Право рождения

      Просыпаться с квадратной головой по вине Айвазова стало для Борзого такой же закономерностью, как и предшествующие невзгодам трапезы в «Маке». Всякий раз компания старшего чернобога обращалась в конечном итоге попойкой! И День Ангелочков в Теночтитлане не стал исключением. Тим продрал глаза и почмокал. Во рту было сухо, в носу тоже. Кожу тоже стянуло от сухоты воздуха. А за окном гудели в бесконечной пробке машины, добрая половина до сих пор на бензиновом ходу. — Мрак...       Вчера они со вторым знатно набрались, а ведь ничто не предвещало беды. Почтенный доцент, кандидат исторических наук, сразу опосля заброса барахла в гостиничный номер, поволок ушатанного дорогой Тима по музею антропологии. Благо расположился тот на соседней улице. Двадцать три зала истории Мезоарвиники не каждый чернобог выдержит, а Илья скакал по ним обезьяной и со знанием комментировал почти каждый экспонат. Тиму бы радоваться! Описания на табличках разбегались истландским, даже не бертёнским, и без Ильи понять, что за зверского оскала петух таращится из угла, было бы непросто. — Это жертвенная чаша! — пояснял Илья, в совершеннейшем возбуждении указывая на кабана с блюдом вместо спины. — Для человеческих сердец! Да будет тебе известно, граф, что у теночек без пролития дичковской крови не наступал следующий день. Солнце попросту не всходило! — Боже-Стрибоже, — морщился Тим. — Своих-то соплеменников... — Зачем своих? — успокаивал Айвазов. — Теночки весьма и весьма преуспели в военном деле. Захватывали в плен соседей и использовали их в качестве угощения для Миктлантекутли и его супруги Миктланциуатль. А успешные роды у женщин воспринимались, как бой и захват пленного. — Экая жуть.       По спине Тима сбегали мурашки отвращения. Приглушённый свет залов музея отлично дополнял общую гнетущую обстановку. Редкие софиты освещали каменных идолов снизу вверх, делая их кубические фигуры надменными и свирепыми. — Да, мой друг, в верованиях теночки как раз преотлично раскрывается единство смерти и жизни! — голосил Илья из соседнего зала. — Полюбопытствуй-ка! — Он тыкал в обильно раскрашенного носатого мужика на ветхой бумаге свитка. — Вот она, его супруга. Миктланциуатль. Её символика — две соединённые спирали — и это, заметь, относится к богине загробного мира! ДНК, узнаёшь? Как теночки могли знать, что каждый ныне живущий собран по мельчайшим частицам из своих давно ушедших предков! Невероятно, граф! Наша-то Морена тоже издавна считается богиней не только зимних стуж, но и плодородия. Недаром тут, в Мохике, её зовут Белой Девочкой или Прекрасной Катриной. Она не только холодна, но и вечно юна... — Да уж, — прибито соглашался Борзой. Он хоть и был колдуном смерти, только совсем не поддерживал такое чествование черепочков, скелетиков и прочей анатомии, какое оказалось присуще древним мохиканцам. На какой стенд ни глянь, повсюду — угрожающе пустые глазницы, оскалы оголенных зубов в альвеолах челюстей, прутья конечностей, скрюченных в стремлении ухватить... Или так мерещилось Тиму? — А вот и сам!       Борзой вскинул взор к довольному лицу Ильи и тотчас обратил внимание на большой каменный круг. С него на чернобогов скалился красный, будто облитый кровью получереп с донельзя знакомым презрительным выражением в глубине глазничных провалов. Аж дыхание перехватило от такой встречи! — За сотни лет не поменялся, — проворчал Тим. — И за сотни сотен лет не поменяется, — с усмешкой отозвался Илья. — Царь мира мёртвых, который, по верованиям теночки, располагался далеко-далеко на севере. Когда конкистадоры прибыли в Мезоарвинику, среди них велись дискуссии, есть ли у аборигенов душа. Когда теночки ловили и приносили в жертву конкистадоров, они сомневались, есть ли у них тело с нужной богам кровью. В этом разница мировосприятия, граф. Родись мы с тобою тут, были бы куда счастливее. — Где родился, там и сгодился, — тихо осадил его Борзой. — По-хорошему, понять бы, откуда у наших нечестивцев ноги растут! И как они проникают в посмертье. Об этом твои теночки поведать не могут? — У них душа путешествует в мир мёртвых четыре дня, проходя различные испытания... Но