Право рождения

      Над ледниками спящей Исты растворялся очередной потраченный впустую день. Савва сидел, скрючившись, у стены пещеры и смотрел в никуда. Борзой оставил его руки связаными. Притащил на старое место ночлега, сбросил с плеча в угол и умотал вызванивать своего Мразя туда, где связь брала. Толковать о нём, о Савве, конечно же. Илью оставил сторожем. Опрометчивый поступок, будь Савва заинтересован в бегстве, уже бы линял от Айвазова на все четыре стороны. Другое дело, что линять не хотелось. Не хотелось уже ничего. Разве только есть.       Илья молча жёг топливо для костра и грел еду. Тим обещал вернуться с новостями ближе к ночи — нацепил ошейник и усвистел ветром. Даром, что Берзарин. Савва изредка поглядывал на понурую фигуру в отсветах огня. Илья устремил тяжёлый, немигающий взгляд на алые полешки и казался грозным истуканом. В его фигуре не читалось ни единого движения, будто он сам был связан или околдован. Поленья догорали, и Савва бы уже давно подбросил одно или два, но Илья, казалось, полностью отрешился от задачи. Думал, наверное. О ком? Разумеется, о Савве, и делал вид, что того рядом не существует. «Ну да, ну да, теперь меня точно можно ненавидеть. Разрешение получено, — иронизировал про себя Савва. — Самый плохой мальчик на свете повязан, зло побито, справедливость восстановлена».       На фоне произошедшего это звучало нелепостью. Но Савва был уверен, так чернобоги и считали. Нужно же сделать кого-нибудь козлом отпущения, чтобы умалить собственную несостоятельность! И лучше, если это будет парень с заведомо плохой репутацией плюс мегадевайсом для порабощения мира в кармане. Косточку, к слову, так и не отобрали. Илья не дал. — Пап?       Новая попытка заговорить, и в ответ безмолвие. Савва чувствовал себя призраком без плоти и голоса. Илья лишь чуть сильнее сдвинул брови и продолжал пялиться на угли. — Пап, ты не можешь игнорировать меня. Я голоден, — решился на признание Савва. Ноль реакции. — Ты сам сказал, выбор за мной. Я его сделал, что тут преступного? Я не имел права воспользоваться своим договором? Илья поёжился и только. — Пап, да брось. Ты же не знаешь, какие цели я преследовал. Хочешь, скажу? Пап?       Савва понимал, что находится в крайне невыгодном положении, но и оправдываться посчитал ниже своего достоинства. Илья не удосужил его ответом, Илья объявил ему бойкот. Тому, кто всего пару дней назад нашёл его полуживым, добровольно вымарался в крови, отогрел, отпоил коньяком и супом, излил душу! Да, Савва поступил непорядочно. Но разве Илья — порядочно? — Да как хочешь. — Яхонтов и сам начал злиться. — Я не обязан притворяться хорошим. Я не обязан стараться быть хорошим! Зачем? Бабогуровы же предали Владика? — Он ткнул в больное и не прогадал. Илья сверкнул глазами, хоть и не в его сторону. — Они его предали, бросили, отдали деду на растерзание! И меня отдашь Шабашу? Отдавай! Мне всё равно! — Савва дал волю чувствам. — Не надо мне пожалеек! Я чудовище? Окей, пусть буду чудовищем! Я не обязан никому ничего доказывать, что я хороший, нужный! Тебе, матери, Борзому! Но вот что, знаешь! Я не Малюта! — Илья наконец-то широко распахнутыми глазами устремился на него. Савва дёрнулся в путах. — Я не дед! Пап, я не дед, бл#, и не Влад, я — это я! Свой собственный Савва, со своим умом и духом! Пора бы это уяснить и прекратить во мне видеть призраков! Да, я чудовище, окей, но я своё собственное чудовище и ничьё больше! — Он срывал голос, а Айвазов всё слушал, и бледнел с каждым его выкриком. — Вы от меня устали, знаете, это я от вас устал! От ваших напрягов по каждому моему пуку! И от того, как вы трясетесь, что я вырасту Малютой! Теперь видишь, как хорошо — не вырасту, пап! Можно расслабить очко! Передай это матери, когда Борзой