Прошлое омыто слезами единорогов

В палате полутьма — шторы задёрнуты, и только тонкая полоска света проникает внутрь, да экраны расставленных вокруг койки приборов подсвечивают вокруг себя зелёным. Пик, пик, пик, — говорят приборы. Аки лежит, укутанный всякими страшными трубками, утыканный капельницами, белый и спокойный. Выглядит кошмарно: ввалившиеся щёки, синяки под глазами. Давно уже нет юношеской свежести, да и жизнью не пахнет. — Прости, Аки, я был полнейшим придурком, — Кенши сидит в придвинутом вплотную к койке кресле. Протягивает руку, касаясь холодной ладони Аки — такая тонкая и безжизненная, и ещё эта игла капельницы, которая чётко проглядывается в топорчащейся вене. — Но теперь всё-всё будет по-другому, я обещаю. Я заберу тебя к себе и научусь слушать и слышать тебя настоящего. Я буду внимательным и заботливым, и не буду ни на шаг от тебя отходить. Я даже схожу к Мадам Таро и узнаю, что нам делать дальше. И Сэйлор Мун удалю — потому что я понимаю и принимаю, что ты уже давно не тот, кого я знал когда-то, и я очень хочу узнать нового тебя. Пик, пик, пик. — Ты только не умирай, пожалуйста. — Да не умирает он, — мясистая медсестра заходит в палату, громко хлопая дверью. Шелестит подносом, ставя его на столик, двигает тот, скребя колёсиками по полу. Потом отдёргивает шторы, пропуская дневной серый свет в палату, разрушая атмосферу, царящую в ней. — Просто спит после наркоза, это нормально — организм восстанавливается. Кенши, ослепленный излишне ярким сейчас светом, моргает слезящимися глазами. — Как он? Медсестра стучит по капельницам, трогает приборы, водит как-то по врачебному над телом Аки. — Плохо… На этих олимпийских играх, к сожалению, выступать не сможет. — А он собирался? — Не знаю, это же твой друг, а не мой, — закатывает глаза медсестра. — Всё с ним нормально будет, но недельку лучше полежать. Проснётся — осмотрим, и катитесь, куда хотите. — На всякий случай добавляет: — Кроме олимпийских игр. Звучит как сарказм — а Кенши мастер сарказма, может распознать даже его малейший запах. — Я смогу забрать его домой, как проснётся? Медсестра оборачивается к нему, вглядываясь своими синими глазами прямо в душу, словно пытается там что-то нащупать. — А взрослые дома есть? — Есть, — зачем-то врёт Кенши, нервно почёсывая щетину. — Мама и папа. Оба бывшие олимпийские футбольные тренеры. Точнее, тренеры по лакроссу. — Лакросс уже давно не входит в олимпийскую программу. — Так и они давно в отставке. — Он не входит в программу уже больше ста лет. — У них хорошие гены. — Заткнитесь, — стонет Аки, и все в палате встрепенаются. Медсестра снова щёлкает кнопками на мониторах, что-то записывает в карточку больного, спрашивает Аки о самочувствии и выбегает за врачом. Неловкость снова накатывает: интересно, он слышал слова про лакросс? Ему не кажется это слишком? Может надо было что-то поправдоподобнее выдумать? — Насчёт лакросса... — начинает Кенши. — Да, тут ты явно промазал, не мог придумать что-то попроще? — Признаю, затупил и перемудрил. И тогда с тобой, ну… Тоже затупил. Аки пытается приподняться — морщится от боли, хватаясь рукой за живот, и Кенши подскакивает, подхватывая его под плечи, приподнимает подушки и помогает облокотиться на них полусидя. — В общем прости меня, — заканчивает он. — Меня немного переклинило на прошлом, но это, по сути, совсем неважно, важно только то, что сейчас. Пожалуйста, давай снова будем друзьями. И поехали, поживёшь у меня? Хотя бы пока будешь восстанавливаться, дай мне позаботиться о тебе. Обещаю не доставать тебя расспросами, если ты этого не хочешь. Он протягивает руку, замирая в ожидании. Аки отводит взгляд к окну. — Вряд ли сейчас тебе будет со мной весело. — Да и плевать, обожаю унылую атмосферу — сам постоянно унываю. — И прибираться я не люблю. — Зато я люблю. И готовить буду тебе каждый день. И Сэйлор Мун удалю. — Не удаляй, я же не досмотрел, когда… В общем не досмотрел. — Хорошо, оставлю. Дверь палаты снова хлопает, страшная медсестра возвращается с таким же страшным врачом — он тоже щелкает кнопками на приборах, тоже что-то пишет в карточке, слушает Аки блестящим стетоскопом и заставляет задрать больничную рубаху, отклеивая бинтовую заплатку от бледной кожи. Сам шрам такой маленький — всего пара швов, только вокруг расплылся фиолетовый синяк — но кажется, что через пару дней и незаметно совсем будет. Так сейчас и не скажешь, что отсюда вытекло два литра крови. Пуля прошла аккурат между органами. “В рубашке родился” — сказал тогда врач, — “повезло, что вы его вовремя нашли”. Повезло, что Аки позвонил, повезло, что доверился, не смотря на то, какой Кенши придурок. Врач заклеивает пластырь обратно, легонько надавливая вокруг — под морщение Аки. — Отдыхай, если всё будет хорошо, завтра пойдёшь домой. — А пиццу ему можно? — вклинивается в разговор Кенши. — Вы вместе живёте? — вкрадчиво спрашивает врач. — Да, — кивает Кенши. — У меня. Я, между прочим, уважаемый детектив, так что всё будет хорошо. Врач смеривает их обоих тяжёлым взглядом. — А взрослые дома есть? — Да, — комментирует медсестра. — Мама и папа. Олимпийские тренера по лакроссу. — Бывшие, — поправляет Аки. — Понятно, — говорит врач. — Нет, пиццу нельзя. Лучше что-нибудь попроще — овсянку например или куриный супчик. И постарайтесь не угробить его, а то обидно будет, что столько времени вытаскивали из него пулю.

