки были не эмоциями. Они были масками.       Высшие семьи Пандоры и Акрала играли в мир, которого не существовало. Правители пожимали друг другу руки. Но в этих прикосновениях не было согласия. Только контроль. И холод, который никто не произносил вслух.       Гости расходились по залу, образуя привычные круги.       У сцены — смех. В углах — шёпоты.У столов — показное изящество и усталость от собственной роли.       Иногда кто-то смеялся слишком громко. Иногда музыка достигала пика торжественности. И казалось, что сам воздух дрожит. Что реальность держится на тончайшем стекле, которое достаточно лишь слегка зацепить — и оно разлетится.       Катарина вышла на террасу.       Это было не решение. Скорее – побег.       Воздух снаружи был холоднее. Честнее.       Она закрыла глаза. Пальцы сжались на перилах. Что-то внутри неё уже начинало дрожать, но ещё не имело имени. За спиной оставались свет, музыка и ложная гармония.       Здесь была тишина. И в этой тишине мысли становились слишком громкими.       В голове всплыл обрывок разговора с матерью:              «— Почему ты молчишь, мам?! — она пыталась докричаться от отчаяния. — Почему не хочешь, чтобы я узнала всё, что касается нашей с тобой магии крови?!       — Я не желаю, чтобы ты несла это бремя. — слова звучали как приговор, замаскированный под заботу. — Мы слишком много натворили зла этому миру, и я не хочу, чтобы ты стала частью скрытого хаоса.       — Поэтому наша семья, как под прицелом Монархии?       — Любовь слишком зла, Рина, — мама коснулась своего сердца, пытаясь отогнать воспоминания о прошлом. — надеюсь, тебе никогда не придётся столкнуться с подобной жестокостью судьбы.»              Катарина не смогла тогда возразить до конца.       И не смогла сейчас отпустить это воспоминание.       Пальцы Катарины едва заметно сжали холодные перила.       Слова эти показались ей такими же пустыми, как бетонные стены особняка. И стоя на этой холодной террасе, она не чувствовала ни следа отчаяния. Только предвкушение. Как будто в эту самую минуту, стекло реальности разлетится на тысячи осколков.       Катарина подняла взгляд. Внизу – лес. Тёмный. Плотный. Живой. Но эта жизнь была неправильной. Между деревьев двигались тени. Диофферены.       Под балконом вспыхивало синее пламя, ровной линией ограждая мир от того, что было за ним. Другие слова мамы всплыли сами собой — тихо, как предупреждение: «монстров порождают монстры». Катарина сжала пальцы, метаясь в сомнениях. Тогда кто породил их?       За спиной послышался шаг. Не резкий. Не угрожающий. Скорее — уверенный.       Незнакомец задержался на пороге террасы, будто решая, имеет ли он право здесь быть.       — Удивительное совпадение, — прозвучал голос.       Она не обернулась сразу. Потому что любое движение могло превратить эту тишину в реальность, а реальность здесь казалась опаснее иллюзий. Незнакомец окинул взглядом пространство. Кроме них двоих, ни души. Он просто вошёл в эту тишину.       — Не любишь шумные пиршества или ты здесь что-то затеваешь?       Катарина по-прежнему оставалась к нему спиной.       — Всего лишь бокал вина в шестнадцать лет, — сказала она наконец. — Разве этим можно свергнуть монархию?       Затянувшаяся пауза. Тишина между ними не была пустой — она измеряла расстояние. Он усмехнулся и прислонился к стене. Пространство между ними стало не пустым, а напряжённым.       — Вряд ли монархию, — сказал он. — Но тебе стоит быть осторожнее. В этом особняке сегодня слишком много людей, которые улыбаются не тем, кому нужно.       Она едва заметно повернула голову. Не полностью, лишь настолько, чтобы ощутить его присутствие рядом. Музыка, доносившаяся из зала, на мгновение изменила свою тональность. Едва уловимо. И внутри неё что-то откликнулось. Не мысль. Не страх. Скорее, предчувствие.       Словно мир на секунду замер, задержав дыхание. И притворился, что это ничего не значит.       — Ваше Высочество? — произнесла она наконец, повернувшись к нему всем корпусом.       — Винсент, — спокойно ответил он. — Мы уже не в официальных залах.       Он извлёк из кармана пачку сигарет. Вытащил и поднёс к губам одну из оставшихся.       Щёлкнул пальцами, и на их кончиках вспыхнул едва заметный огонёк. Закурил.       Синий свет выхватил его профиль из темноты. И Катарина прищурилась, пытаясь разглядеть его в полумраке. И на секунду стало ясно: он не принадлежит этому празднику. Ветер трепал её волосы, принося с собой запахи ночного сада и приглушенных голосов.       — Нам лучше не контактировать, а то, как и эти сигареты, могу на вас пагубно повлиять. Не хотелось, чтобы и этот вечер закончился скандалом, спровоцированным вашей матерью.       Она поддела его, позволяя лёгкой улыбке тронуть уголки губ. Винсент тихо усмехнулся.       — Значит, слухи до тебя доходят столь же быстро, как и до меня.       — Это не удивительно, мы в одном кругу общения водимся. К тому же, через пару лет, нас с вами связывать станет ещё и общая Академия.       Он оттолкнулся от стены и сократил расстояние между ними.       Фоновая музыка и мелькающие тени сплетались вокруг него в единый, завораживающий узор.       — Тогда ты опаснее, чем выглядишь. Принцесса.       — А вы разочаровываете сильнее, чем выглядите. Ваше полу-Высочество.       Он вопросительно приподнял бровь. Не разрывая их зрительный контакт, Винсент повернул голову в бок, выпуская новую тягу никотина из своих уст.       — Вот как?       — Будущий лидер Пандоры (определённо зная своё происхождение) прячется на террасе и курит втайне от семьи, нарушая их устои. Хм, не слишком величественное зрелище. Я могу оказаться не безобидной и наябедничать.       Синий огонёк сигареты дрогнул в темноте, когда с неё сбили пепел.       — А ты всегда такая смелая или у тебя отобрать этот бокал?       — А есть ли в этом смысл? С бокалом или без. Я буду такой смелой только когда уверена, что собеседник не заслуживает моей вежливости. Я считаю, тут дело уже принципа.       Винсент рассмеялся, но в его смехе не было тепла, лишь печальная ирония, словно он внезапно постиг некую горькую для себя истину. И Катарина вызывает в нём противоречивые чувства.       — Теперь понимаю, почему наши матери терпеть друг друга не могут.       Катарина отпила из бокала, чувствуя, как терпкость вина смешивается с растущим липким предвкушением от столь откровенной беседы с наследником монархии.       — Думаю, причина не в нас.       На мгновение между ними повисла тишина, которую оттенял раскатистый, какой-то надломленный смех из зала. Слишком громкий. Слишком пьяный. До тошноты, фальшивый.       — Сегодня весь особняк снова обсуждает твою семью, — произнёс Винсент, глядя куда-то за границу синего пламени. — Им любопытно, как бы всё обернулось, если бы вместо моей матери рядом с действующим лидером осталась твоя.       — Какая трагедия, — закатила глаза. — Люди на балу обсуждают кого-то кроме себя.       — Тебя это не задевает?       — А разве должно?       — Обычно такое задевает. Многие ведь любят ворошить прошлое болезненным “а если?” под градусами. А сегодня, как кстати, все будто заведены на подобные провокации.       — Мне не интересны чужие провокации, да и чьи-либо “а если”. Пусть обсуждают пока языки не отсохнут. Мои семейные дела посторонних не касаются.       Винсент посмотрел на неё внимательнее. Будто впервые. Не как на дочь Агаты Риел – Любимицы Пандоры. Не как на гостью этого торжества. А как на человека. И это начинало его раздражать.       — А ведь некоторые слухи действительно забавные, — он подался вперёд, нарушая её личное пространство.       Катарина вздрогнула, словно от случайного прикосновения. Слишком близко.       Винсент, словно не замечая её реакции, пристроил руки по обе стороны от неё, опираясь ладонями о перила. Неуловимый, едва ощутимый запах алкоголя коснулся её носа, но тут же развеялся под новым порывом ветра, уносясь в прохладу осеннего вечера.       — Ваше Высочество, держи дистанцию, — предупредительно выставила ладонь, касаясь его груди. — Мне не видно твоё хорошее воспитание. Ты пьянее меня.       Его взгляд остался прежним, но челюсть сжалась от едва сдерживаемого недовольства. Он нахмурился, хоть внешне держался поразительно трезво. Это только сильнее заставило Катарину усомниться в собственном обонянии.       — Или что?       Катарина усмехнулась. Холодно. Почти равнодушно.       — Или это влияние от беспородного родителя?       Наступила тишина. На этот раз настоящая. Не та, что повисает в воздухе между двумя собеседниками, а та, после которой что-то безвозвратно ломается.       — Ты переходишь черту, — голос прозвучал тихо, и от этого тона напряжение усилилось.       Катарина выдержала его взгляд.       Не отвела глаза. Не отступила. Будто сама ждала, что же грянет дальше.       Ветер, озорной и неуловимый, коснулся её светлых волос. Где-то за спиной, вдали, снова засмеялись гости бала. Так пронзительно, словно весь особняк отчаянно пытался заглушить собственную, неминуемую обречённость.       — Возможно, — Катарина лишь пожала плечами. — Но я хотя бы не притворяюсь.       Винсент усмехнулся. Коротко. Без тени веселья.       