это касаемо умерших людей. Иных путей попасть в Миктлан нет, — почесал шрам на виске Илья. — Прекрасный вывод, — иронично хмыкнул Борзой. Ему вусмерть хотелось спать, и, будь он в странствии один, завалился бы под одеялко до ночи, но неуёмный однобожник тянул в очередной зал и горел воодушевлением. Одна его сияющая рожа стоила того, чтобы терпеть до упаду. Наконец, Илья набегался по музею, и Тим понадеялся, что его отведут в отель, но нет. — Ого, какие сладости! Сахарные черепа, Афоня-ойун! Ты гляди! — залез в первый же встречный магазин Айвазов и перебирал большие конфеты в виде мёртвых голов с именами на лбах. — Вот это я понимаю, почитание! Вишнёвый, апельсиновый... Полакомимся? — Полакомимся, — без боя сдался Тим. Черепа, хоть и жуткие по сути, выглядели и впрямь аппетитно.       Рядом с черепами расположились сладкие булки, как назвал их Илья «хлеб мёртвых», пирожные в виде крестов и гробов, и богато разодетые куклы-скелеты, считай, главный символ мохиканского карнавала. — Перед смертью все равны, — пояснил Илья, — и богатый, и бедный. Таков посыл Прекрасной Катрины. — Какая прелесть, — вздохнул Борзой.       Они вышли на улицу и отправились гулять по городу, заскакивая то в одну лавку, то в другую. Праздник Мёртвых охватил столицу, даже в ювелирных магазинах преобладала загробная тематика. Тим, думавший купить подарок Свете, растерялся — не преподносить же невесте вместо подвески рубиновый гробик! Мимоходом он углядел в витрине парные серьги чёрного золота в виде черепов с посыпкой из мелких бриллиантов и вдруг подумал, как было бы здорово носить их по одной в ухе напару с Айвазовым. Попросил продавца показать украшение. Илья тут же нарисовался сбоку. — О, роскошный выбор, граф! А говорил, не рад празднику. Светку думаешь побаловать? — О, да, я... Да, — замялся Тим, чувствуя себя ужасно неловко. — Брось, — не ведая, отчего смущён младший, Илья подбодрил его, похлопав по плечу. — Отличные серьги! Мне нравятся, — и убежал рассматривать браслеты из серебряных косточек. Тим вздохнул и, хоть не сумел рассказать свою идею Илье, кивнул продавцу, чтобы тот завернул коробочку. «Пусть будет, а момент ещё подвернётся», — подумал он.       Теперь эта коробочка в узорчатой обёртке лежала на его прикроватной тумбочке. Тим прикрыл глаза и заглянул к себе в душу. Со вчерашнего дня там творилось нечто волшебное. То ли праздник взял своё, то ли Илья оказался тем ещё колдуном, но душа Борзого будто раскрасилась в яркие цвета карнавала. Череп пророс бутонами и увился блестящими лентами, а желание жить пропитало тёмную силу смерти, как белую погребальную простынь — молодое вино.       Тим постарался удержать в голове намоленный Светин образ и пожурил себя: «Вот же ты подлец, старый похотливый пёс, Афанасий! Мало тебе Ирондельки? Чуть только на чужбину ступил и уже...»       Додумывать было опасно.       Вчера в ночи улицы ко многим домам Теночтитлана отметили дорожками из горящих свечек — так мохиканцы встречали родные души, вернувшиеся в свои дома на побывку. Жёлтые линии огоньков извивались перед глазами Тима подобно танцующим змейкам, пока Илья пёр его, в стельку пьяного, до отеля и дышал в ухо так жарко и близко. Казалось, подними голову, коснись губами смуглой кожи, и пожар будет не залить тоннами выпивки. Благоразумие почти поблекло, сердце усеяли звёздные россыпи, и обвитая вокруг плеча Айвазова рука не просто держалась за друга — она обнимала. Того, кто об этом знать не знал и не был должен. — Мрак, бред, наваждение. — Тим дохнул в руки и принюхался. Запах цитрусовой отдушки всё ощущался на ладонях. Илья, как Эдик, любил клетчатые вещи и апельсиновый одеколон, и в этом ничего плохого не было. В Илье всё было хорошо, всё к месту, даже цитрусовый запах и клетчатые пиджаки. И вот это как раз было плохо. — Эй, соня! Просыпайся! — вторжение в номер сияющего, так и не протрезвевшего с ночи Ильи оказалось подобно взрыву сверхновой. Тима почти как физической болью обожгло влечением. Он потрудился сохранить самообладание и приветственно махнул рукой. Айвазов упёр кулаки в бока. — Там карнавал начинается, собирайся быстро! Смерть ждать не станет!