Право рождения

      Савва проснулся от холода. Поворочался на спальнике и, обнаружив свои запястья спутанными крапивным волокном, припомнил вчерашний провал. «Ах, точно, я же мафиози. — Савва покатал грязную голову по спальнику. — Это ж надо быть настолько неудачником! И сделку просрал, и Вахтанга не спас. Однако, почему тут дубак? Эти чёрные совсем охренели не топить?»       Он осмотрелся. Костёр в пещере остыл, а разводить новый никто не спешил. Вещи чернобогов лежали на своих местах, в том числе оружие — и коса, и лук. Можно было предположить, что они умотали гонять лагартос, но — оставить оружие? И плохиша-Савву? — Опрометчиво, ребят, — Савва постарался принять вертикальное положение и ощупал спальник Ильи в поисках ножа. Да, он тоже был тут. — Очень опрометчиво. Бросить меня решили? Вы прям так уверены, что я не свалю?       Савва зажал нож между подошвой ботинка и скалой, и принялся пилить, легко освобождаясь от пут. — Папа!!! Тима!!!       Ответом был шёпот ветра снаружи и страх, что вместо своих Савву найдут некроманты. «Не буду больше орать, — он встряхнул запястья. — Глупо. Но где же они?»       Его внимание привлёк надсадный галочий грай и натянутая наружу верёвка. Конец её уходил строго вниз, будто там было подвешено нечто массивное. Еда? Зачем? От хищников, что ли... Савва осторожно высунулся из пещеры и с матным криком прянул обратно. Прижался к каменной стене, нелепо попискивая и пытаясь не сойти с ума от увиденного, засунул руку себе в рот, кусая пальцы. Продышался, проморгался, опёрся руками в колени и сказал вслух: — Нет. Это приманка, наверняка. Они мутят охоту. Там не труп. Чернобога убить невозможно.       Тело отказывалось повиноваться, но Савва на нетвёрдых ногах заставил себя подтащиться к краю обрыва и взглянуть на то, что его так напугало. — Бл#!!! П##дец! — Крик вырвался сам собой. Над обрывом на тугой верёвке качался синий в посмертном вытяжении Илья Айвазов. Седая скальная галка пыталась удержаться на его лиловой бритой голове, скользила, хлопала крыльями и орала благушей. — Кыш ты! Кыш! Пап... — Савва прогнал птицу и попытался поймать верёвку непослушными пальцами, но не мог. Обратил внимание на стремнину внизу — в распластанной позе, точно обнимая голые камни, в пятне из собственной крови и мозгов лежал Борзой. — Мою мать! Мать-мать-мать!       Савва одним дуновением снова очутился в пещере под спальником. Ему показалось мало собственного, и он набросал на себя все разом — и Тима, и Ильи. Залёг в берлоге, трясясь и подвывая, пытаясь примириться с произошедшим. — Мама... Они погибли... Убили друг друга. — Он произнёс это несколько раз, чтобы самому поверить. — Зачем, зачем! П##дец, а как же я?! Пап... Ну почему? «Если понадобится, я отдам жизнь, чтобы спасти их», — ответом прозвучал сильный и чистый голос в памяти. — Он сделал это чтобы... А Борзой? Что мне делать? — Яхонтов намотал на себя спальники и закачался, зажмурил раскосые глаза. — Соберись, соберись! Пап, ну как же я? — Рыдания прорвались и разнесли волю в ошмётки. — Помогите... Почему его? «Надо. Убрать. Трупы. — подсказало неусыпное яхонтовское благоразумие. — Пока тебя. По ним. Не нашли враги. Встань. И сними. Его».       Савве показалось неправильным и ужасным, что его Илья вот так раскачивается, бездушной игрушкой ветра на верёвке. Он этого не заслуживал. И его надо было снять. Хотя бы мёртвого. — Почему я не проснулся? — шептался сам с собой Савва. — Даже ухом не повёл! Неужели, я совсем кончен? Неужели я безнадёжен, неужели Илья прав, и я будущий дед?       Снять труп Айвазова стало для Саввы испытанием и задачей номер один. — Я должен пресечь это надругательство. — Он утёр бегущие слёзы и выпрямился, отбросив спальники. — Я должен. Я смогу.       