Право рождения

«Я видел сон, он был реален. Услышал птицы крик, он душу рвал. Твой облик ясен, но печален. Вслед за собою в неизвестность звал...»       Илья с усилием приоткрыл веки и увидел ровно то же, что и час назад, когда провалился в прошлое беспамятство. Чернеющий свод пещеры над собой. Костёр больше не потрескивал, он давно потух, а призвать келе для того, чтобы согрели, у Айвазова недоставало сил. Последнее его упорство перед натиском невзгод сломилось от удара Тимкиной Подписи и кровопотери. Накатывающие вновь и вновь приступы абстиненции мешались с нехваткой кислорода, голодом и жаждой, с болью в ранах, новой и старых. Воду из походного гермомешка Тимура он выпил — уже и не помнил, когда, а новой добыть не смог. Снеки, консервы, сублиматы — всё съестное хранили сумки в паре шагов от него. Но Айвазов будто прирос к остывшему спальнику, лишённый сил не то, что добраться до кислородной маски или еды — поднять голову. Борзой отправился в темень биться, в одиночку, с хитроумными врагами, оставив Илью сражаться с собственными слабостями. Внутренний карман снятого с Ильи скафа — на расстоянии вытянутой руки от его постели по-прежнему хранил спасение — непочатую с отлёта к вулкану флягу коньяка. Дотянись, открой, избавься от мук... Но Илья не мог дать слабину. Обещал Борзому справиться, сам, своими силами, и не мог нарушить данное слово. Такой близкий и желанный коньяк был недоступен.       С Ильёй остались только боль да бесконечные тяжкие раздумья. И ещё — воспоминания.       Будучи мальчишкой в детдоме, Илья часто прятал психику от окружающей жестокости в воспоминаниях. Пытались ли его избить или опустить старшие, унижали ли воспитатели, отбирали игрушки или недодавали порцию еды — Илья погружался в воспоминания и там находил спасение. Тёплые меха родного чума, вкус горячей мясной похлёбки, топот оленей и перестук рогов. В крохотных ручках Ыляку аркан, он умеет обращаться с ним чуть ли не с пелёнок. Мягкие и удобные унты ведут его по склону сопки, а там вдалеке мама собирает сладкую морошку. Она всегда приходила к нему доброй и приветливой. Расчесывала костяным гребнем потоки чёрных волос, обтекающие круглое, скуластое лицо, похожее на румяную сдобу, улыбалась, звала к себе, целовала — носом об нос, как теперь уже не делают и эрси. — Ыляку, — приговаривала, поправляя на сыне малицу, — мой красивый и сильный Ыляку. «Ыляку, посмотри что ты сделал!» — Я не хотел... — ветерком прошелестел Илья, прикрывая глаза и тщетно пытаясь вернуть образу мамы доброту и участие. «Из-за тебя они погибнут! Ты подвёл Борзого! Ты умрёшь здесь от желания выпить! Видел бы твой отец, сгнил бы от стыда!» — теперь дух Ачи не нёс спасения, он вещал мучительную правду. «Я понимал, что недостоин, когда связала наши души нить. Я не герой, не славный воин, но что мне сможет запретить любить?» — Саша... — От гневной матери Илья потянулся сознанием к жене, к её целительной любви и согревающей груди. — Саша моя.       Жена явилась в образах всё такой же, как недавно показывала Ачи: сидящей у стола и обратившей взор в стену. Она механично гладила объёмистый живот и повторяла: — Я трастила тебе, дичи. Я поверила в хэппи энд. — Всё будет хорошо, Саша. — Илья вновь и вновь пытался подняться хоть на локти, но вместо этого неизменно терял сознание. И тогда нападал повторяющийся, похожий на делерий, кошмар.       Он видел отвёрнутого к обшарпанной стене рослого человека в медвежьей шубе, и узнавал его без труда. Человек макал палец левой руки в собственную кровь — кажется, он брал её из-под шубы, и пытался выводить на штукатурке буквы. — Никак не вспомню имя, — жаловался он потерянным, слишком высоким для своей комплекции голосом. — Моё имя. Скажи его, чтоб я вспомнил. Ты должен знать. Они все врут мне, но ты не станешь, о, я знаю, ты не станешь.       