Право рождения

      Проснулся Тимофей Берзарин слегка дурной опосля вчерашнего от щебетания ранних пичужек. Аккуратно снял Светину руку со своего плеча и, погладив, опустил на подушку рядом с её румяным, веснушчатым личиком. Любимая задрожала ресницами, но так их и не открыла. «Утомилась скакать козою, Иронделька», — посмеялся Тим, вспоминая, как вчера ловил переевшую боллзов Свету по всему лагерю, а та с задорным блеянием удирала на скалы, подпрыгивала и норовила бодаться. Потом только далась ему в руки — голенькая и горячая — и была строго наказана миллионом поцелуев куда придётся.       Борзой расстегнул их спаренные спальники, подоткнул под невесту, чтобы не простыла, подхватил Подпись и выбрался из палатки. Качурское утро встретило его прохладой и свежестью, день вновь обещал быть безоблачным. Но обещания обещаниями, а использовать ранние часы для разминки Борзой посчитал прекрасным решением. Вчера в ночи ему пришло сообщение от Мразя о новом задании. Очередные любители наводить порчи выдали себя Шабашу. Дело выходило простецкое, если бы не одно но: ехать предстояло на другой конец света, аж за Мирный океан. Борзой любил и ненавидел свою работу. И после ночи нежной взаимности с наречённой горечь отъезда возрастала в разы. «Как нам с нею жить? — думал Борзой, пока умывался из подвешенного на столбе ведёрка. — Поженимся, придётся поступиться частью заказов. Иначе зачем Ирондельке такой супруг-шатун. А детишки пойдут, тогда как? Охти Господи! Прощай, холостяцкая твоя доля, граф!»       Не найдя полотенца, Борзой обтёрся рукой и стряхнул студёные капли в курчавые, будто изморозью покрытые мхи. Направился к скалам через ельник, надеясь, что очутится там одинёшенек и сможет без стеснения вдоволь намахаться косой. Каждодневные тренировки по наказу тёть Саши исполнялись Борзым без пропусков. Дождь ли, снег, дурной настрой — Тим шёл тренироваться в те дни, когда не бился с врагами. Лишь в редких случаях ему приходилось бездействовать — когда лежал, сдавленный оползнем или раненный эрскими резвыми стрелами. Тим посжимал кисть левой руки, покрутил ею. Рана плеча почти не болела, изредка только напоминала о себе гадкой тяжестью и ломотой, но Матко, как и Илье, пообещал Борзому девизом его же рода: «То миние».       Стоило вспомнить об эрских стрелах, как чуткое ухо чернобога уловило в отдалении столь знакомый свист металлического оперения и гулкий стук входящего в древесину острия. Борзой притих, замерев, подобно псу в стойке. Звук повторился и заставил Тима заулыбаться. «Ого, да я не один в такую рань поднялся!» — обрадованно подумал он и, таясь за деревьями, отправился на звук. Забрал крюк, чтобы приблизиться к стрелку с подветренной стороны, расставляя ноги так, чтобы не хрустеть ветками, и вскоре на куцей полянке у небольшого болотца увидел его. Того, второго.       Обнаженный по пояс Илья сосредоточенно целился в ствол завалившейся старой пихты. Некрупные, но сильные мускулы вздыбились на его плечах и лопатках, и на них покоилось невысокое то ли ночное, то ли уже утреннее солнце. Широкая спина мерно подымалась и спадала вдохами, потом замерла, ловкие пальцы спустили тетиву. Злая оса-стрела с жужжанием всадила жало в сухое дерево аккурат рядом с товаркой. Илья склонил голову, оценивая выстрел, поводил бровями, оставшись чем-то недоволен, вздохнул и примерил к луку новую стрелу. Оттянул тетиву другой рукой, развернув к Борзому изрезанную шрамами грудь, так, что Тим разглядел, как зазолотились на солнечном луче волоски под мышками, явил полную сосредоточенность во взгляде и облике, а после отправил стрелу по мишени. Обтёр от пота коричневый сосок, подвигал ключицей, встряхнул руку. Поморщился. «И тебя ещё раны тревожат, родимый», — пожалел Илью Тим, завороженно любуясь разминкой старшего чернобога и втихаря радуясь тому, как искусно сумел скрыть себя от столь опытного охотника. — Никак не могу достичь прежней силы в руке, — внезапно негромко произнес Илья, словно бы в никуда, но Тим смекнул, что это адресовано ему. — Надеюсь, когда тебе понадоблюсь, успею привести себя в порядок.       