Право рождения

— Илюша? Илюш?       Кажется, Светка попыталась дотронуться до него, чтобы выманить из переживания. Кажется, он стоял вот так с листком у костра слишком долго, а потом сделал отрицающее движение головой, выпустил заключение и устремился прочь, чуть не продрав антимоскитный полог. Запутался в нём, услышал за спиной возгласы, мельком заметил, что бумага горит на поленьях синим пламенем. Он не хотел отправить её в огонь, так вышло. Но порыв удрать был сильнее. Ну что там стоять, что слушать? Что они скажут? Что он ответит им? И если уж начал бег, ни к чему останавливаться.       Илья со всех ног улепётывал прочь от лагеря, сшибая курткой мириады телец гнуса, отплевываясь от попавших на язык и в ноздри кровососов. Они ему были нипочём, а вот то, что сделала... вернее, не сделала Карга просто добило. Спорые ноги несли в чащу, подальше от людских душ, и Илья уже понимал, что это правильно. Воздух вокруг звенел не только гнусом, но и губительной ионизацией чернобога — спонтанным излучением смерти. В ноздрях клубился запах металла и горечи. Чёрный шаман пребывал в ярости, угрожавшей всему живому вблизи. Он стремился поскорее уединиться, чтобы уложить новость в голове. Обида, как густой уксус, сдирала накипь с души, обнажая ржавые пятна. Илья не понимал и пока задвинул на задний план желание понять к добру это случилось или нет — сейчас он остро нуждался в успокоении. Обозлённый и гневный Илья Айвазов становился смертельно опасным — это открылось с малых лет, ещё в детдоме.       Безустальным трейлом Айвазов пересёк не один километр таёжной чащобы прежде чем уткнуться лбом в лиственичный ствол и замереть. Закрыть глаза и постараться усмирить клубившийся внутри вихрь смертоносного излучения. Ничего страшного ведь с ним не сделали. Даже наоборот — Каргина открыла тайну. Быть может, главную тайну своей жизни. «Но, раздери старую перечницу миллиард келе, какого хера так поздно?! Почему хотя бы не год назад?»       За десятилетия работы с научными изданиями и документами Илья обзавёлся полезной привычкой всегда первым делом обращать внимание на свежесть данных. Он явственно помнил дату экспертизы на сгоревшем документе. Прошлый год, июль! «Инка тогда попросила у меня образцы слюны для генматериала по эрскому этносу. А отвозила образцы Ярослава. Тут всё ясно. Но она узнала в прошлом июле, а меня удосужилась уведомить лишь сейчас. С каких херов?»       Илья оставил в покое дерево, утёр лоб от прилипшей коры и задумался. А кто ему, собственно, Ярослава? Этого он не успел посмотреть, прежде, чем его накрыло, или в документе не значилось. Эрси Ярэ точно быть не могла, ибо шорка. Значит, родня по отцу? Ярослава Ростисла... — Куль-Отыр дери. — Илья исторг рычание, догадываясь. — Старая ворона!       Сильный маленький кулак прилетел в голубоватые камни, устланные хвоей, те брызнули осколками. Потом ещё и ещё, не обращая, внимания на то, что каждый влетевший в камень удар сопровождался дикой болью в скреплённой скобой ключице. Это даже распаляло желание месить безостановочно. Ярость чернобога искала выход. Он лупил по обогащённым адамантом булыжникам как иные колотят палками разрядки ради морские волны. — Куль-Отыр тебя дери, сраная ворона!       Как тёмная сила Ильи представляла опасность, его пустые проклятья не могли навредить никому, кроме него самого. И потому Айвазов уничтожал издавна мёртвые камни. Потом устал, растянулся на них ничком, спрятав пылающее негодованием лицо в опад. Запах прелой хвои и земли, знакомый и приятный носу, приводил в чувство. — Ярослава Ростиславовна, значит. — Айвазов перевернулся на спину и уставился на розовое небо в просвете склонённых над ним лиственичных крон. Выпитое у костра било пульсом в виски, качало сознание то влево, то вправо. «Должно быть, так и мотылялся на ветвях сосен в своём берестяном гробу чёрный шаман Харыысхан, — подумалось Илье, — пока не получил следующее воплощение в моем теле. Мстислав Богуславович. Всеслав Ростиславович. И тётя Ярэ, тоже, стерва, Ростиславовна».       