Прошлое омыто слезами единорогов

В пазике вся стена заставлена мониторами: вот Аки проходит у светофора, и камера запечатляет, как он наклоняется к чьей-то собаке, трепля её за ухом. Аки всегда любил животинок — правда больше котов. Наверное потому и животинки к нему тянутся — собака радостно виляет хвостом, хотя Кенши бы такой руку не сунул — откусит по плечо. Даже Майор Мур тогда пропитался к Аки расположением — где это видано, чтобы он к кому-то на колени садился? Кенши всегда думал, что обнимашки просто ниже его Майорного статуса, но на самом деле Кенши его, видимо, просто бесит. Да и кроме Аки у него в квартире никого не было — что, если Майор Мур готов лезть на колени вообще ко всем без разбора? От этого, наверное, ещё грустнее — будем считать, что он всё-таки просто отвечает любовью на любовь Аки к братьям меньшим. Хотя почему-то на любовь Кенши не отвечает. Майор Мур, какая же ты скотина. Вот Аки подходит к проходной, и монитор рисует картинку с камеры над дверью — как он улыбается уголком губы и кивает кланяющемуся швейцару. Интересно, на кой чёрт здесь швейцар, если двери автоматические — ей богу, в настоящем оставили слишком много бессмысленных рудиментов из прошлого. Жить нужно настоящим. Вот Кенши всегда живёт настоящим — совсем не прошлым, Мадам Таро вот совершенно не права. — Чего такой взвинченный? — как всегда безошибочно считывает его настроение Хару. Он по привычке проверяет оружие, снова убирая его в кобуру, и достаёт из сумки две банки газировки. Открывает, ставя одну перед Кенши. — Снова ходил к своей Мадам-как-там-её? Что она сказала на этот раз? — К Мадам Таро, угу. Ничего особенного. — Снова про твою девственность? Я говорил, что тебе давно пора завести себе кого-нибудь. — Моя девственность здесь ни причём! — газировка от возмущения идёт не в то горло и Кенши закашливается. Пузырьки теперь чувствуются даже в носу, бьют в голову, правда протрезветь плавающему в непонятной эйфории мозгу это не помогает. Он так бесконечно рад тому, что они с Аки встретились. Сейчас быстренько разберутся с Кобаяши (ну и что, что они ловят его уже много лет), а потом пойдут куда-нибудь отмечать, съедутся вместе и будут жить долго и счастливо. Интересно, Аки всё ещё нравится Сэйлор Мун? Кенши уже много лет хранит на компьютере все сезоны для того, чтобы пересмотреть вместе, когда Аки вернётся. Он столько всего хочет сделать вместе с ним! Хару потягивается, хрустя суставами, тем не менее ни на секунду не отвлекаясь от мониторов. Аки проходит ресепшн и теперь виден в лифтовой камере. Камера в пряжке его ремня тоже работает отлично — даже слышно тилинькающую в лифте музыку. — Зачем ты ходишь к ней, ты же ненавидишь медиумов, и каждый раз возвращаешься от неё взвинченный. — Ты не понимаешь, это другое. Мадам Таро — не медиум, она ведьма. — По мне так один хрен, помнишь, она предсказала, что твой преступник опять уйдёт? Кенши жмурится от нахлынувшей ненависти к Кобаяши и всем вокруг. — Это только потому, что у этого козла были свои медиумы на службе — по-другому это не объяснить. Хару одобрительно поддерживающе ржёт. — Согласен. — Ненавижу медиумов. — Мы все ненавидим, детектив Токугава, — врывается в наушник Мори. — Видим, что наш информатор подходит к дверям крыла Кобаяши, но дальше вести его не сможем — там все окна закрыты наглухо. — Джи Ву и остальные на позициях. Элизабет внутри. — Хорошо, — принимает Кенши, командуя. — Всем внимание, начинается. Все замолкают, Хару прибавляет звук на телевизоре, транслирующем видео с