Борзой засопел от неловкости и поспешил явиться пред вороные очи старшего, затрещав ивняком и вымочив ноги по колено в росе. — И ты решил поразмяться? — Угу, — мотнул Тим искромсанными волосами, пряча так некстати разлившийся по щекам румянец. — Я регулярно, это самое. — Места много, прошу, ни в чём себе не отказывай, — дозволительно махнул на поляну за собой Илья. — Только под стрелы не суйся. Я скажу тебе, когда решу увеличить расстояние. — Добро, брат-колдун.       Отчего-то стало ещё совестнее. Илья же приладил очередную стрелу к луку и, как ни в чём ни бывало, направил в цель. Тим раскрыл обоюдоострую Подпись, застыл, прикидывая, как бы не помешать Илье стрелять, или наоборот, заставить отвлечься на его работу с оружием. «Я ведь умею красиво махать косой, — зачем-то подумалось Борзому. — Он выглядит сконцентрированным на стрельбе, но разве не заметит и не оценит моего мастерства?» — Я тебе... Точно не помешаю? — Ничуть. — Прищур, склонённая набок голова, фирменная эрская полуулыбка. И ни взгляда в его сторону. — А... Славно. Ну, я начну.       Обычно Борзой тоже раздевался по пояс, но теперь стушевался. Один на один с Ильёй обнажаться показалось стыдным, хотя тот был полугол. Да и два дня назад заползший к Айвазову в чум Тим недолго раздумывал, сбрасывать ему одёжу или нет. А тут... «К псам всё это! Чего стыдиться? Все свои!» — Кофта термобелья полетела на ближний сучок. Ветерок приятно обдул светлую шерсть на груди и бычьи плечи Борзого. Коса замахнулась и засвистела, запела, привычно гуляя с руки на руку.       Борзой приноровился и вскоре перестал испытывать стеснение от общества Ильи, отдавшись танцу с верной подругой, похожему в чём-то на молитву или камлание. Работая Подписью, Борзой становился другим, и об этом ему не раз говорила тётя Саша. В жизни скромный, мягкий и деликатный, в бою Тим становился точным, жёстким, агрессивным. В этом ему помогали видеоигры, часть из которых он сам и отрисовывал. Бои для него были игрой, а враги — мишенями, подобно этой вот поваленной пихте для Айвазова. В жарких схватках Борзой не давал слабины, не выказывал жалости к злодеям, не пасовал перед их устрашениями. А видывать ему доводилось всякого и помногу. Коса гуляла вхолостую по таёжному воздуху, пропитанному влагой, собирала лезвием мельчайшие капли росы и сбрасывала их уже отяжелевшими оземь. Тим разогревался и постепенно убыстрял темп тренировки. Сперва стоя неподвижно, он затем начал перемещаться, когда достаточно размял колени. После принялся припадать и подскакивать, и в конце концов затанцевал сам, так, как проделывал это в молниеносных и сокрушительных атаках. Тим носился по поляне, играя с тонко отточенной Подписью легче, чем тигр с мотыльком, и наслаждаясь силой молодости, куражом умения. Он не раз и не два пронёсся, свистя косой, вблизи от Ильи, чётко оценивая расстояние до стрелка и пытаясь сбить его с толку, но и Айвазов оставался неустрашим. Будто бы не замечая разрушительную силу рядом, Илья выпускал стрелу за стрелой по мёртвому дереву, а когда выпустил все, достал второй колчан, отошёл на нужное расстояние и продолжил. Борзого начала брать досада, кураж почти выветрился, да и обычное время разминки подходило к концу, когда Илья, наконец, щёлкнул складным механизмом лука и обернулся на однобожника. Смерил придирчивым взглядом и бросил: — Если бы знал, что ты умеешь такое, сто раз бы подумал прежде, чем переходить тебе дорогу. — О! — Тим остановил вращение рукоятью и, запыхавшийся, закинул сложенную в одно движение Подпись на плечи. — Да это я так! Потешки.       Ему стало очень приятно слышать слова одобрения от второго. Ведь Илья же с того боя не видел Борзого в действии! — И тогда были потешки, скажешь? — Эрси едко прищурился, и в его мудрых глазах Тим углядел след обиды. — Тогда было всерьёз, — поспешил он умаслить чувства Ильи. — Ты отлично дрался, я же говорил тебе! Это всё отец. — Борзой спустил косу и загрёб пятернёй затылок. — Дул, чтобы я победил тебя. Нечестный был поединок, что и сказать! — Он дружелюбно развёл руками.       