Право рождения

Светоч Касаткина: привет, Тимочка, как дела? Долго вас не было, я волновалась! Саша говорит, вы победили.       Борзой собрался набить ответное сообщение, но так и не коснулся голоэкрана. Не смог. Да и что написать ласточке? Что он её недостоин? Что она вывела его из забвения, спасла рассудок, а он в благодарность целовался с её учителем? Или сдержанное: «привет, любимая, всё хорошо». Да что хорошего? И как теперь быть со свадьбой? Ведь он не мог кривить душой, перед Светой так точно! Тим не понимал своего состояния, не контролировал эмоции, ненавидел себя и презирал, как в школьные годы. «Эдика ты убил силой смерти. Илью — избил за верность Саше. Что же ты за дрянь такая? Лицемерная, несдержанная дрянь».       Эдуард Геликович всплыл в памяти так резко, что Борзому стало дурно. Он прижал перчатку ко рту и постарался не вывернуть наружу пустой желудок. Собственные похоть, порочность, себялюбие жгли совесть, оставляя мысли о том, что он, Борзой, в один момент испортил то, о чем мечтал всю жизнь. Крепкую, надёжную дружбу и духовное единение. Да, Илья ударил первым. Но он имел на это право. А вот Тим отвечать не должен был. Да и подавно — устраивать глупую, спесивую возню. — Дядя Тим, тебе, может, пластыря принести, э? — пристал Вахтанг.       Борзой молча мотнул головой. Само зарастёт. А вот разбитую дружбу и попранное доверие не склеить. «Как теперь вернуть его? Как смотреть в глаза Свете? Что же я наделал?» — Дядя Тим, они летят! Дядя Илья нашёл Савву! — следом раздался ликующий возглас, и юный смерч ринулся в небо навстречу брату. — Ослиные ты кишки! Что ты опять устроил! — Вах! — Брат!       Близнецы, судя по шлепкам и крикам, обнимались. Тим искоса поглядел здоровым глазом на спешившегося с духа Айвазова и отвернулся к рюкзакам — нужно было собираться в обратный путь. Илья настороженно приблизился, чуть ли не крадучись, и присел рядом. Увидел, что Тим отворачивает лицо и сматывает крапивную верёвку — принялся помогать распрямлять конец. Так они работали молча, пока неразлучные братья о чём-то ворковали на воздухе. Присоединившиеся к команде Ерёма с Зефом не мешали колдунам выяснять отношения. За то Тим и любил своих добби. Илья перебирал верёвку, а Борзой собирал в бухту, потом закрепил узлами и повесил на кофр. И заметил, что Айвазов сидит, скрестив ноги, и неотрывно смотрит на него. — Ну и разукрасил я тебя, — вскользь бросил Тим и выдрал из души: — Прости. — Это ты меня прости, — гулко вторил Илья. — Я совсем не Громова. — Ты о чём? — Борзой делал вид, что копается в вещах. — В семнадцать лет. Я влюбился в Маргариту. — Илья приложил ладонь к брови и промокнул кровь. — В первую экспедицию. — Ты говорил. — Да, — вздохнул Илья. — Я признался ей. И поцеловал. Она меня не ударила. — Ты был ребёнком. — Не в том дело... Она мудрее. — Илья помолчал и продолжил: — И не росла в детдоме, где случалось всякое. Ты прости меня, Борзой. Я не ожидал и... Я сделал это по привычке. Как привык отбиваться в детстве. — Тебя пытались изнасиловать? — Тим, забыв о собственных переживаниях, обернулся к Илье. Тот, увидев его нынешнюю красоту, смешливо покривился и повёл плечами. — Я отбивался. И они отставали. — Я не знал, Илюша! — вырвалось у Борзого. — И не узнал бы... — Айвазов перетёр сукровицу подушечками пальцев. — Потому — прости меня. И вот что знай: я тебя понимаю. К каждому из нас приходят наставники, иные настолько восхищают нас, что мы влюбляемся. И это хорошая связь, хорошее чувство: восхищение. Желание учиться. Сопереживание, боязнь потерять. Особенно, если ты слишком долго просил для себя наставника. Я знаю, ты просил обо мне у судьбы.       