Право рождения

— Разрисуй меня под скелет! Не артачься, ты же умеешь!       Айвазов, пошатываясь, распинывая пустые бутылки из-под текилы и натыкаясь на углы, преследовал Борзого по номеру из комнаты в комнату. У кого он успел стащить сомбреро, Тим не знал, но в нём старший чернобог стал похож на галлюциногенный и неотвязчивый гриб в шляпке. — Граф, а граф! Хочу быть скелетом, как все!       Тим повернулся и отпустил однобожнику лучи осуждения. Действия это не возымело ни малейшего. Илья, блаженный и пьяно улыбающийся, только заржал. — Пёс, не будь козлом. — Ай, твоя взяла! Чем тебя расписывать, у меня грима нет!       В ответ Айвазов протянул шуршащий пакет с баночками. — Мне подарили! — За какие заслуги? — Сыграл «Бесаме мучо» и пару родных песен на куатро. — А куатро где взял, забулдыга? — Одолжил, — кивнул Илья и по инерции чуть не ушёл носом в пол. — Садись, беда моя, ладно! Шляпу сними, пожалуйста. — Перед вами, ваша светлость, преохотно!       Тим ни разу никого не гримировал, и ему было бы интересно попробовать, но в другой ситуации и с другой моделью. Илья, хоть и был прилично дат, как выяснилось, боялся щекотки. Он постоянно дёргался, кривился, чесался и хохотал на окрики. Борзой старательно превращал лицо однобожника в одну из масок, виденных на стенде музея. И в конце концов сам поверил реалистичности собственного труда — да и Илья издали мог сойти за теночки. «Дикарь и есть», — рассудил Тим, глядя в полные благодарности и живого огня чёрные глаза в оправе закрашенных карандашом глазниц. Илья выглядел грозно и зловеще, а надев сомбреро, превратился в просто-таки воплощённого Миктлантекутли. — Теперь себе! — Ну уж дудки! Сам бегай разрисованный! — Эй, парень, что ты за упрямец! Наделаем отличных фотографий, будет чем перед девочками похвастаться!       При упоминании девочек Борзого заела совесть за вчерашнее. Он сосчитал бутылки на полу и докумекал: сегодня состояние грозит стать не лучшим. — Афоня-ойун, ты совсем разучился праздновать! — продолжал совестить его Илья. — А как же балы у Коленкура? Как же званые вечера до утренних петухов? Танцы до бесчувствия? Где это всё? — Я стал неуклюж! Как медведь! — отрезал Тим, стыдясь. — Гнусная ложь! — встрял спереди Илья и попал полой шляпы ему в глаз. — Я видел, как ты вальсируешь с Подписью. Ты мне лапшу не вешай! — Помилуй, княже! — воздел руки Борзой. — Рисуй себе мёртвую морду и айда тусить! — Айвазов был непреклонен. Тим всплеснул ладонями и подумал: «Ну хорошо. Сегодня погуляем, раз так невтерпёж, а с завтрашнего дня отдадимся поискам!»       Город принял их бесконечными многоцветными процессиями, музыкой, танцами, ростовыми куклами Катрины и мужского персонажа — скелета в цилиндре, фраке и с сигарой в зубах. Тим заметил, что многие мохиканцы одеты подобным же образом, даже малые детишки. — А вот и верования чёрного континента! — повис на плече Илья. — Точнее, смесь культур — Цаво и Мохики. Она широко распространена по островам восточнее Арвиники. Гаути, Коба. Этот парень — Барон Суббота. Можешь не утруждаться поиском информации о нём. Он всё тот же наш с тобой радетель, Хозяин Смерти. В верованиях чернокожих мохиканцев — любит детей, кладбища, сигары, ром с перцем и свою жёнушку — Маму Бригитту. Легенд и сказок много, национальностей тоже, а суть одна. — Откуда ты всё это знаешь? — невпопад брякнул Борзой.       Илья поглядел на младшего с лёгкой обидкой. — Я, вообще-то, докторскую защитил по индустриальному шаманизму и теоретическим основам управления духами! Тим оторопел: — Ты, верно, шутишь?!       Илья в ответ растянул нарисованный на лице череп шире некуда: — Шучу. По калтайским могильникам. — Ну, княже!       Они до заката солнца скакали козлами по праздничным улицам Теночтитлана, а ночь встретили в клубе, третьем по счёту. Айвазова вновь было не усмирить и не споить. Как в обыденной жизни он отталкивал и вызывал неприязнь, на празднике Дня Мёртвых собрал вокруг себя толпу ликующих танцоров. Молодые девушки с весёлыми лицами-черепами сами вешались на него — чуя всё ту же губительную силу и отдаваясь её власти, жёсткому и тяжёлому обаянию. Тим, стараясь держать равновесие, любовался безустальностью друга и его кипучей энергией. Да, это был звёздный час обоих чернобогов, которым так редко перепадает чужое участие. Несколько красивых и юных, как на подбор, девушек с большими тёмными