Илья, не переставая улыбаться, подошёл к пихте и принялся выдёргивать стрелы. Потом скосил глаз на Тима и заметил: — Вия здесь нет. — И что же? — вытянулся в лице Тим, чуя недоброе. — Думаю взять реванш, любезный граф. Ты достаточно поправил здоровье для этого? — О чём ты толкуешь, родимый? — Глядя на лукаво хмылящегося Айвазова, Тим оторопел. — Кровопролития желаешь? — Желаю проверить твою да свою прыть, не более, — рассмеялся Илья и превратился для Тима в озорного чёрта. — Секли ли тебя в детстве, Афоня-ойун? — Да как сказать, — Берзарин растерялся, — в этой жизни ни разу. Было даже, отец с нами вместе матушкин домашний арест отсидел за то, что мы и хулиганили втроём. Так Настасья Петровна нас на третий день сама за порог выгнала, або дом разносить начали. Да и Валерию Николаевичу работать надобно было итить, — сконфузился Тим. — А в той жизни, Афанасием, Фёдор Яковлевич не щадил за проступки. Бывало мы с Кузьмой Лазуриным мельничными лопастями в полях наиграемся да поломаем какие, а тятенька, всё видючи, потом вечерком: иди сюда, отпрыск дворянского рода, получи гостинцев! Потом весь зад горит, присесть возможности нет. У Кузьки тоже. Я, памятуя такое со мной обращение, Гришку не порол никогда, жалился... А что за интерес, Митюша? — И я в детдоме ремнём поротый, не привыкать. — Илья спустился к ивняку и выбрал два длинных и гибких прута, срезал оба, подал один Тиму. Свистнул своим на манер рапиры. — Крови много не будет, а вот живым себя почувствовать снова — неужто тебе не хочется, Афанасий? — Ха! — Тим просиял и вновь исполнился куража, перекинул прут из руки в руку. — Уж не вызов ли мне бросаешь, князь? — Он самый, пёсья твоя душа! Отделаю тебя за полом ключицы, будешь ходить полосатый! Или кишка тонка со мной скреститься и попортить себе шкурку, неуязвимый парень? — Илья надвигался на Тима, посвистывая розгой и воинственно блестя глазами. — За свою шкурку побойся, чёрт верёвочный! — оскалился Тим и ринулся на него в атаку.       Свист гибких прутьев, непохожих по обращению ни на лезвие косы, ни тем более на стрелы, а скорее на хлыст для помыкания лошадьми. Уклонение, отскок, блик костра в памяти, тот самый дьявольский, нахрапистый азарт в чернющих глазах и снова свист угрозы. Ребяческая радость и обжигающий удар по бочине — больно до выступивших слёз, но безвредно. Выворот, припадание, вой прута над головою, отскок, хохот, капля чужого пахучего пота на запястье, снова взмах и красная полоса поперек сильных, татуированных лопаток. Как метка мастерства. Как дружеский жест. Обжигающее ответное касание, остающееся ссадиной на неранимой до него плоти, знак того, что Тим — живой, настоящий, человечный. Уклонение, бегство, преследование через ельник на скалу и новая вздутая борозда, украсившая смуглую кожу. Одобрение солнечным бликом в двух прищуренных хитрых полосах. Разворот в порывистую атаку. Жжение в плече. Восторг и единство душ.       ...Термокофту пришлось вытерпеть точно так же, как в позапрошлом детстве портки. — Ох, парень! — простонал Илья, щупая вздутую лопатку. — Чую, надают нам наши бабы! — Он в раздражении отбросил измочаленный об Борзого прут в сторону. — Сам напросился! — Тим ощутил под пальцами выпирающую борозду на щеке и прикинул успеет ли она успокоиться к Светиному пробуждению. — Чем ты теперь недоволен, княже? — Я-то довольнее некуда, Афоня-ойун. На каком боку спать только не знаю.       Тим, слыша это, захохотал, сам ухватившись за бока, потом ойкнул и пуще захохотал. Илья осчастливил его аналогичным проявлением чувств. — Вот мы дураки! — И нэ говоритэ.       Оба чернобога разом прикрыли рты и заозирались. Старая чёрная ворона, насмешливо каркнув, сорвалась с пихты и улетела в ивняк, Илья запыхтел ей вослед. — Эй, это она сказала? — не понял Тим. — Почудилось, — процедил Илья, проводив птицу уж слишком пристальным взглядом. — Дошурфить сегодня думаю тут, а к вечеру соберём манатки и двинем к Мынто, в основной лагерь. Там вдоль русла дел, судя по разведданным, невпроворот. Ты как? Палыч будет рад увидеться. — Да мне в путь-дорогу пора, — виновато улыбнулся Борзой. Илья помрачнел и кивнул. — Долг зовёт? — Всё так, друг мой. — Ясно. — Он подобрал лук со стрелами и направился к лагерю. — И ты зови, если что. — Если что, позову.       Чернобоги больше ничего особенного не сказали друг другу. Вернулись каждый в свою берлогу, а спустя час мирную жизнь археологов сотряс скорбный девичий возглас: — Какой ужас! Зачем же вы?.. Тимочка! Илюшенька?!