Снова отправиться к краю. Скрутиться ветром, чуть не теряя потоки, поднять бездыханное, ещё не окоченевшее тело и занести его в пещеру. Обрезать верёвку ножом. Накрыть Илью спальником. Упасть рядом и выть, избивая камни, сгребая в горсти непромокаемую ткань. Успокоиться. Вернуться за Тимом со спальником на вытянутых руках. Там слишком много крови, и труп изломан больше, смотреть на это невозможно. Накрыть, завернуть, унести к Илье. Замереть, полностью отупев от горя в самом тёмном углу пещеры. Погрузиться в мысли и переживания за неимением идей. На еду и разжигание костра крепости духа уже не хватило.       Савва обжал голову руками и качался из стороны в сторону. Его не найдут. Или найдут? Какая разница. — Я один. Шансов больше нет. Нет родных. Ничего, ничего.       Мать умрёт с мертвым ребёнком внутри, Бусинка не проснётся. Ваху продадут в добби, однажды доистязают и продадут. Савву казнят по решению Шабаша. Вот и весь сказ. — П###ец, п###ец... — повторял бранное слово Яхонтов, как заговор, как опору для разума. Сознание плыло и плавилось, чужие чувства и вопоминания снова мучили его бедную голову яркими зарницами, и Савва вздрагивал от каждой пережитой. ...— Геночка, дружочек. — Вий Балясны вальяжно прошёлся до поставленного духами на колени стрибога. За окном столицы разливалась дивная весенняя ночь — чем не время для любви и возврата старых долгов? — Ну как тебе нижнее положение? По нраву? — Ты пидорас паршивый, — не угрожающе, а как-то жалко оскалился Смарагдин. Понимал, ублюдок, куда попал прямиком из тёплой гостиничной койки, и что с ним сделать собираются. Для того Савва и шабаш закатил. Злат издох, и нахлобучить сына не мог. — И тебе обязательно надо было об этом кричать, Ген, — Савва обошёл врага и вцепился с грубой лаской в его загривок. — О том, что я пидорас. Да? — Притянул на уровень со своим лицом, насладился выражением безотчётного ужаса и капельками пота, усеявшими бледную кожу колдуна. — Тебе, Севке. Зачем, Ген? Зачем ты Злату-то донёс? Тебе что было с моих пристрастий? Жили с Гаврилой, никого не трогали. Зачем надо было вредить? — Ха, ну ясно, о чём ты, — несмотря на боязнь, Смарагдин паскудно улыбнулся. — Мне жалко Гаврилу, но, Малюта, между нами, это ты его в могилу свёл, не я. — Да что ты, — ответная очаровательная улыбка, удар синим перстнем наотмашь прямиком в харю. Гена отлетает башкой в стену петровского особняка, даже чучельный козёл со стены падает на него. — Ты что себе позволяешь!!! — вопит, зажимая кровящий рот. — Думаешь, стал Вием после папкиных похорон, так всё дозволено?! — Ничего я не думаю, Ген. Как и вы с Севой не думали, что делаете. Как и отец не думал, с кем на сделку идёт. Расчётливости в вас нет, Ген. И в том, чью жизнь портить можно, а чью — не рекомендуется. Уму разуму тебя надо поучить, да так, чтобы ты потом навсегда заткнул свою пасть поганую. Чем мы и займёмся. — Что-о-о??? — взвился Смарагдин, только духи его прижали к полу. — Христозлат, — велел Савва закабалённому Каброном духу, приспуская домашние штаны. — Поверни-ка избёнку ко мне задом, к лесу передом. — Малюта!!! Тебе этого не простят! Шабаш не простит! Малюта!!! — в визгах Гены слышалась больше мольба, нежели угроза. — А они узнают? Ты им расскажешь в подробностях? Так запоминай всё. И попробуй получить удовольствие. Почувствуй себя пидорасом, вдруг оценишь.       Савва рвёт с жопы Смарагдина брюки, духи держат его руки, не давая дёргаться, Гена хрипит от проникновения в него Яхонтова, зажимается, как может. Но Савве похер. Хоть обдери или сломай он член — всё одно, своё удовольствие получит. Нет, не так. Удовлетворение. Вместо Гора, вместо самого чистого солнца, хоть это. Удовлетворение беснующейся бездны.       С Севой он так не поступит. Сева просто болтун и дурень. Но и его проучить придётся, иначе душевную рану не зарастить. И потому в августе, на пошновском ВКИ, Тиронова ждёт большой сюрприз. А на то, что развеивание спортсмена это прямой путь к пожизненной дисквалификации Савве тоже похер. Яхонтову похер на всё и всех с тех пор, как его нежное, ласковое солнце перестало светить, и мир вокруг погрузился в бездну.