пряжки ремня Аки. Кенши на всякий случай вырубает свою рацию, чтобы не сбивать ребят с наблюдения, и Хару повторяет за ним. — Так что за пацан? — не выдерживает Хару. — Где ты вообще нашёл такого смельчака, который готов к Кобаяши с камерой зайти — его же потом живьём сожрут при любом раскладе. — Ну, для этого здесь мы. — Ты и сам прекрасно знаешь, что свидетели далеко не всегда доживают до суда, тем более такие отчаянные. — Этот доживёт. У него девять жизней, как у кота. — Так это не просто мимокрокодил? Вы были знакомы до этого? Кенши трёт костяшкой снова начинающий стрелять висок — как всегда, стоит начать нервничать излишне. — Да нет. Просто предполагаю. Их прошлое, их связь — только их, и этим почему-то делиться совсем не хочется. Даже с Хару. Обзор из пряжки ремня отличный — видно коридор, по которому Аки проходит, сканируемый охранниками. Камера ожидаемо не пищит — новые технологии они такие, можно даже охрану не ставить, при желании протащить орудие убийства не составит труда. За тяжёлыми дубовыми дверями кабинет Кобаяши — вычурно обитый деревом и кожей, в вишнёво-коричневых тонах, пафосный и громоздкий, давящий. — Во безвкусица, — комментирует Кенши. Здороваются как давние знакомые — видимо так и есть. Что же связывает их? Только наркотики или что-то ещё? Аки договаривается о нехилой поставке нового наркотика, только недавно появившегося на улицах города — от него уже не удалось откачать не одного нарика. Убойный и настолько же смертоносный, если переборщить, — такой дозой, которую заказывает Аки, можно положить пол города при худшем исходе. Но цена на него нехилая, а в наркоманах у них недостатка нет, так что сопутствующие жертвы считать нынче не принято. Аки ходит по кабинету туда-сюда — нервничает? — но в ожидании ответа замирает. И тут снова происходит что-то не по плану — Кобаяши поднимает из кресла свои объёмные телеса, направляясь к нему. Кенши даёт знак Хару, и тот командует в рацию: — Внимание. Аки раскрыли? Конечно, так ужом крутиться. Идиот. И Кенши идиот, что согласился на это — гражданские все время слишком нервничают, стоит на них прослушку надеть. Зная прежнюю нервозность Аки — наверняка сейчас испариной покрылся, глаза блестят как у сумасшедшего, по сторонам бегают. Аки ещё не сказал кодовое слово, так что вытаскивать его пока что рано, но отряд меняет позиции, концентрируясь ближе к крылу Кобаяши: Элизабет в костюме горничной пылесосит лифт, остановившийся рядом на этаже, и что-то отвечает по-испански на настойчивые увещевания охраны свалить куда-подальше; близнецы на этаж выше на лестничной клетке, а оперативники в гражданском стекаются туда снизу. Один приказ — и они все ворвутся туда вытаскивать информатора. Жаль, конечно, будет упустить очередную зацепку, но что поделать, жизнь информатора в таких делах всегда ставится выше. По крайней мере в отделе Кенши. Один приказ — и… — Ты обдумал моё предложение? — хрипит в прослушке Кобаяши. Он подошёл так близко, что закрыл своей тушей весь обзор. Кенши передёргивает, представляя смешанный запах горького пота, дорогих сигар и виски, исходящий от него. — Ещё обдумываю, — лепечет Аки — и слышно как его голос дрожит. — Боится? — одними губами произносит Хару. О нет, он не боится — таким голосом Аки раньше говорил только о сороконожках и овсянке, которых ненавидел всей душой. — Ты пришёл очень вовремя. Аки резко выдыхает, слышна возня, но ничего толком не видно — только пузо Кобаяши, уже чуть ли не тыкающееся в камеру. Кенши обмирает. Или буквально умирает — как обухом по голове прилетело. Чавкающие звуки наполняют пазик. — А он не промах, — присвистывает Хару, откровенно смеясь. — Пацан твой. В виске раскалывается так, что в глазах темнеет. Что за херня? — Соречки, — блеет Аки. — Я прям жутко-жутчайше тороплюсь, но непременно ещё зайду на днях. — Буду с нетерпением ждать, — хрипит Кобаяши. — А я не люблю ждать, ты же знаешь. — Конечно-конечно. Ну, до встречи, Кобаяши-сан. Аки — это же Аки. Светлый, чистый и невинный, как слеза единорога. Насилие не в счёт — это ужасно само по себе, но никак его не характеризует, кроме как жертву. И стриптиз не в счёт — это же всё просто способ самовыражения, так ведь? Или нет? Его белый и пушистый Аки. Да просто быть такого не может. Так, надо просто отложить это на пару часов — потом Аки сходит на сделку, примет наркоту и они повяжут всех — и поставщиков, и Кобаяши, и всех, кто рядом проходить будет — прикроют его на пару десятков лет за торговлю убивающей наркотой, а за это время уж найдут доказательства на другие преступления. Всего пару часов — и они смогут пойти домой вместе с Аки, есть пиццу (интересно, Аки её ещё любит?), смотреть Сэйлор Мун (ну её-то невозможно перестать любить) и жить долго и счастливо. Вот прям стопроцентно, всенепременно так будет, надо просто подождать пару часов. И все ненужные мысли отойдут в прошлое, останутся там и больше не будет надобности соскальзывать туда. Прошлое должно остаться в прошлом — так ведь сказала Мадам Таро. Она это имела ввиду? Тогда Кенши оставит в прошлом свои подозрения, свои мысли, от которых дыхалку перебивает так, словно в него грузовик вписался, а раскалённое сверло в виске раскручивается с удвоенной силой. Всего пару часов и всё закончится.

*

Дождь барабанит по металлическим бокам пазика. Рассвет разливается бледно жёлтыми редкими разводами по тёмному небу. Никто так и не появился. — Детектив Токугава, — Элизабет, проторчавшая на улице в костюме бомжа всё это время, зевает в рацию. — Думаю нет смысла ждать дальше. — Нас раскрыли? — Мори. — Всё выглядело чисто. Всё так и было. Никто не появился — потому что никто даже не думал появляться. Кобаяши обманул Аки — но почему? — Сворачиваемся. Отчёт можете накатать в понедельник, а сейчас по домам, — сухо командует Кенши. — А ты куда? — Хару удивлённо приподнимает бровь, когда Кенши раскрывает заднюю дверь пазика, выходя под дождь. — Рассчитаюсь с информатором и возьму такси. — Тебя подождать? — Не, возьму такси чуть позже. Надо голову проветрить. — Это точно. Ну, бывай. Очередной провал. Одежда промокает насквозь почти за секунду, но Кенши ещё стоит прямо тут, за углом, дожидаясь, пока Хару уедет, и команда по одному повыключает рации, бросая напоследок “пока”. Очередной хреновый день и очередная хреновая бессмысленная бессонная ночь. И Майор Мур опять будет злиться, что Кенши не пришёл домой ночевать. И Аки ещё… Видимо, просмотр Сэйлор Мун, пицца и счастливое будущее откладываются. Хотя нужен ли им этот чёртов Кобаяши? Может всё срастётся и без его поимки. Кенши поворачивается и идёт к складу, под козырьком которого Аки проторчал всю ночь. Тот встречает его кривой улыбкой. — Отмена операции? Он, кажется, продрог до костей в своей тонкой кожаной куртке — и Кенши думает об этом только сейчас. — Да, я уже всех распустил. Они не приедут, Аки. Тебя раскрыли. Аки прикрывает глаза, сжимая зубы — и лицо сразу становится на десятки лет старше: сейчас Кенши как ни присматривается — больше не видит детские ямочки на щеках, смешливые морщинки вокруг