*

Кенши честно берёт на работе неделю отпуска, на что получает целую кучу удивлённых взглядов и уточняющих вопросов — всё ли с ним в порядке. Конечно с ним всё в порядке — просто пора отложить работу и заняться более важными вещами. Медсестра всё-таки выгнала его из больницы, сославшись на то, что он мешает Аки отсыпаться, крайне убедительно заявив, что если кто-то из злодеев посмеет ворваться в палату, пока Кенши не будет — она лично посворачивает им всем шеи. Так что Кенши всю ночь прибирался в квартире под удивлённым взглядом Майора Мура. Кот даже несколько раз ходил к двери и скрёб её, явно намекая, не пора ли Кенши валить на работу. — Я в отпуске, демон. Смирись. И у нас будут гости. Конечно, Майор Мур наверняка и не против гостей — ему Аки явно понравился больше, чем Кенши. Уборка занимает почти всю ночь на самом деле только потому, что он постоянно прерывается на рефлексию, а от нервозности никак не может сконцентрироваться на чём-то одном, постоянно не донося мусор до мусорки, путаясь в шкафах и чуть не свернув себе шею, запнувшись об робот-пылесос. На самом деле Кенши ненавидит прибираться, и готовил последний раз чуть ли не в полицейской академии, но сейчас мобилизует все свои недознания и скрытые способности для того, чтобы сделать всё идеально. Интересно, как это будет? Получится ли у него поухаживать за Аки или, самое главное, — просто не мешать и быть рядом на всякий случай? Получится ли у него принять нового Аки и не сравнивать его с тем, каким он был когда-то? Получится ли у Аки принять нового Кенши — с выросшими тараканами и выросшей ненормальной привязанностью к образу из прошлого, который тот говорит, что готов отпустить. А готов ли? Спокойно: пока что всё, что нужно — дать Аки восстановиться, не приставать к нему, ни о чём не распрашивать и не доставать лишний раз. Проще простого. = — Ты не вспомнил, кто стрелял? — спрашивает Кенши, стоит машине тронуться от госпиталя. Аки закатывает глаза. — Я уже описал всё, что помню, детективу, который занимается моим делом. И это, кстати, не ты. Да, это Горо из пятого участка — въедчивый и раздражающий тип, но мастер своего дела. Вот только будет ли он браться за это дело? Скорее просто закинет вниз стопки подобных дел, коих в их в городе просто немеряно — давно пора провести общее разоружение населения. Так что и тут виновного не найдут — потому что даже искать не будут. Хотя в общем-то и так понятно, кто тут самый главный негодяй. Кобаяши — запретная тема, им совсем не стоит его обсуждать сейчас. Только восстановление после ранения и операции, только отдых. Кенши проглатывает сомнения и вопросы — и говорить снова становится не о чем. Если не спрашивать про Кобаяши, можно спросить, чем Аки занимается? Кем работает? Где живёт? Что делал последние двадцать лет? Как ему в тюрьме сиделось? Не, это точно совершенно неуместно. О чём вообще люди разговаривают? Последние много лет Кенши только и занимается, что работой, и говорил только о работе. Ещё с Мадам Таро иногда обсуждал Аки, но это опять же не то, что стоит обсуждать сейчас. Так они и едут в тишине — слышно только шуршание шин по асфальту, да иногда тиканье поворотников или писк светофоров. Но в общем-то, даже если ничего не обсуждать, Кенши уже просто рад, что Аки рядом, пошёл навстречу, и, по крайней мере, ближайшую неделю с ним точно ничего не случится. А там уж потихоньку можно будет притираться друг к другу, узнавать друг друга заново — обычно ведь так бывает. Вон, Кенши даже использовал старый, избитый, и всегда работающий приём из сёдзе. Вдвоём под одной крышей — всегда помогает решать разногласия и узнавать друг друга получше. Беспроигрышный вариант. Что может пойти не так? = Физиология может попытаться всё запороть. Почему-то до этого Кенши чисто и невинно ни о чём таком не помышлял, но когда входная дверь отрезает их от внешнего мира, почему-то очень хочется обнять Аки, прижать его к себе и больше не отпускать. Сумасшествием накрывает мгновенно. — Так куда мне? — Аки оборачивается вполоборота, напряжённо смотрит, чувствуя