Илья не понимал отчего, но имя, которое он знал, озвучить было страшно. Всё внутри кричало: даже если тебе будут отрезать ноги, во имя спасения всех — не говори ему это проклятое имя! Он не должен стать собой! — Митя? Мотя? Микита? Как меня звали, как?       Илья видел, что первая буква уже начертана — три ломаных угла корявым красным по серому — и впадал в ужас. Стонал и пытался вырваться из бреда. А человек в шубе, так и не повернувшись к Айвазову, вдруг расстроенно говорил: — Перманентный вакуум. — И рассыпался перед ним стёклами разбитой бутылки. Илья отступал, так как осколки превращались в живую кровь у его ног. Она стекалась к нему, словно бы в старом фильме, а потом собиралась в другую фигуру. Поначалу красная и лишенная кожи эта масса живой крови вырастала перед Ильёй понурым кудрявым мальчишкой. Савва одаривал Айвазова зверьим взглядом и желчно плевал ему: — Пап, ты серьёзно думаешь, что я нихера не помню? — Уходи... Уйди, сгинь! — Илья приходил в себя и, заливаясь обильным потом, видел всё тот же потолок, исходился всё тем же желанием выпить. Мучительно стонал, щупал опустошенный походный мешок из-под воды и вспоминал о фляге. «Сколько градусов в коньяке? — плавились мысли. — Сорок? Значит во фляге двести миллилитров спирта и триста — воды. Это больше стакана». — Айвазов сглотнул, подумав, что стакан воды сделал бы его жизнь легче. А стакан спирта — и подавно. Ну нет. Нет.       Илья тронул повязку на животе. Она была сырой и липкой. Мобильник сто лет, как сел, а зарядный блок... Да, лежал там же, где провизия. «Я справлялся мальчиком в одиночку в лесу. Я тоже спал голодный и без крова, пока не находил дичь. В любом случае я не умру. Чернобоги не умирают от жажды и заражения крови, — утешался Айвазов. — Или умирают? Я ведь тоже мало знаю о себе. Не было практики взаимодействий. Интересно, как там Тимка? Интересно, день сейчас или ночь?» «А ты зовёшь мой дух покорный, как манит ночью корабли маяк. Я на скале в объятьях шторма, и я погибну, сделав этот шаг».       Илья слабо представлял, сколько уже лежит здесь один. Казалось, целую вечность, как его снежная принцесса... «Я не дам слезе пролиться, за неё отплатят мне»... — Прости меня, Лика. Прости, Влада. — Из уголков узких глаз засочились слёзы безнадёжности, обложенные сухой коростой губы задрожали. — Простите, дочки. Прости меня, Саша, Инна. Ярэ... «Ярэ».       Илья перебирал в памяти родные имена, людей, которые не могли его слышать, но грели сердце, и мысли о Ярославе как-то задержались в его бедном мозгу. Он обкатал их так и эдак и вдруг подумал, что это может сработать. А если нет — так хоть попрощаться по-человечески. Мобильник сел, но на нём всегда остается немного заряда. Илья надавил пальцем на кнопку включения, экран осветил темноту. Илья использовал остатки сил и батареи на то, чтобы послать Каргиной в «Юничат» точку на карте. Номер набирать не пришлось. Ярослава отзвонилась сама. — Айвазов! Это ты натравил Свэтку на Вия и сдэлал так, что мужыки успокоились? — Ярэ, — проскрипел в ответ Илья замогильным голосом. — Никому... Я ранен. Помоги. — Айна тэбя! Ты гдэ? — переполошилась старая ворона. — Тут...       Мобильник, кажется, отрубился одновременно с сознанием Айвазова, и беспамятство на сей раз было глухим, как дно нижнего мира. В чувство же Илью привело хриплое карканье и настойчивые щипки за ухо. — Кар! Ка-ар!       Прежде, чем открыть глаза, Илья заулыбался. «Нашла».       Скальная галка топталась у него на груди и участливо, искоса заглядывала в лицо. На спальнике Илья приметил парочку зерновых снеков, а под рукой — зарядный блок. Соединил его с мобильным. — Спасибо, тётка.       Галка резко закаркала, захлопала зеленоватыми крыльями и, зажав в клюве походный мешок, попыталась унести его прочь. Но массы маленькой птицы не хватило, чтобы отправиться на поиски воды. Илья наблюдал ещё пару тщетных попыток принести ему питья, а потом сказал: — Забей. Нет, так нет.       