Осознание собственной недалёкости больно щёлкнуло по самолюбию. Айвазов чувствовал себя дураком, набитым хренову тучу лет назад. Мог бы и сам догадаться. И отец ведь разок обмолвился об этом в перепалке с бабкой Умси! Илья помнил как сейчас: он, маленький, жмётся к отцовской ноге, перепуганный и измазанный горячей золой, в которую его отправила подзатыльником бабка Умси. Тёплая ладонь Всеслава дрожит на его ноющей макушке, а сам профессор Бабогуров жестоко спорит с качурской шаманкой. У Умси глаза, как у кошки — зрачки то сужаются, то расширяются, зубы чёрные от табака, и она шипит на отца: — Я перестану учить Ыляку уму-разуму, когда ты заберёшь его отсюда! Не раньше и не позже! Он здесь лишний, Карим! И ты тоже лишний, чужой, пришлый! Забирай его и улетай! — Умси, мы одна семья, — пытается убедить бабку отец. — Сама знаешь, я не собираюсь жить, как его дед — на две, у меня есть только вы: ты, Ачи и сын! У тебя будет наследница, дай нам время! Клянусь кровью и честью ворона, твоя внучка Эляку ещё побежит по этой земле, как бегают шаманские наследницы с даром крыльев в Хаасе, в Карасукске! Сама увидишь!       Илья помнил, что это заявление успокоило бабку, и она, больше ничего не сказав, понуро кивнула и смоталась из чума. Отец не смог выполнить обещание. Малюта Яхонтов убил их с матерью спустя какой-то год.       Но сейчас не это было важно. Ростислав Велиславович, дед, по тем словам отца, вполне себе мог жить на две семьи.       Шаманская наследница с даром крыльев. «Бабушка, повяжи пояс!» — прозвенел голосок Влады в голове. И эта сучка всё знала. И Сашка, наверняка, тоже!       Ведьмы неисправимы и патологично солидарны. Вечные соумышленницы. Илья прислушался к себе и понял, что он готов к разговору прямо сейчас. Пальцы потянулись в карман штормовки, чтобы выудить мобильный. Номер нашёлся почти сразу — всего пару дней назад перед отъездом они созванивались с Ярославой и обсуждали детали экспедиции. Илья по привычке спрашивал у Карги совета, но не знал, что его консультирует родная тётка, мать её! Мать их всех! — Айвазов, айна тебя возьмы, два часа спать осталос! — сонно прокаркали в трубку. Голос перемежался хлюпающим кашлем — прожжённая табакерка вечно расставалась с излишками мокроты поутру. Илья услышал смачный плевок и щёлканье зажигалки. — Когда ты узнала об этом? — отчеканил без обиняков он и услышал затяжной вдох в трубку. Ярослава помолчала, явно собираясь с мыслями, и сказала: — Нэважно. — Что значит «неважно»?! — прорвало Илью. — Неважно что? Наше родство? Неважно, что ты единокровная сестра отца? Зачем тогда призналась? Так бы и молчала до гробовой доски! — Так и чуяла, что ты это устроишь, — прозвучало усталое. — Думаэшь, лэгко было потэрять брата? Малюта сдэлал это в назиданиэ нам, вэдуньям, и нэ скупился на показы. Мы всэ знали, что можэт ждать нас и наших дочэрэй. И притом, Ыляку, я от тэбя нэ отвэрнулась. Развэ я запрэтила тэбэ общаться с Инэссой? Развэ хоть когда отказывала в помощи или поддэржке? — Нэт, — ответил невпопад Илья, присмирев. — Но зачем ты молчала? — Ты сам сказал, что тэбэ нэ нужны защитники, — напомнила Ярэ их первую экспедицию. Да, ведь спесивый, полный гормонов Илья тогда именно так ей и заявлял. — И я рэшила — на нэт и суда нэт. — Но я... Не родню имел в виду. — Илья помассировал веки. — Мне очень были нужны родные. Ярослава Ростиславовна, я рос неполным сиротой, и от меня постоянно отказывались все, кому не лень. Просто, из-за сути. Тебе ли не знать. — А я им ровня? — последовал резонный вопрос. Илья покатал голову по камням, отрицая. — Ыляку, эсли б ты лучшэ умэл изъясняться ртом, у тэбя было бы намного мэнше проблэм по жизни, — добила его Ярослава. — Ты отпугиваэш, с этим можно мириться. Но твоя скрытность путаэт всэх вокруг. Вы нэчитаэмы, пора бы это понять. А мнэ, как шаманкэ Шорской Гории, нэт рэзона добавлять сэбэ забот, о которых мэня нэ просят.       