глазами пыталось заигрывать с Борзым, но на него вновь нахлынула грусть, каковая случается внезапно посреди шумного бала, когда будто ножом отрезает от общего веселья и хочется уединиться. Неясное томление в груди при виде Ильи, что танцевал с каждой дамой, не пропуская ни одной, и тягучая тоска по Свете. Вот бы с нею оказаться тут! Было бы и пристойно, и уютно, и бестревожно. Даже Чернобог явился на праздник со своей Мореной, а что же Тим, без пяти минут женатый человек? Любимая ждёт не дождётся дома, а её герой, пьяный почти что в стельку, даёт себя лапать другим красавицам и притом засматривается на кругленький зад своего старшего! «Негоже так, стыдно, неправильно, — Тим повесил нос и побрёл к барной стойке. — Остановиться надо бы. И Илью прихватить».       Прихватить, угомонить, уложить и самому сверху... Да что за напасть! — Сеньор? — окликнул бармен и пролепетал что-то на истландском. Тим языка не знал, но по виду бутылки, зажатой в пальцах мохиканца, понял, что ему предлагают налить. Двинул пальцами — валяй, спаивай. Проследил спадание чистого, карамельно-бурого потока на дно стакана. Опробовал, просмаковал. Отличный тут ром, что и сказать! Сомбреро Ильи покоилось рядом, на стуле, а сам он за спиной однобожника продолжал радоваться жизни и чествовать смерть, не замечая ничего вокруг. Тим же огляделся, стараясь смотреть трезво, и тут в гомоне и кавардаке праздника увидел, как двое крупных мохиканцев нависли над хрупкой, нераскрашенной девушкой за дальним столиком. Девушка выглядела заплаканной и отчаявшейся, и облик её сильно отличался от знойных, пышногрудых местных. Она отдалённо напомнила Тиму Свету — русые волосы, огромные, опущенные к столу глаза, тоненькие руки, сплетённые пальцами... «Домогаются!» — мысль полоснула резво, как и скачок, которым Борзой преодолел расстояние между ним и мучителями несчастной. — Хей, амиго! — схватил его за рубашку волосатой лапой один из мужчин. Тим не стал вступать в полемику. Заломил обидчику руку за спину в один приём, на другого зыркнул зверем. Сила чёрного не требует пояснений, и Праздник Смерти можно праздновать сколько угодно, пока лицом к лицу не столкнешься с нею — своей, неминуемой. Мохиканец вскрикнул, показав под усами железные зубы, попятился и дал дёру, ему вослед Борзой отправил и того, которого держал в захвате. Отследил тяжёлым взором их бегство и обернулся к зябко стянувшей свои плечики девушке. Подсел, присмотрелся. Да, на мохиканку та была вовсе не похожа. Длинные мягкие русые волосы струились по открытым рукам, зелёные с янтарём — тоже почти что Светины — глаза были безнадежно грустны, губы обветрены, бескровны и сухи. С нею явно случилось нечто плохое, и Тим решил помочь больше, чем уже пособил. — Милая девушка, что стряслось? Они вас поранили?       Тим не надеялся, что она поймёт его язык. Но девушка мелко помотала головой с осмыслением во взгляде. — А что же, раз так? Сегодня праздник, все гуляют и радуются... Отчего вы грустны? — Утренняя звезда... — Борзой ахнул, когда услышал родную речь, произнесенную хриплым и негромким, но твёрдым голосом. — Взойдет в царстве мёртвых. Но не согреет милого, не выведет из каменной пасти. Свечи горят... Миллионы свечей! Какая из них — моя любовь? И ты не знаешь, и ты не сможешь мне сказать.       Промолвив столь странные вещи, девушка поднялась и мимо остолбеневшего от её слов Борзого поплелась прочь. Тим мельком увидел, что спина её белого платья вся в крови, словно незнакомка была жестоко линчёвана. Наперво Борзой предположил, что встретился с сумасшедшей — мало ли, кто с ней такое сделал, может, и сама, но, услышав хлопок задней двери, решился побежать следом. Несчастная знала чёрный выход из клуба, стало быть, считалась тут за свою!       Никто не смог остановить Борзого, пока он пробивался наружу, к дворам за строением клуба. Выскочил на сухой ночной воздух, заозирался и нигде не увидел незнакомки, лишь небо вдалеке, за крышами, осветилось зарницей. А на грязном асфальте у помойных куч осталось лежать оно: длинное, пышное перо, почти павлинье. Только чёрное, как окрашенное сепией. Тим нагнулся, подобрал находку и следом чуть не выпустил от неожиданности. Перо при движении запылило золотыми искорками, как ночной океан планктоном. Борзой озадаченно помахал пером, чтобы убедиться, что это не морок, и в тот момент осознал с четкостью: он напал на след.