Он отстранился первым. Шагнул назад, словно давая ей пространство для манёвра, которого она не искала. Поднёс сигарету к губам. Затянулся демонстративно медленно. Словно нарочно. Назло ей. Синий огонёк в полумраке вспыхнул ярче, вырвав его лицо из темноты.       — Забавно, — сказал он.       Дым, причудливым узором, растворился между ними, словно последний шанс на примирение.       — Обычно люди пытаются мне угодить, претендуя на расположение будущего лидера Пандоры.       — Обычно люди слишком многое прощают красивым лицам с титулом.       — А ты, значит, исключение?       — Нет, — она встретила его взгляд без тени сомнения. — Просто не впечатлена.       Несколько долгих секунд они молчали. И впервые за весь разговор Катарина увидела в нём не раздражение, а усталость. Глубокую. Старше его собственных лет. Словно двадцатилетний парень уже обречён жить чужой жизнью. Винсент отвернулся к лесу. За завесой синего пламени, меж стволов деревьев, мелькнуло что-то тёмное. Неясное. Едва различимое.       — Осторожнее со своими принципами, Катарина.       Она нахмурилась.       — Угрожаешь?       — Предупреждаю, — он снова затянулся. — Такие, как ты, долго не живут.       Катарина невольно усмехнулась.       — Тогда мне повезло.       — Почему?       — Потому что скучной жизнь точно не будет.       На этот раз он действительно рассмеялся.       Тихо. Искренне. Впервые за весь вечер. И это, как ни странно, задело её куда сильнее любых угроз. Словно она только что подарила ему робкий повод почувствовать себя живым.       — До встречи, Ваше Высочество.       Она чуть грубо поставила пустой бокал на перила. Развернулась и направилась к дверям. Каблуки не громко стучали по камню террасы. У самого выхода Катарина остановилась. Не оборачиваясь.       — И бросай курить.       Винсент взглянул на тлеющую сигарету. Затем на её удаляющуюся спину.       И, вопреки здравому смыслу, сделал ещё одну затяжку.       — Теперь точно не брошу.       Катарина закатила глаза и исчезла за дверью. А он ещё долго смотрел туда, где она только что стояла. Словно вместе с ней с террасы ушла былая тишина.       

       - — ***** — -

      

      Музыка в зале всё ещё называла себя праздником. Но уже звучала как привычка. Как ложь, которую никто не готов признать.       Люстра над залом рассыпала свет так щедро, что он переставал быть теплом. Он становился поверхностью — блестящей, скользкой, не дающей опоры.       И в этом свете всё выглядело правильно. Слишком правильно.       Катарина вернулась с террасы не сразу — как возвращаются туда, где уже успели что-то понять, но ещё не успели принять. Двери зала закрылись за её спиной мягко, почти вежливо.       И всё же звук показался громче музыки.       Она сделала пару шагов внутрь, и мир снова собрался вокруг неё: шелест платьев, стекло бокалов, натянутые улыбки, разговоры, в которых никто не слушал другого.       Но теперь в этом порядке чувствовалась трещина.       Её нельзя было увидеть. Только почувствовать.       Первую леди Пандоры она заметила сразу. Та не искала внимания — внимание само держалось рядом с ней, как что-то вынужденное. Чёрное платье с красными и золотыми акцентами не украшало Минерву — оно утверждало право быть здесь. Каждое движение было точным, но в этой точности уже не было мягкости. Только власть, доведённая до почти болезненной формы.       Она смеялась.       И смех этот звучал так, будто был выучен давно, но больше не принадлежал ей.       Мама Катарины стояла напротив госпожи.       Белый, изумруд, золото. В ней всё ещё оставалось то, что в этом зале называли достоинством — не как поза, а как привычка выживать, не становясь частью шума. Она держала бокал спокойно. Слишком спокойно для человека, который чувствует, как на него смотрят.       И не только смотрят — ожидают.       — Ты всё ещё умеешь выглядеть так, будто тебя не касается грязь, — голос Минервы был мягким.       Слишком мягким, чтобы быть случайным.       — А ты всё ещё делаешь вид, что грязь — это чужая проблема, — ответила ей Агата.       Между ними на секунду повисло молчание. И в этом молчании зал будто стал внимательнее.       Где-то сбоку кто-то слишком громко рассмеялся — и резко оборвал смех, будто понял, что нарушил что-то невидимое. Музыка не сбилась. Но стала чуть холоднее. Напряжённее.       Минерва сделала шаг ближе.       Ещё один.       И пространство между ними перестало быть нейтральным.       — Ты всегда была удобной, Агата, — произнесла она почти задумчиво. — В тебе легко восхищаться. Тебя легко прощать. Тебя легко ставить выше других.       