получит разрешение на снос моей башки! Я никогда не стану никому из вас родным, как дядька не смог! И мне похер! Да, реально, похер! Я смотрю на Ваху, у него от жизни глаза горят, он от Редж горит, от готовки, от бренчания на гитаре! Стормит и сияет! Мне этого не понять! Меня ни от чего не прёт! Я и сторминг-то ненавижу, я ради матери им занимаюсь, и потому что дед с дядькой были крутые стормеры! Но он мне нахрен не нужен! Я не знаю от чего меня могло бы переть! Я не понимаю себя, я как будто в бутылке последние годы, как будто в... перманентном вакууме, пап! Что ты смотришь? Эта бездна надо мной — ты не знаешь, что это, и в этом твоё счастье! Я никому её не пожелал бы, и никому не отдал бы, потому что она тоже — моя!       Савва выпалил это и отвернул голову в стену — единственное, что он мог сделать, чтобы отгородиться от Ильи. В его ушах ядом брошенных обвинений гудела кровь, а резкие слова эхом дрожали под сводом пещеры, даже спустя минуты после того, как он утих. Слёзы душили горло позорной петлёй, и Савва старался изо всех сил, чтобы не заплакать, как маленький. Оборачиваться было выше гордости, а Илья молчал. «Ему насрать, я был прав — насрать, — успокаивал себя Савва. — У него другие заботы, куда важнее. Я веду себя, как мразь, но быть хорошим не получается. Пусть ненавидит, что ж, его право».       Тут его ткнули в плечо, и он, обернувшись, увидел перед собой миску фиников. Илья достал их из рюкзака Саввы и теперь протягивал ему со взглядом, полным боли, горечи и сожаления. Савва шмыгнул носом и принял еду из его коротких, крепких пальцев. Илья больше ничего не сказал, поднялся и оставил Савву подкрепляться одного в пещере. ...Тимур Борзой нашёл место, пообщался с Мразем, обо всём ему рассказав. Матеуш был шокирован проделками Саввы, но притом сказал, что для вынесения смертного приговора оснований пока не находит. Мальчика можно было взять на учёт и приставить к нему куратора из сторонних надёжных колдунов. Родители явно не справлялись. Тим, остыв и выслушав хорза, с ним согласился. Поддержки решил не просить — лагартос были опасны для любого. Но над тем, как их поймать, Борзой уже мозги сломал. Он летел назад к Илье и не мог остановить верчение мыслей. Снова засечь? Попытаться ещё раз? Можно бы, но мёртвые лагартос с того боя исчезли. Видимо, живые сумели выловить и закабалить своих приятелей, чтобы лишить чернобогов помощи. Сровнять гору с землёй? Подии появятся в другом месте, для них это не проблема. На том же Попо. И всё начнется по новой.       Илья ждал Тима у выхода из пещеры, строгий, полный решимости. Лишь слегка смягчил взор, когда Борзой распустил потоки рядом. — Ну как оно? — Никак.       Айвазов кивнул. Борзой притулился на тот же камень. Сидеть плечом к плечу с вороном и молчать было сродни беседе, когда сказать в общем, нечего. Илья тоже понимал в насколько сложном положении они оказались. И Борзой искренне жалел, что взял его, родимого, с собой. — У меня есть план, — вдруг глухо сказал Илья, и Тим увидел, как он сцепил и до дрожи сжал пальцы. Нелёгкое решение, но какое? — Я уйду в посмертье караулить их там. — Как тебе туда пробраться? — непонимающе усмехнулся Тим. — У тебя есть своя птица? Или Маргариту решил задействовать? Евгений-то Николаевич в коме...       Илья посмотрел на него так, что у Борзого вмиг отсох язык. — Нет. Ты убьёшь меня.       