Галка зло каркнула, подскочила к нему бочком и ущипнула за нос. Отряхнулась, словно сбрасывая чары, и взлетела на уступ у свода пещеры. Следом позвонила Ярослава. — В этих айновых горах нормальную большую ворону не найти! Мэлочь всякая путаэтся. Ты совсэм плохой, Ыляку. Я бы вызвала эвакуацию с вэртолётом. — Не надо, — попросил её Илья. — И Сашу не пугай. Я выберусь. Борзой... Почти настиг их. Не мешай ему. Я обещал его дождаться. — Упрямый, как твой отэц! И Инка такая жэ... Что с вами дэлать? — Ты... Приняла её имя? — обрадовался Илья. — Тожэ обэщала! Эсли пэрэстанэт истэрить. — Карасучки, — устало выдохнул Айвазов. — Пришли к консенсусу. — Иди ты знаэшь куда? Туда, гдэ ужэ одной ногой. Айвазов. — Ярэ примолкла и, по-видимому, что-то мутила на той стороне планеты. Потом раздалась пламенная брань на шорском, из которой Илья разобрал только: — Айна возьмы, Эрлик нэ пощады! И они тут! — Что? — Илье не понравилось её выступление. Оно явно было не к добру. — Да ничэго. Спи, — загадочно ответила карасукская ведьма. — Помощь, так и быть, я тэбэ привэду.       Как подтверждение её слов, галка на скале каркнула и слетела к нему на одеяло. Принялась стаскивать с пальца обручальное кольцо, Илья нашёл в себе силы возмутиться: — Эй, старая, клептоманишь?       Галка удостоила его коротким сердитым карканьем, завладела кольцом и, зажав его в клюве, смылась. Хлопанье её резвых крыльев скоро стихло за стенами пещеры. Илья, не получивший от Ярославы почти ничего, кроме бесценной моральной поддержки, забылся неподъёмным, но куда более спокойным сном. Он верил Карге. И она его не подвела.       Всё началось с разговора. Илья поначалу не распознавал, о чём велась речь, и кого послала ему судьба в лице матёрой ведьмы. Свинцовое оцепенение побороть не удавалось, но в пещере стало заметно теплее. Голоса журчали вокруг Ильи, он даже чувствовал, что его ворочают — то раздевают, то одевают, причиняя страдания. Один раз больно уронили головой о камни, но Илья стерпел, ведь потом его устроили очень даже удобно. Чуть погодя ноздри уловили запах свежей костровой еды. Ещё немного, и жидкая пища полилась ложка за ложкой ему в рот — крепкий мясной бульон, почти как в детстве, он глотал, не раздумывая. Ведь чернобога отравить нельзя, а если кормят, значит — не враги. Обидно было за вэйвет, но этот сумасшедший год сделал Илью доверчивее к людям. «Если кормят и греют больного — хорошие люди, не грех и породниться, — заторможенно думал он, попивая суп. — Верны первому признаку цивилизации».       От горячего в голове ненадолго стало светлее. Даже получилось разобрать несколько слов из беседы пришлых: — Не думаю, что это поможет, э. — Я тебе отвечаю! Завтра станет огурцом. Смарагдина вспомни. Он тоже если с утра не накидывался, ползал полутрупом. Пап, эй, пап! — Илью бесцеремонно схватили за больное плечо. — На, бухни, ни в чём себе не отказывай.       Привычный живительный вкус хлынул в глотку, Илья распахнул глаза и чуть не прослезился от благодарности. Перед ним туманно маячила жена — придерживала затылок и поила божественным снадобьем. Илья послушно глотал его, пока давали, а потом Саша сказала: — Пожалуй, хорош, а то нае##нится и сдохнет. — Чернобоги не дохнут, э, — ответили из угла. — А ты прям проверял? — фыркнула любимая. — Если такой умный, нашёл бы сразу укрытие и вообще — не давал лося от тех придурков! — Они были мёртвые придурки!       Илья ничего не понимал, кроме того, что ему становится лучше и лучше. Он всмотрелся в милое лицо жены и шепнул: — Сашка моя, откуда ты тут?       Та пробуравила его настолько убийственным взглядом, что обидно стало. — Ворона накаркала, мать мою. Вырубись уже, пап.       Это всё было странно, но у Ильи от сытости и облегчения страданий начали неодолимо слипаться глаза. И он опять упал в омут сна, но на сей раз это был сон, дарующий здоровье.