Агата медленно поставила бокал на стол.       Очень аккуратно. Как будто этот жест мог что-то удержать.       — А тебя, наоборот, всегда легко обвинять, — сказала она.       И это было не нападение. Это была констатация.       Минерва улыбнулась. И на этот раз улыбка задержалась чуть дольше, чем нужно.       Как ошибка.       Стекло в её руке дрогнуло. Сначала почти незаметно — как если бы бокал просто устал быть целым. Потом трещина прошла по поверхности вина тонкой линией.       И мир на секунду стал тише.       Хруст был негромким. Но его услышали ближе, чем слова. Бокал раскололся. Вино тёмной каплей легло на пальцы Минервы, стекло осыпалось вниз, почти красиво — как что-то, что уже невозможно собрать обратно.       Она даже не посмотрела на руку. Только резко встряхнула кисть, словно сбрасывала не стекло, а прикосновение. И тонкие порезы проступили на коже — бледные, почти незаметные, слишком контрастные с её темными волосами. Она их не заметила. Или не признала.       Агата смотрела на это долго. Не с ужасом, а с пониманием, которое не хочет становиться сочувствием.       — Ты пришла не говорить, — произнесла она тихо. — Ты пришла снова разрушать.       Минерва чуть склонила голову.       — Нет, — сказала она. — Я пришла напомнить, что вы все называете разрушением только то, что не умеете контролировать.       Где-то в зале движение изменилось. Люди начали чувствовать не смысл — а тон. Как животные чувствуют перед бурей.       В дальнем проходе появился Паладин Акрала.       Он не вошёл в центр. Он никогда не входил в центр, если это можно было избежать. Остановился там, где свет уже начинал слабеть. Его взгляд прошёл по залу спокойно — как у человека, который заранее знает, где именно всё сломается. И задержался на Минерве. Не как на Первой леди. А как на чём-то слишком знакомом, чтобы позволить себе ошибку эмоции.       На долю секунды. Не больше. И этого оказалось достаточно, чтобы в этом взгляде появилось что-то личное. Опасно быстро спрятанное. Минерва не повернулась. Но угол её губ едва дрогнул. Как будто она это почувствовала.       — Ты всегда была лучше в молчании, чем в правде, — сказала она Агате.       Агата ответила не сразу.       — А ты всегда путала правду с правом говорить громче других.       Тишина. И на этот раз она не была пустой. Она была плотной. Как ткань перед разрывом.       И тогда над залом раскрылись первые вспышки фейерверка. Сначала — как предупреждение. Золота искры украсили ночное небо под покровом луны, отражаясь в бокалах и в глазах господ. Кто-то поднял голову. Кто-то улыбнулся. Кто-то сделал вид, что это часть программы.       Второй залп прозвучал резче. Слишком резко. Как ошибка, которую уже нельзя объяснить как случайность.       Минерва медленно подняла взгляд вверх.       Впервые за весь вечер её голос прозвучал почти спокойно:       — Вот теперь честно.       Агата не ответила. Но её пальцы на секунду сильнее сжали край стоящего рядом стола.       И где-то за пределами особняка синее пламя защитного барьера дрогнуло. Едва заметно. Как дыхание перед тем, как перестать быть ровным.       И мир сделал вид, что ещё контролирует ситуацию.       Но уже перестал.       На несколько мгновений особняк «Нейтраль» снова стал похож на место, где существует праздник. Будто никакой трещины в этом мире никогда не было. Будто всё ещё можно исправить.       Катарина стояла среди гостей, наблюдая из далека.       Музыка продолжала звучать.       Фальшиво. Красиво. Слишком громко.       И вдруг что-то изменилось. Не в небе. Внизу. За панорамными окнами.       Синяя линия пламени, окружавшая территорию особняка, дрогнула. Едва заметно. Будто уставшее сердце пропустило удар.       Катарина нахмурилась.       Обычно барьер никогда не колебался. Он был таким же постоянным, как смена дня и ночи. Таким же надёжным, как сама Монархия.       Пламя дрогнуло снова. Несколько придворных тоже заметили это. Разговоры начали стихать. Музыканты продолжали играть. Но люди уже смотрели не на сцену, а за стекло панорамных окон. На барьер. На лес. На темноту.       Синее пламя вспыхнуло в последний раз – и исчезло. Словно кто-то одним движением стёр его из мира. По залу прокатился растерянный шёпот: “Что происходит?”, “Где лидер?”, “Почему защита отключена?”, “Он же поддерживает барьер лично…”       Катарина почувствовала, как внутри медленно возвращается тревога.       Лидера действительно нигде не было видно. Несколько минут назад он ещё находился в зале. Теперь его место пустовало. Также в зале отсутствовал отец Катарины и паладин Акрала. Слишком много случайностей для одного вечера.       