Право рождения

Red_Sabbath: хола, амиго, у меня заказ. Нужен хороший эспектро для моих карналес. Есть что новое? R@monC@bron: на четверг планируем скачок, раньше не жди дельного, начальник. Red_Sabbath: дай знать, как появится товар. R@monC@bron: тебе первому, ты меня знаешь. Red_Sabbath: спасибо, амиго. Hasta La Muerte! R@monC@bron: La Muerte te encontrara.       Савва свернул беседу и кашлянул в кулак. Ответный лозунг Каброна вечно заставлял его покрываться мурашками. Но Рамон в делах был щепетилен и обязателен, тем и ценился. Четверг, так четверг. Кирюха Амосов просил ускориться, но ничего, хорошего добби можно и подождать. Савва прикинул, сколько запросить со скомороха, потом решил сделать это, когда Рамон объявит цену. Ваха в обнимку с Бусинкой спали после тренировки в спортцентре, и Савва воспользовался уединением, чтобы порулить бизнес. Если бы мать знала, чем он зарабатывает себе на игрушки, доразвеяла бы нахрен! Савва заулыбался и закинул руки за голову, вытягиваясь в дедовом кресле. Мать регулярно давала им с Вахтангом на карманные расходы, и Савва успел порядочно поднакопить. А на что — пока не придумал.       Сами собой мысли переместились в странные сны, которые терзали Савву с завидной частотой. Информация в них открывалась очень постепенно, но Яхонтов уже начал догадываться, что имеет дело с обрывками воспоминаний. Только вот собрать эти обрывки в единое целое никак не удавалось. Словно стоял блок на сознание. Эдакий не самый глухой забор вокруг стадиона со светомузыкой, но, увы, неприступный. Как ни пытайся. И самое неприятное, на что Савва натыкался разумом, пытаясь преодолеть преграду — тоска, отчаяние и опустошённость. Потом они мучали его дни напролёт, пока он не давал себе выхлоп в очередной хулиганской выходке. Близнецов наказывали, по сотому кругу объясняя, кто они, и как следует себя вести наследникам родов, и всё вставало на свои места. Но баловство с каждым разом помогало слабее. Детство кончалось, сила росла вместе с телом, а взрослый мир не приносил понимания. Савва ткнул любимую музыку и расслабился в кресле, отдавшись во власть дурного настроения. — Я ранен сам собой, чтоб знать, что я живу. Я тешу эту боль, она лишь наяву. Воткну иглу сильней. Привычное копьё пронзает ворох дней, но память не убьёт.       Всё, что было дорого Савве, но не принадлежало ему — память. Чужая память. О ком? Разве он знал? От слов песни отчаяние усиливалось десятикратно, но Савва не мог отказать себе в том, чтобы насладиться им и, быть может, понять — кто же он есть, и почему ему досталось это? — Друг любимый, зри, чем пришлось мне стать. Все, кого любил, исчезают навсегда. И мы б делили власть над царством нечистот, но ты не должен пасть, пусть боль тебя спасёт. «Стратокастеры, надо узнать у Валеры поподробнее, кто они были, и как летали, — неторопливо раздумывал Савва, жуя финик. — Кажется, там что-то случилось на соревах в молодость деда, и полёты выше восьмёрки запретили. А ведь на этой высоте погиб сам дед. — Он снова хмыкнул: — Как же, погиб. Развеян. Матерью, Валерой, Севой. Классно всем скопом пытаться задуть одного единственного колдуна! Насолить он успел прилично. Даже мамкиного чернобога сиротой умудрился оставить». — В короне из шипов, на троне изо лжи, держу обрывки снов и неспособен жить. И времени следы смахнут пыль бытия. И вот он, новый ты. И вот он, прежний я. ... Илья случайно услышал голос Саввы, негромко подпевающий песне, и аж остановился, забыв, куда шёл. Как-то не верилось, что надменный и самовлюблённый подросток может слушать и петь такое. Илья по-эрски подкрался к полуоткрытой двери в рабочий кабинет Малюты. Савва развалился там в блестящем дутом кресле, уставившись перед собой. Обычно осенённое высокомерной улыбкой миловидное лицо было сейчас непередаваемо мрачным и тяжёлым. Губы шептали слова, в пальцах левой руки застыл недоеденный финик. Казалось, что парень только что узнал о начале войны или чём-то подобном. За него стало страшно. Илья покашлял, чтобы привлечь внимание, и натолкнулся на ту же улыбку, что и всегда. Савва кинул сухофрукт за щеку и повёл бровями. — Взгрустнулось? — копируя его язвительную манеру, поинтересовался Илья. — А ты мстителен. — Его удостоили одобрительным кивком. — Так и надо, всё правильно. — Ты о чём?       