От глубокого вздоха в средостении стало легче. От разговора понятнее. Илья в очередной раз пожалел о том, что погорячился. Мудрая ворона была права — она и так делала для своего ученика слишком много. И статус тётки по факту ничего бы не поменял в их отношениях. Они с Инной были неразлучными друзьями. Карга поддерживала по жизни, чем могла, и иной раз Илья недоумевал, откуда у неё берётся на него столько терпения. Вот, значит, откуда. — Я, наверное, выгляжу совершенно не таким, какой я есть, — предположил он. — Отличный прэдрассвэтный вывод, — похвалила его Ярослава. — Ладно. Прости, что разбудил. — Мэня что, зачэм ты своих дэвчонок напугал? Малэнькая нэ спит, ждёт отца, пока тот дурью маэтся. Да и Свэтка с Табыргы сидят боятся. Ыляку, прэждэ чэм злиться, о других думать нэ пробовал? — Надо бы. — Илья пристыженно потёр голову и зацепился взглядом за блеснувшее на грязном пальце адамантовое кольцо. К нему почти уже удалось привыкнуть, оно не мешало и не тёрло, но вспоминать о нём стоило бы почаще. — Знаэшь, зачэм миру чорный шаман? — спросила в лоб Карга. — Чтобы водить в посмертие тех, чьё время... — Чтобы дать эму защиту, — прервала его Каргина. — Это ты должэн защищать нас, а нэ мы тэбя. За этим ты рождаэшься на свэт. Я тэбэ открылась, так как рэшила, что ты осознал эту простую истину. Послэ твоэй битвы за Качурку. Что ты стал на крыло, и тэбэ впору довэрить защиту нашэй сэмьи. А ты за староэ! Ыляку, пора бы ужэ осознать. Спокойной тэбэ ночи. — И не дожидаясь ответного прощания, Ярослава Ростиславовна отрубила связь.       Уж что-что, а призвать к порядку она умела. Умная, старая птица. Илья больше не злился, сожалея о своей несдержанности. Он поднялся на ноги и отправился назад к Мынто. Добрёл до встреченной ранее лиственницы и обомлел от содеянного: с бедного дерева осыпались все до единой иголки и пожухли медным окружьем у стоп чернобога. Илья тронул ствол накануне полного сил дерева, уже зная, что оно мертво внутри — погибло от его злобы. И твёрдо пообещал себе больше так не яриться.       Костёр уже догорал, когда Илья вернулся в лагерь. У огня остались сидеть Инна и Миша — обнявшись, они смотрели на тлеющие угли. Айвазов осторожно приблизился, откинул полог и подсел к колдунам. Генрих боязливо улыбнулась ему и доложила: — Светка пошла Буську укладывать. Ты как? — Нормально, — уверил Илья, подцепил свою потёртую кружку, стоявшую на земле, и допил остатки тёткиного подарка. — Не ожидал, что такая мелочь может так сильно дать по шарам. — Ты про вискарь? — подначила Инна. — Про... Всё, — он сдержанно кивнул. Миша тоже кивнул в ответ.       Колдуны замолчали, вслушиваясь в шорох и скрежет догорающих полешек. — Я принёс дров, — признался тогда Айвазов. — Много дров.       Инна поправила большие роговые очки на упрямом носу и решительно заявила: — А я всегда чувствовала, что ты — мой брат. Правда, не смейся. Мы ж с тобой всю жизнь не разлей вода, верно? У меня мережка не работает, но это идёт от души. — Вещее сердце, да? — смутился Илья. — Я тоже всегда знал, что тебе можно довериться. — И протянул ей руку. — Самое чуткое, если верить нашей Светке. — Инна крепко сцепила их пальцы, совсем как в юности. — Что бы она тебе ни сказала, — Генрих, конечно, имела в виду мать, — мы за тебя горой, и ты это знаешь. — Да нет, ребят, — Илья насладился теплом, поднявшимся в его сердце от таких добрых слов, — это я за вас горой. А тёте Ясе мы вырежем отличную скамейку. И назовём её Ясин Пень.       Все рассмеялись, вспоминая историю, как в первой экспедиции Каргина велела Илье сделать ей скамейку для костра, а он воспринял это в штыки и притащил профессорше натуральный гнилой пень из леса. Выкорчевал и доставил. В том заезде было много смешного, пока не началась полнейшая жесть. Хорошо, что всё это кончилось! Илья чуть посидел с сестрой и пошёл спать. В его гламурном чуме было тепло и темно, белела раскрытая на середине книжка сказок и мирно посапывали спящие. Из-под розовых шкур торчали четыре пятки: две большие и две маленькие. Илья тихонько укрыл их и улёгся под бочок.