А затем лес ответил.       Сначала пришёл неразборчивый звук. Далёкий. Похожий на взмахи птичьих крыльев.       Потом совершенно другой. Словно сама чаща вдруг начала двигаться.       Кто-то нервно рассмеялся и с надеждой произнёс: “Наверное ночные звери.” Но никто уже не поверил в эти слова. Из темноты между деревьев начали появляться силуэты.       Несколько. Десяток. Они двигались слишком быстро. Слишком рвано. Слишком неправильно.       Фейерверк осветил их золотым светом. И зал впервые увидел то, что обычно скрывалось за пределами синего огня. У них не было глаз. Только чёрные провалы на месте лиц. Искажённые тела. Слишком длинные конечности. Разорванная кожа, под которой медленно текла густая чёрная скверна. Пачкая, она отравляла собой всё чего касалась.       — Диофферены! — прокричал кто-то из гостей и выронил бокал. — Это мятеж!       Звон бьющегося об пол стекла прозвучал невероятно громко. Паника господ только сильнее привлекла ненужное внимание монстров. Они ускорились. Будто услышали его за сотни метров.       По залу прокатился настоящий крик ужаса от осознания надвигающейся опасности. И твари уже были слишком близко. На территории особняка, намереваясь присоединиться к пиршеству господ.       И мир наконец перестал притворяться, что всё под контролем.       Крики начались не сразу. Сначала мир ещё пытался держаться за иллюзию праздника. Гости первые минуты ещё переглядывались. Золото фейерверков продолжало рассыпаться в небе, отражаясь в стеклянных стенах особняка «Нейтраль», словно кто-то упрямо рисовал красоту поверх начинающегося конца. Но безуспешно.       Наступил настоящий, леденящий душу, хаос. И только через секунду после этого на мрамор упали тёплые тёмные капли крови. Слишком тёплые для этого вечера. Слишком настоящие. И маски сошли с лиц. От былой радости и спокойствия не осталось следа. Началась давка, которую уже было не остановить.       И где-то в этом движении, между бегущими тенями и падающим светом, Катарина ещё не сразу поняла, что именно она больше не стоит “в стороне”. Сначала это было просто ощущение: будто пол под ней стал чуть менее устойчивым, чем должен быть. Музыка — слишком громкой. Свет — слишком резким. Люди — слишком быстрыми.       Она сделала шаг назад. Потом ещё один. И только тогда заметила, что не понимает, куда именно отступает. И только в стороне, там, где свет фейерверков уже не доставал до темноты, стоял он.       Разумный Диофферен.       Он не участвовал. Не бежал. Не атаковал. Он просто смотрел на резню. И это было хуже всего. Потому что в его взгляде не было безумия. Только ожидание. И усталость того, кто уже слишком долго не получает ответа.       Катарина увидела его не сразу — как будто её зрение отказывалось фиксировать то, что нельзя было объяснить логикой бала. Сначала — силуэт. Потом — неправильность движения. Потом — лицо, которого не должно было быть. И в этот момент внутри неё что-то не закричало. Наоборот — стало тихо. Слишком тихо.       Агата заметила его на секунду. И остановилась взглядом.       Она остановилась. Вокруг неё всё только ускорилось. Так резко, что окружающий шум будто отступил на шаг.       — Не может быть… — выдохнула она.       Фигура медленно повернула голову. И это движение было самым страшным из всех. Слишком человеческим. Слишком знакомым. У него единственного на его лице остались глаза. Он отличался от других монстров. И Агата знала почему.       Его голос… Голос всё ещё принадлежал человеку.       — Вы… здесь, — в этих словах не было угрозы. Только память о том, что когда-то считалось надеждой.       Катарина сделала шаг вперёд — почти автоматически. Не потому что хотела приблизиться. Потому что тело перестало слушать “нельзя”.       Агата побледнела. Не от него. От того, что он всё ещё помнил обещание.       — “Сорок четвёртый”… — это прозвище прозвучало тихо. Стоявшая рядом с ней Минерва застыла в немом ужасе.       Катарина услышала это имя, но оно не сложилось в смысл сразу. Оно прошло сквозь неё как холодный воздух. И только где-то на границе сознания возникло странное ощущение: будто это не номер. А чья-то незакрытая история.       И он дрогнул. Едва заметно. Как будто внутри него что-то ещё могло откликаться на это “имя”.       — Вы обещали, — сказал он.       Пауза. И ещё тише:       — Обещали вернуть всё обратно. Но солгали.       Агата сделала шаг назад. И в этом шаге было всё — не страх, а вина, которая наконец перестала помещаться внутри человека.       