себя не в своей тарелке. И Кенши своим видом, судя по всему, это напряжение только подогревает. — Вон та комната твоя. Аки толкает дверь, оглядываясь по сторонам. Полутороспальная кровать, комод и окно. Он с подозрением оглядывается назад. — У тебя есть специальная гостевая комната? — Вроде того. Как-то так повелось, что с тех пор, как Кенши съехал от родителей, он тратил кучу денег, снимая квартиру с лишней комнатой — на тот случай, когда Аки вернётся. А то, что это произойдёт, раньше вообще не ставилось под сомнение, просто со временем он успел подзабыть, зачем ему пустая комната — снимал чисто по привычке, да иногда там спал Майор Мур, если не был занят распространением лучей ненависти, для чего приходилось сидеть в одной комнате с Кенши. — Здесь мило, — Аки сконфуженно присаживается на краешек кровати. — Можешь переодеться и отдохнуть. Я оставил тебе тут одежду. — Спасибо. Аки смотрит пристально, и вопросы с утроенной скоростью снова начинают крутиться в голове. Желание потискаться тоже тут как тут. — Я буду в другой комнате, как отдохнёшь зови, подогрею тебе еду. — Угу. Кенши выходит из комнаты, прикрывая дверь и чуть не прищемив кота, который идёт проверить, что там происходит в его личной комнате. — О, привет, Майор Мур. Круто ему. Наверняка сейчас завалится спать на коленях Аки. А вот Кенши, может, тоже бы этого хотел.

*

Он снова двое суток толком не спал — но сна ни в одном глазу. За стенкой лежит Аки, и Кенши просто не может позволить себе расслабиться — сидит и ждёт, когда тот его позовёт. На всякий случай даже два раза греет суп — но Аки кушать так и не собирается. Кенши несколько раз ловит сам себя на том, что как сталкер стоит за дверью и прислушивается. На кой черт он её закрыл, когда выходил — так бы хоть посмотреть можно было, живой там Аки или нет, и что вообще происходит. Кенши наматывает ещё с пятьдесят кругов по квартире, и всё-таки собирается с духом. Ничего странного же не будет, если он принесёт Аки в комнату куриного супчика — больным нужно хорошо питаться, а он этот суп пол ночи готовил. Он греет суп в третий раз, делает глубокий вдох и тихонько стучится в дверь. Тишина. Ладно, просто зайдёт — что такого-то? Аккуратно приоткрывает дверь, натыкаясь на полный ненависти взгляд. — Я тебе насыпал корма, не пялься так на меня, — шепчет он коту. Майор Мур зловеще сужает глаза и выпутывается из обнимашек Аки, спрыгивая на пол, вальяжно удаляется на кухню: Кенши от греха подальше отодвигается, пропуская его. В комнате уютный полумрак — на улице ещё ранний вечер, но наполовину задёрнутые шторы и хмурое сентябрьское небо создают весьма сонную атмосферу. И Аки спит — на боку, весь закутан в одеяло, только то место между рук, где спал кот, раскрыто. Кенши тихонько проходит в комнату, ставя на комод тарелку с супом, и подходит к кровати, аккуратно приподнимая одеяло, укрывает Аки полностью. Тот брови хмурит так, что между них складываются две глубокие морщинки, что-то недовольно бурчит во сне и так и спит дальше со сведёнными бровями. Просто невозможно удержаться от того, чтобы легонько не ткнуть в эти морщинки пальцем, разглаживая их: Аки совсем не идёт такое напряжённое лицо. Но это не помогает. Эх, Аки, как давно ты стал таким? О чём же ты думаешь во сне? Что тебе снится, что даже сейчас ты не можешь расслабиться? Раньше тебе снились радужные замки и единороги, снилась рыбалка или вкусный обед — часто просыпался, уделав подушку слюнями. Они даже как-то подрались из-за того, что он умудрился обслюнявить подушку Кенши, когда они спали вместе. А в детстве они часто спали вместе — наверное поэтому последние двадцать лет, Кенши видел Аки преимущественно засыпая: подскакивал на кровати, отодвигаясь от присаживающегося на край кровати призрака, который раз за разом, ночь за ночью обвинял Кенши в том, что тот бросил его: оттолкнул тогда и не помог. Кенши полнейшая скотина. Но он был ребёнком — запутанным странными чувствами к другу, испуганный и сбитый с толку. Вот только его испуг ничего не стоил по сравнению с тем, что в это время