глаз и вообще прежнего Аки. Нет-нет-нет, это просто иллюзия. Он смаргивает наваждение и отворачивается в сторону бушующих в порту волн. — Сука, — ругается Аки. А вот раньше никогда не ругался. — Сука, сука, сука!! Раньше рядом с Аки было так уютно и спокойно, а сейчас, даже если не оборачиваться — нельзя не чувствовать лучи бурлящей ненависти и плотное облако злости, окутывающее его. Раньше Аки был взбалмошным, но добрым. Никогда-никогда не срывался и не психовал. А сейчас пинает ни в чём неповинный мусорный бак. Ну ничего. Ничего-ничего, бывает. Все иногда расстраиваются и выходят из себя, это пройдет, просто нужно отдохнуть. Так что Кенши говорит: — Поехали домой, отдохнём. Чувствует его взгляд на своём лице и покорно оборачивается, сталкиваясь с насмешкой, граничащей с истерической. — Я, пожалуй, пройдусь. — Хорошо, — просто соглашается Кенши. Может ему просто нужно побыть одному. Аки же всегда был отходчивым, наверняка отдохнёт и забудет эту дурацкую ночь. Но на всякий случай уточняет: — Ты же не собрался делать глупостей? Аки смеётся и отворачивается, выходя под дождь. Машет рукой: — Пока, Кен-чан. Аки никогда раньше бы не сделал глупостей, которые могли бы привести к чему-то серьёзному — только обычная дурашливость и привлечение внимания. Так что ничего страшного не случится, Мадам Таро просто ошиблась. Завтра они снова встретятся, как давным-давно, и на щеках Аки снова будут ямочки от улыбки, а вокруг глаз будут смешливые морщинки, а рядом с ним будет легко и свободно. Кенши правда-правда в это верит. Всё будет хорошо.

*

В сумбурном сне путаются образы, не хотят никак выстраиваться в ряд, толкают друг друга, размазывают серыми пятнами, раскрываются блёклым калейдоскопом, кружат голову до тошноты. Кенши вырывает из этого сна за шкирку: он просто лежит на собственной кровати — всё ещё одетый, вырубился прям так, сразу, как пришёл. Тело окутано каким-то липким страхом, ноги немеют. Это просто ремень надавил, ничего страшного. Просто нефиг было спать в брюках. Кенши поворачивает голову, натыкаясь на пронзительный взгляд Майора Мура. Это он его разбудил? — Что? — Скрипит пересохшей глоткой Кенши. — Я же тебя кормил. Майор Мур не двигается, только взгляд отводит куда-то за плечо Кенши, подёргивает хвостом. Неспокойно. По карнизу снаружи барабанит дождь. А Кенши просто ненавидит дождь. Он протягивает руку, доставая из кармана мобильник: нет пропущенных. “Слава богу” — думает, и мобильник заходится беззвучной трелью, оживая. Вибрирует истерически, и Кенши совершенно, вот прям совершеннейше, не хочется снимать трубку. — Да. — Кен-чан, — голос Аки такой жалкий, такой пропитанный болью и отчаянием. Он плачет? Или это из-за дождя снаружи краски сгущаются. Что такое, Аки? Ты же пошёл спать? Мы же просто пошли отдохнуть. Я пошёл отдохнуть, ты пошёл отдохнуть, ничего не могло произойти. Прежний Аки бы никогда-никогда не сделал глупостей. Но, видимо, натренированное годами службы тело в разы умнее мозга — Кенши ловит себя на том, что уже достал из сейфа оружие, проверил его, убрал в кобуру, и держится за ручку двери. — Знаешь, — говорит Аки, когда он уже спускается по лестнице. — Наверное я был неправ, прислав ту записку и неправ, вломившись к тебе в дом. Мне так хотелось увидеть тебя, но, как я и думал, это только испачкало твою память обо мне. Прошло двадцать лет с того момента, как они расстались в школе. Аки избивал и растлевал больной дядька, с которым тот жил, и Аки его убил. Убил не так, как Кенши убивает преступников в