Катарина медленно повернула голову к матери. И впервые за весь вечер увидела её не как “Агату Риел”, не как символ, не как власть. А как женщину, которая не выдерживает собственного прошлого.       — Я пыталась… Но монархия… — сказала она, но голос не удержался. Сломался. Минерва нервно сглотнула, продолжая наблюдать.       — Пытались, — повторил он. — Очевидно, не достаточно.       В его словах прозвучал человек, которым он был раньше. И на мгновение Катарина почувствовала странную вещь. Не страх. Не ужас. А понимание того, что “недостаточно” — это не ошибка. Это приговор, который уже состоялся.       — Мы были такими, как вы. Но вы так не считали.       Позади него один из Диофференов сорвался на крик. От того, как резко мир снова стал громким. И впервые её тело не успело решить, что делать. Он бросился на звук хрусталя, которое где-то вдалеке разбилось о мрамор.       В зале стало заметно темнее. И монстры истязали людей, будто играясь с их плотью.       №44 даже не повернул головы. Он смотрел только на Агату, стоящую посреди этого танца смерти. Как будто весь остальной мир в его разуме уже был уничтожен вместе с этим особняком.       — Вы сделали нас такими, — прорычал он, смотря в их глаза. — А потом оставили там умирать.       Пальцы Минервы сомкнулись на запястье Агаты — неуверенно, не властно, а резко, почти отчаянно. Она боится, что если отпустит — исчезнет не другой, а он сам в этом кошмаре. И она впервые увидела за весь бал как в лице любимицы Пандоры исчезла маска. Осталась только женщина. И ошибка, которую нет возможности исправить.       — Это не должно было быть так… — виновато прошептала Агата.       — Но так стало, — перебил он. И сделал шаг ближе.       В этом движении не было атаки. Только просьба. И это делало его опаснее любого монстра вокруг.       — Продолжите проект “Дио”, — сказал №44. — Или мы продолжим забирать жизни.       Пауза. И тише:       — Или я сделаю так, что ваша дочь станет следующей версией вас.       Имя «Катарина» он не произнёс, но оно повисло в воздухе, как приговор.       По спине Агаты тут же пробежался холод. И в этот момент сзади снова истошно закричали. Увядающий бал всё больше стал походить на запятнанное событие, которое должно было завершиться иначе. Иллюзия привычного мира всё больше рушилась. А №44 всё ещё стоял перед ней. Живой. Но уже не человек.       Минерва резко дёрнула её за руку, вырывая из размышлений.       — Хватит, — сказала она. — Ты ничего уже не исправишь, надо бежать.       Голос прозвучал ровно, что было не свойственно ей. Агата медленно посмотрела на её руку, и не двинулась.       — Ты держишься за меня не ради спасения, — тихо сказала она. — А потому что больше не знаешь, что делать дальше.       Эти слова не ударили сразу, они просто остались висеть в воздухе. И начали медленно разрушать то, что ещё держалось внутри Минервы.       №44 больше ничего не сказал.       На секунду хватка Первой леди усилилась. Слишком резко. Слишком живо.       — Замолчи, — прошипела она.       — Ты слаба и пуглива для статуса Первой леди, Минерва, — Агата пыталась вырваться из её хватки, но та на удивление была слишком крепкой.       — Я сказала… замолчи, — повторила она. И на этот раз в голосе не осталось ничего, кроме напряжения, которое удерживает человека от падения.       Минерва уже тащила Агату сквозь разрушающийся зал. Но чем дальше они уходили от массового убийства, тем тише становился мир. И тем громче становилось внутри Минервы.       Шум за спиной превращался в далёкий гул. Свет фейерверков — в вспышки, которые больше не имели смысла. Тела людей и Диофференов — в силуэты. Реальность — в тонкую оболочку, которую можно было порвать одним неверным вдохом.       Агата резко остановилась.       — Довольно, — сказала она грубо. И, наконец, выдернула руку. — Не строй из себя добродетельницу. Это не твоя роль.       Минерва замерла. Не сразу повернулась. Как будто не услышала этого.       — Ты слишком слаба, чтобы признать хаос, в котором по большей части твоя вина, Агата, — она повернулась к ней лицом. — Не смей срываться на мне из-за разговора, которого я стала свидетельницей. Включи инстинкт самосохранения, во мне сейчас магия огня нашего лидера.       Агата не отступила. И в ней проснулась смелость, на которую раньше не могла решиться.       — Говоришь об этом так, будто я – коза отпущения, что привела к разрушению нашего мира, — на её лице появилась ухмылка полная иронии. — Монархия – настоящий виновник Ада, в котором мы сейчас существуем. Власть всегда олицетворяла боль и страдание. А ты – марионетка, удобная для неё. Признайся, тебе понравилось быть куклой для утех высокопоставленных лиц.       