Илья вошёл в кабинет и осмотрелся. Стены с облицовкой дорогого красного дерева, паласы и светильники в дахрийском стиле, плотные узорчатые шторы, кожаная обивка мебели — Илья бы не удивился, будь она человечьей. Гулкий кабинет принял его разверзтой западнёй. В юности Айвазов бывал тут всего пару раз и старался обходить стороной, став Сашиным мужем. Он помнил, как в этом самом кресле отдыхал старый Вий. В той же точно позе, по-хозяйски развалившись. И как обычно радушный взгляд его жутко потяжелел в тот день, когда он в приказном порядке попросил Илью разобраться с четвёркой мятежных скоморохов. — О том, что ты умеешь кусаться, как и я, пап. — Я стараюсь не кусать своих. — Илье опять стало неприятно и неуютно в его компании, будто бы это не он, а Савва был чернобогом. — Своих? И кто для тебя свои? Нас с Вахой ты тоже своими считаешь, прости за прямоту? — Да, я готов заменить вам... — Мы не нуждаемся в заменителях.       Отрезано без всякой жалости. Выражение пристальных карих глаз совсем не детское, звериное. Хотелось взять лук и пустить стрелу в глазницу, чтобы только на него не смотрели так. Как в детдоме... — Борзого ты тоже считаешь за своего? — Разумеется. — Илья заставил себя не сжать кулаки, потому что имя Тимура для него было свято, и его явственно готовились попрать. — Он убил твоего сына, — скользнула по губам гадкая улыбка, — и ты простил ему это?       Илья не удостоил его большим ответом, чем простое и твёрдое «да». Савва рассмеялся, странно, делано, прижимая пальцы к переносице. На миг показалось, что он готов расплакаться. Но всего на миг. — Какие вы все милые! Я гляжу, иметь наследников ни для кого из вас не является особой ценностью. Так, расходный материал! — Я любил своего сына, — охолонил его Илья. — Так вышло.       Савва вновь помрачнел и очень внимательно посмотрел на Айвазова из-под ладони, словно сам наводил на него прицел. — Сочувствую. — Спасибо. — Ты нравишься Вахтангу, пап. — И опять благодушие. Он играл выражениями лица, как отлично подобранными масками. — Бусинке тоже. — А тебе? — Илья решил сыграть ва-банк, но не дождался откровения. Истинный внук своего деда лишь неопределённо повёл плечами и отвернулся к экрану телефона. — Если я скажу тебе «да» или «нет», что от этого изменится? Любое слово можно купить. Любое молчание тоже. Будем считать, что меня купили, пап. Как и тебя купили. — Что ты имеешь в виду? — Илья подошёл и уселся напротив. Савва глянул на него исподлобья, всем видом показывая, насколько Айвазов непонятлив. — Матери хорошо с тобой. И... Она беременна. Бусинка, Ваха тоже сдались. Разве тебе этого недостаточно? Я в меньшинстве, что бы я там ни считал. И потому, давай так, «ты-мне-нравишься».       Он блеснул зубами, и Илье стало ещё гаже. Хотелось немедленно уйти и заниматься другими детьми. Но он был не из тех, кто пасует перед трудным. — Странно слышать от парня, засунувшего вибратор своей матери в мой свадебный торт, — выдавил из себя встречную усмешку Айвазов. — А я, между прочим, очень люблю торты!       Савва смерил его коротким снисходительным взором и уткнулся в телефон: — Ну нельзя же сказать, что ты его не поел. — Верно говоришь, — засмеялся Илья и всё-таки надумал оставить парня в покое. Скрипнул кожей кресла, поднимаясь, и повернулся было спиной, но тут Савва позвал его: — Пап, ты и эту песню можешь сыграть? — «Hurt»? Легко, — уцепился за его интерес Айвазов. Но Савва только кивнул. — Нравится старый западный депрессняк? — Есть такое, — услышал он краткое согласие. — О, я и сам тащился в твои годы по многим песням. — Илья повернулся, потянулся к нему рукой и коснулся угловатого плеча. — От безысходности. Табы разучивал. Да и так, просто затирал до дыр. «In the end», «What I've done», «Given up», — он перебирал в уме всё, что когда-либо доносилось из наушников Саввы. — Странно, песни печальные, но от них становится легче.       Савва на это улыбнулся и дружелюбно оглядел Илью снизу вверх. — И теперь мне остаётся, подобно тебе, начать спиваться, пап?       Илья снял с его плеча руку и демонстративно отряхнул её. — Прекрати считать меня алкоголиком. Я не алкоголик! — О, конечно же, нет. — Савва забросил в рот финик и смешливо прищурился. Илья к тому времени прекратил всяческие попытки полакомиться из его тарелки. Не хочет — больно надо! — Ты это, пап, — продолжил засранец, чавкая, и плюнул кость в пепельницу. — Бутылочки пустые не выбрасывай, мне отдавай. Мне для скейпинга пригодятся.       Илья, больше не желая с ним общаться, достал из кармана халата плоскую маленькую бутылку, распитую накануне, протянул Савве, развернулся и пошёл прочь из кабинета. — О! — услышал он в спину. — Интересная форма. Не утруждайся, я сам её продезинфицирую и обезжирю.