переживал Аки, так что никакая отсылка к возрасту не нивелирует то, что он не был рядом тогда, когда был нужен. Замкнулся, заклинился на себе, думал только о себе, смотрел на Аки и не видел его, не видел его проблем и его боли. “Тебе нужно просто прислушаться — и тогда ты услышишь” — но сколько ни прислушивайся, если не задавать правильные вопросы — можно никогда не услышать правды. “Приглядеться — и тогда ты увидишь” — это больше похоже на правду, но что можно увидеть сейчас, когда Аки просто спит? То, что он повзрослевший, смертельно уставший и напряжённый даже во сне. Может когда-то давно, если бы Кенши пригляделся — он бы увидел то, что гложет друга. Вот только совет этот ему тогда ещё не дали. Могло бы что-то пойти по-другому? Что, если бы Аки рассказал о своих проблемах? Что, если бы Кенши увидел их сам? Его семья могла забрать Аки к себе — нужно было только попросить. Но никто этого не сделал и всё сложилось так, как сложилось. А теперь уже что прошлое ворошить — надо думать о настоящем. Но как? Новый Аки — закрытая книга, как ни приглядывайся, без прямого разговора никогда не угадать, что у него внутри. — Чего? — хрипит тот со сна. Права была медсестра — Кенши определённо мешает ему отсыпаться. Он кивает на комод с тарелкой супа. — Принёс тебе поесть. — Давай. Аки копошится, выпутываясь из-под одеяла, и Кенши помогает ему привстать, облокотиться на стену, берёт тарелку. — Он остыл, сейчас подогрею. Он выходит и греет суп в четвёртый раз, принося обратно. Аки жадно набрасывается на еду под аккомпанемент бурчащего желудка. — Пересолёно, — комментирует. — Но вкусно. Обожаешь готовить, значит? Говорят, честность можно получить только в обмен на честность. — Первый раз готовил. Обычно питаюсь сэндвичами. Аки ухмыляется: — Желудок испортишь. — Его уже ничего не спасёт, — тоже честность. И встречный вопрос: — а ты что любишь из еды? Хмурится, переваривая вопрос, но видимо решает, что тот достаточно безобидный. — Запечёный лосось в духовке. Мелочь, но от этой мелочи становится на душе так радостно, словно прям всё, чего в жизни Кенши не хватало — это знания о том, что Аки любит лосось. Этого так мало и так много в текущей ситуации. — Приготовлю тебе, когда поправишься, — обещает. Аки косится своим с-чего-ты-взял-что-я-тут-надолго взглядом, но почему-то отвечает: — Хорошо. Маленькое обещание, которое даже неизвестно, выполнят ли они, — но это как тонкая нить, которую они протягивают друг к другу, которая связывает их по новой. Потяни резко — и она тут же лопнет. Но если потихоньку добавлять сюда ещё ниточек, то, может быть, через какое-то время они станут канатом, за который Кенши сможет потянуть и вытянуть Аки к себе, в своё настоящее. А Аки точно надо вытаскивать, потому что те, кому не нужна помощь, не звонят посреди ночи с дыркой в животе людям из прошлого. — Спасибо, — Аки протягивает пустую тарелку. — Устал. — Отдыхай, — говорит Кенши, но так и сидит в ногах кровати, с тарелкой в руках. Пора, наверное, уходить: заглядывающий в окна бледно-бардовый закат как-бы намекает на то, что день подходит к концу, и пора его заканчивать. Аки сползает пониже, укладываясь, и отодвигается к стенке, отворачиваясь и утыкаясь в неё носом. Говорит прям в эту стенку, глухо, почти неслышно: — Оставайся. Кенши отставляет тарелку на пол и осторожно прикладывается рядышком — в отдалении. Так, чтобы не мешать Аки, не вторгаться в его личное пространство, но в то же время быть рядом. Он почти наполовину свешивается с кровати, а между ними ещё сантиметров тридцать и толстое одеяло, но даже так, даже через всё это, он словно чувствует размеренное биение сердца Аки, чувствует его тепло — оно накрывает коконом, укутывает мягко, убаюкивает. — Спасибо, что ты здесь, — говорит Кенши, а может не говорит, а просто думает. Разве ж уж тут поймёшь, когда тело и мозг мгновенно расслабляются, отправляя его в неимоверно уютную дрёму. Отдалённо мелькает мысль, что ему уже давным-давно не было так спокойно и уютно. И он снова, как давным-давно в детстве, просто и по-настоящему, счастлив.