Пауза. Воздух между ними стал плотным. Слишком плотным. Как перед бурей, которая уже не обещает дождь — только конец. И Минерва уже еле сдерживала себя.       Именно в этот момент она увидела его. Винсента.       Он стоял в тени разрушенной колоннады позади них будучи потрёпанным, с ссадинами на теле. Он не двигался. Прислонился к холодному бетону в цветущей зелени. Наблюдал за конфликтом, готовясь в любой момент вмешаться.       Впервые за эту ночь его взгляд остановился не на поле боя. А на ней.       И он заметно напрягся.       — Какая же ты сука, — сказала, сжав зубы от нарастающей злости. — Не можешь смириться, что молодая и смышлёная девчонка из трущоб обошла такую благородную и упрямую ослицу?       Катарина не сразу поняла, что идёт. Просто поняла, что уже рядом. Слишком близко к тем словам, которые только что были сказаны. Слишком близко к тому, что уже нельзя “не услышать”.       Минерва подошла к Агате вплотную, нависая как неминуемая угроза. Продолжила:       — Или осознаёшь, что оказалась не способной удержать мужчину и родить от него сына?       Минерва просчиталась.       — Я прекрасно осознаю, — Агата выдержала паузу и приблизилась к её лицу. — что меня обошла обычная… Не знающего своего места… Шлюха.       Катарина ещё не понимала, что уже поздно. Внутри неё всё ещё существовал мир, в котором можно подбежать, успеть, исправить. И этот мир умирал медленнее, чем реальность вокруг.       Агата даже не успела вдохнуть.       Катарина увидела движение руки матери Винсента — и это движение уже не принадлежало человеку, которого можно остановить словами. Оно было решением, принятым раньше, чем кто-либо успел его осознать.       И в первую секунду Минерва даже не поняла, что делает собственными руками. Она смотрела. Как будто это делает кто-то другой. Но в мыслях не было останавливаться.       Катарина дёрнулась вперёд. И не почувствовала, как именно тело отказалось её слушать. Как будто между ней и миром внезапно выросло стекло. Толстое. Непробиваемое.       Винсент её ловко перехватил. Прижал к себе и закрыл рот рукой, когда она закричала. Он держал её и смотрел как руки его матери тлеют на шее Агаты и причиняют мучительную боль его магией огня. Истошный крик любимицы Пандоры звоном отдало в его ушах.       Винсент застыл. Отказывается принимать стоящую перед ним реальность. Он увидел это не как “убийство”. Сначала — как невозможность. Как ошибку пространства, которой не должно существовать в реальности его матери.       Ему не хотелось верить в происходящее, но уже было поздно что-либо предпринимать. Его мать в той стадии, когда под полыхающую руку могла попасть и Катарина, пытающаяся вырваться из его крепкой хватки. И он не хотел её отпускать от себя.       Тогда Винсент понял вторую вещь. Не про власть. Не про мать. А про то, что единственный живой человек, который сейчас смотрит на происходящее так, будто мир только что сломался пополам — это Катарина. И выбор перестал быть выбором.       Неумолкаемый крик Агаты пронзал её душу, мучаясь в невыносимой агонии. Синий огонь испепелял её одежду, безжалостно обжигая кожу, а тело судорожно вздрагивало от болезненных спазмов в бетонной пыли. Языки пламени окутали Агату в свои горячие объятия.       И мрамор под ней потемнел. Как будто сам камень решил забыть, что видел.       Минерва стояла и не двигалась. Состояние аффекта стремительно сходило на нет. На лице то и дело путались эмоции: от ужас увиденного до эйфории содеянного. И она не понимала, что на самом деле сейчас преобладало в ней.       — Нет… — прошептала она. И голос сорвался.       Она посмотрела на свои руки, как будто впервые. Как будто не они только что убили человека.       — Это не… — её дыхание сбилось. — Я… я не…       И в этот момент реальность перестала её удерживать.       — Я не хотела… — сказала она почти беззвучно.       И вдруг сорвалась.       — ЭТО НЕ Я!       Она отступила назад.       Ещё.       И ещё.       — Это иллюзия… — её голос стал ломким. — Она повсюду… Всегда.       И она побежала. Не как победитель. Не как Первая леди. А как человек, который только что потерял разум и пытается его догнать.       Когда Винсент держал Катарину, его хватка была слишком крепкой — инстинктивной. Но в какой-то момент, когда она перестала вырываться, он не сразу это осознал.       