перестрелке, убил с особой жестокостью, исколов его кухонным ножом почти до неузнаваемости. Аки отсидел в тюрьме шесть лет, будучи подростком, и был частым посетителем местного психиатрического отделения. — Прости, Кен-чан. Кенши столько раз читал его дело, выискивая там какие-то скрытые ответы, но ничего скрытого там не было — всё лежало на поверхности, всё было написано чёрным по белому. Аки избивали и растлевали с детства, он стал убийцей в четырнадцать, и бог весть что делал последующие два десятка лет. Конечно же это не тот Аки из школы — не тот мягкий и светлый сгусток позитива и глупых шуток. И правда в том, что того Аки просто больше не существует, но этот, новый Аки — действительно нуждается в помощи. И в отличии от Аки из прошлого, он её просит. Просит своей наводкой, которую подписал, хотя мог оставаться инкогнито. Просит, появляясь на месте преступления так, чтобы его заметили. Просит, вломившись к Кенши в дом. И просит сейчас, звоня. И как Кенши ему сейчас нужен, он тоже нужен Кенши. Как воздух. Потому что последние двадцать лет он словно не дышал. — Это просто я полный придурок, Аки. Скажи, где ты, я уже еду. Машина устало поскрипывает, заводясь, и Кенши выруливает с парковки, прижимая телефон плечом к уху. Утро дорисовывает истинное лицо города. Обшарпанные стены больше не могут прятаться под блёклыми в сером утреннем свете неоновыми вывесками. Везде мусор, торчки за каждым углом, а если подойти поближе — то окажется, что кто-то уже отъехал в мир иной. Слишком грязно — и Кенши привычно не смотрит, не приглядывается. Боится моргнуть, отвлечься на долю секунды, чтобы не пропустить что-то важное. Впился взглядом в дорогу, чтобы не сбиваться, только слушает тяжёлое рваное дыхание в трубке. Ты только дождись, Аки. Он поумнеет, честно. Задвинет свою ограниченность и узкомыслие куда подальше, научится слушать и смотреть. Только подожди ещё немного. = У Аки лицо на десятки лет старше, больше нет детских ямочек на щеках и смешливых морщинок вокруг глаз. Всё потому что прошло двадцать лет и ему пришлось пережить и испытать столько боли и несчастья, что не пожелаешь и врагу. Просто Кенши так боялся по-настоящему признать, что его самого не было рядом столько лет, и что прежнего Аки уже давным-давно не существует. У Аки лицо бледнее мела, а губы почти синие, пересохшие, потрескавшиеся, и с облезающей накусанной коростой. — Я скучал, Кен-чан, — говорит он этими губами, и Кенши, кажется, не слышит — просто читает по ним. — Всё будет хорошо, — зачем-то говорит Кенши, хотя вряд ли он даже сам себе мог бы поверить — а ведь здесь он определённо самый тупой персонаж. — Всё будет хорошо, — повторяет, прижимая Аки к себе. Гладит по волосам одной рукой, другой зажимая рану в животе того. Кровь везде — кровью пахло ещё когда он не завернул в этот проулок или ещё когда ехал в машине. Футболка под тонкой кожаной курткой промокла насквозь — и она ледяная. И кровь у Аки, кажется, ледяная — но в мокром утреннем воздухе от неё восходит пар, рябит. У Аки белое лицо, и эта красная кровь так красиво контрастирует с ним, когда он поднимает руку, касаясь Кенши и снова что-то говорит, но в этот раз Кенши прочитать не может. Сигналка скорой звучит как сквозь туман, Кенши только чувствует, как его сведённые спазмом пальцы кто-то отдирает от Аки, оттаскивая его в сторону, а вокруг Аки смыкается кольцо из медиков. Он вертит головой, пытаясь вырваться, но всё, что видит — спокойное и смертельно уставшее лицо Аки, такое белое и такое повзрослевшее.