Кажется, Тим открыл пересохший рот да так с ним и остался. Немыслимость слов Ильи была очевидна. — И заберёшь всю силу себе, как хотел, — Айвазов чуть улыбнулся краями губ. Борзой не верил в то, о чём его просили, и едва понимал просьбу однобожника. Илья водрузил тёплую руку ему на надплечье и принялся уговаривать: — Тимка, так надо. Я говорил тебе, рано или поздно ты меня убьёшь. Время пришло. Перевалов тут дохрена, а посмертье одно на всех. Я дождусь их там и нападу. А ты докончишь в этом мире. Ну что ты? Это хороший вариант. — Нет, — выдавил Борзой единственный возможный ответ. — Ни за что. — Слушай, я своё отжил. — Илья вздохнул так, будто заранее понимал, что с Тимом просто не будет. — Я болен алкоголизмом. Что меня дальше ждёт? Каким отцом я буду для Влады и Лики, при условии, что мы как-то их спасём? Да и как? Это я виновен в том, что с ними случилось. Я готов на всё ради них. — Убей меня тогда, — дохнул Борзой. — Почему ты должен погибнуть, а я жить? — Ты молодой. У тебя Светка. — У тебя тоже! — Тим багровел. — И Саша! И детишки! Не пори чепуху! И не смей мне больше такое предлагать! — Он схватил ворона за плечи и крепко, будто уже потерял, прижал к себе. — Родимый мой! Дорогой мой человек! А я как же без тебя? — Заключил смуглое лицо в шершавые ладони, прижался лбом ко лбу и вновь обнял со всей душой, со всей любовью. — Никогда я тебя не погублю. Забудь. — Ладно, — буркнул Илья, соглашаясь. — Проехали.       Их горячая перепалка превратилась в звенящую тишину. Даже ветер, на удивление, стих. Чернобоги сидели, обнявшись, и смотрели в звёздное небо, раскинувшееся над ними. Нигде нет таких близких и крупных звёзд, как в горах. Они мерцают в непроглядной, бесконечной черноте вестниками надежды, греют душу без тепла и дарят успокоение. Звёзды ведут к дому, ведь они для всей земли одни и те же. — В незнакомой мне стране я на радиоволне, — затянул негромкую песню Айвазов. — Если твой услышу голос, то на самый дальний полюс тут же прилечу я к тебе. — Сядем мы на шапку земли, — вторил ему Борзой, не выпуская из объятий. — И закурим трубку любви. В гости в юрту к хухчи влезем, попоём их странных песен, вместе с ними встретим рассвет. — Чужие звёзды светят нам, — стройно и громко завыли на два голоса чернобоги в звенящую ночь, — но мне сейчас на звёзды наплевать. В твоих глазах тают вековые тучи льда. И на ресницах, мне не снится, застыла красота! Застыла красота!       Им нужна была эта разрядка. Сердце Тима колотилось часто и пламенно, и он радовался тому, что отговорил своего дорогого друга от поспешного и страшного решения. Они придумают другой план. Тим глядел в искрящиеся звёздами чёрные глаза Ильи, и не мог представить, как это — остаться сильным без него.       Они уснули бок о бок в пещере. Для пущей верности Илья привязал к своей ноге Саввину верёвку — чтобы тот не удрал. Яхонтов на такие меры предосторожности презрительно фыркнул и не противился. Дождавшись, пока однобожник уснёт, Тим осторожно коснулся губами его высокого лба и шепнул на ухо: — Люблю я тебя, родимый. Ох, люблю.       Утро застало Тима с порцией вины и стыда. Ильи рядом не было, наверное, отошёл за уголок. Савва, связанный, посапывал на спальнике. «Что же я вчера наделал, — принялся мучаться Тим. — Что я вообще делаю, пёс блудливый? А что, если он слышал? Надо бы повиниться...» — Тим сонно подогнул под себя ногу и тут обнаружил, что щиколотку обвивает крапивное волокно. Верёвка натянулась, проползла через хитрый блок из поставленной враспор на двух стрелах пустой бутылки от «Маргариты» у самого свода пещеры. Другой конец троса золотился солнцем, уводя наружу. И вся эта хитрая конструкция пришла в движение! Тим похолодел.       Эрские штучки! — Илюша!       Борзой подорвался, запутался в верёвке, шмякнулся, стащил её с ноги и снова бросился к выходу. Мгновенный вылет и — да! Тело Айвазова с затянутой петлёй на шее соскальзывает с обрыва. — Илья!!! Нет!!!!       Борзой, не помня себя, кидается со скалы, обхватывает судорожно хрипящего Илью за бока, виснет на нём, впечатывается в скалу, оглушённый летит в пропасть. Глухой удар будто не своего тела. Тьма.