И только спустя несколько секунд его пальцы чуть ослабли. Не полностью. Так, будто он боялся, что если отпустит — Катарина исчезнет вместе со всем этим разрушенным пространством.       Он не смотрел по сторонам. Ни на хаос, ни на людей, ни на то, что происходило вокруг Агаты.       Его взгляд возвращался к Катарине снова и снова — как к единственной точке, которая ещё не развалилась окончательно. Когда она закричала, он вздрогнул не всем телом — только едва заметно напряглись пальцы на её лице, и хватка на секунду стала жестче… прежде чем он снова заставил себя удержать её ровно.       И даже когда он понимал, что должен действовать, он не отпускал её сразу. Словно внутри него ещё оставалось несколько секунд, которые он не хотел отдавать этому миру.       Его хватка на мгновение стала мягче. Почти человеческой. Почти виноватой.       — Я… — начал он. Но не закончил. Потому что это уже ничего не меняло.       Шум вокруг вернулся. Но он больше не был миром.       Катарина вырвалась из его рук в тот момент, когда он ослабил хватку.       Она подошла не сразу. Шаги будто не принадлежали ей — тело двигалось позже, чем понимание. Как будто внутри неё всё ещё существовал мир, в котором мама не может стать “пеплом”.       Она упала на колени рядом с тем, что осталось. Пепел не выглядел как смерть. Она коснулась его — и на секунду ничего не произошло. Ни боли. Ни реакции. Только странное ощущение, будто она трогает не остатки человека, а ошибку мира, которую кто-то не успел исправить. Мозг отказался назвать это смертью. Он продолжал искать другое объяснение. Любое.       — Мама… — прошептала она.       И мир ей не ответил.       Она попыталась вдохнуть глубже — и не смогла понять, почему воздух не приносит ответа. Потому что мир должен был как-то отреагировать. Должен был остановиться. Должен был признать ошибку. Но он продолжал работать. И именно это было самым жестоким.       Её пальцы сжались сильнее, чем нужно. Словно если удержать достаточно крепко — можно вернуть всё обратно. Собрать. Исправить. Переписать. Но пепел не поддавался усилию. Он не сопротивлялся — он просто не принадлежал больше никому.       И тогда впервые стало ясно: удержание не меняет исход.       Винсент подошёл к ней не сразу. И не как человек, который знает, что делать. А как тот, кто впервые не знает, имеет ли он право находиться рядом с этим моментом.       Он не смотрел на неё сразу. Сначала — на то, что осталось от Агаты. И только потом понял, что рядом стоит живая часть этой смерти.       Катарина подняла взгляд — но не на него. И не на разрушение вокруг. Она смотрела туда, где только что существовал человек, которого больше нельзя было вернуть никаким усилием мира. И в этом взгляде не было слёз в первую очередь. Была фиксация. Как будто мозг запоминал момент, в котором реальность окончательно сломалась.       Винсент что-то делал рядом. Но для неё это было уже не действие. А шум, который больше не имел к ней отношения. Он существовал — но не внутри её реальности. И именно в этот момент она перестала быть ребёнком, который потерял мать.       Она стала человеком, у которого больше нет дома внутри мира.       Винсент взял предмет рядом — почти автоматически, без мысли. Не как решение, а как отчаянную попытку вернуть миру привычную форму. Но ничего не возвращалось.       Мир не складывался обратно.       Пальцы Винсента дрожали, когда он стал собирать прах Агаты. Едва заметно.       Он аккуратно наполнил вазу. И поставил её перед Катариной.       — Возьми, — он поставил вазу перед ней.       Катарина не ответила. Она посмотрела на него не как на человека, а как на границу, между тем, что было “до”, и тем, что больше никогда не станет “как раньше”. И в этом взгляде не было просьбы. Только фиксирование. Как будто она запоминала мир перед тем, как он окончательно перестанет существовать в прежней версии.       И тогда внутри неё что-то перестало быть детским. Не мысль. Не чувство. А сама возможность воспринимать мир как целый.       Он больше не был целым.       Он просто продолжал двигаться, делая вид, что ничего не произошло.       Винсент осторожно подхватил её. Не спрашивая. Не ожидая благодарности.       На секунду Катарина позволила этому случиться — не как доверие, а как отсутствие альтернативы. Когда он поднял её на руки, она не сопротивлялась. Потому что уже не было точки, из которой можно было сопротивляться. Это было начало того, что невозможно исправить.       Когда особняк остался позади, в ней впервые родилась мысль, которая не принадлежала ребёнку:       

       “Мечты не исчезают просто так.

      Они сгорают вместе с теми, в кого ты верил.”