Горящие в пещерном сумраке угольки его глаз излучали тепло и понимание. — Да, я просил. Но я не хотел тебя полюбить, это неправильно, — забормотал Тим. — Я Небом венчан со Светой. Я не знаю, как мне быть. И... Я уже любил в юности. Печальная история. — Расскажешь?       Тим вдохнул побольше воздуха, раздвигая скованную сожалением грудь. — У меня в старших классах был учитель по рисованию. Любил клетчатые вещи, как ты, и бесподобно рассказывал о мастерах прошлого. Я влюбился в него впервые в жизни. Он был не против, и мы иногда проводили время вместе. А потом... Он как-то предложил встретиться вне школьных стен. Оказалось, не наедине. С другом. Они увезли меня в лес и пытались убить. Я тоже впервые в жизни применил силу чернобога, я лишил их жизни, Илья. Да, маньяков-педофилов. Но... Эдуард Геликович не идёт у меня из памяти, это невозможно забыть. Я не хочу, чтобы... — Тим осёкся, так как не знал, чего бы он не хотел от Ильи. Ведь и драться с ним он дрался, и убить убил, и сам за ним отправился, и вместе выбрался из посмертья. Чего между ними не было, если подумать? — Ты не забудешь его, — отозвался, подумав, Илья. — И я не маньяк. Хотя, есть чуть-чуть. У меня клетчатых вещей много. — Он попытался пошутить. — Но я не собираюсь причинять тебе боль или отвергать тебя, Борзой. Наша связь — на века. Ты меня в любом случае не потеряешь. Может быть, тебе на самом деле нужно это? Может быть, твоя любовь значит, что я тебе просто дорог? Если так, расчитывай на меня. Ты мне тоже дорог в не меньшей степени. Я говорю сердцем. Я всегда буду рядом с тобой, и то, что ты меня любишь, останется с тобой, но со временем станет больше. Дороже, важнее физического. Ведь мы — одно целое и есть друг у друга. — Правда не отвергнешь? Даёшь слово? — смутился Борзой. — Меня отчего-то это страшило, опять потерять тебя. — Даю. Мой очаг — твой очаг. Моя добыча — твоя добыча. Моё оружие — твоё оружие. — Илья встал и раскинул руки, приглашая Тима обняться. — И так будет во веки вечные. — Спасибо, родимый, — с этими словами Борзой принял объятья эрси и помял его в своих со всей горячностью. — Я уверен, ты прав. — Хочешь, все мои клетчатые пиджаки обольём горючим и сожжём на пустыре? — услышал он у уха. — С ума сошёл? Носи на здоровье! — Мне, значит, дозволено, граф? — Дозволено, княже, тебе — дозволено.       На душе сделалось светло и хорошо от поддержки преданного, честного ворона. И всё мучения показались не более, чем мимолётными облаками на небосклоне. Тим вдруг осознал и примирился с истинной природой своих чувств к Илье — обретением наставника и друга на всю жизнь. Просто эта слишком сильная, неиспытанная им ранее связь не сразу стала понятна. А теперь, после объяснения — да. — Илья, послушай. — Тим вспомнил важное и опять разволновался. — Что тебе?       Он сунулся в сумки и, покопавшись, достал коробочку, купленную в Теночтитлане. Там лежали те самые чёрные серёжки с бриллиантами в виде черепов, которые, как решил Айвазов, Тим купил для Светы. Борзой показал их удивлённому однобожнику и сказал: — Я тут подумал... Вернее, тогда, на празднике. Если бы мы с тобой носили их по одной в ухе, как бы ты к этому отнёсся? Знаю, ребячество, но... — Я отношусь к этому положительно, — тут же обрадовал Тима Илья. — Симпатичные безделицы. Правда, они золотые, а золото, сам знаешь, чьё. — Охти, а ведь верно, — спохватился Борзой и посмурнел. Но Илья согрел его плечо своей ладонью: — Будем носить их до самой смерти и пусть нас похоронят с ними. Как тебе мысль, граф? — Хорошая мысль! — одобрил Тим. — Я тебе ухо проколю, а ты мне! — Тебе какое? — Левое! — И мне левое!       На том они и порешили. И пока искали коробку с медициной, с помощью коей Тим уже зашил однажды Илью, да ковыряли друг другу дырки, к ним нагрянул взволнованный Савва с Вахтангом, прыгающим из-за спины. — Мать в «Юничате» пишет, что она рожает, э! — Пап! Что делать будем?