Осколки твоей души (вычитка)

Стены мрачного подвала были сложены из грубо обработанного серого гранита. Старые люминесцентные лампы тихо потрескивали каждый раз, когда кто‑то из похитителей щёлкал выключателем. В слабом, неустойчивом свете проступали силуэты забытых и покрытых пылью вещей. У одной из стен слышалось постоянное журчание воды, стекавшей по изношенным трубам. Холодный, сырой воздух обжигал лёгкие Натаниэля, и время тянулось для него мучительно медленно. Запястья неприятно ныло в местах, где их стягивали крепкие путы, оставив красные следы. Щека пульсировала после ударов, а рёбра отзывались жгучей болью от раскалённых углей. В день, когда его похитили, глаза ему закрыли мягкой тёмной повязкой, а рот заклеили скотчем. Он так и не увидел тех, кто находился рядом. Единственное, что он мог понять — похитители сменили два автомобиля и ехали так, будто намеренно выбирали маршрут с множеством поворотов. Тогда Веснински подумал, что это сделано намеренно. Сначала его перевозили в микроавтобусе. По едва уловимому гулу двигателя, характерной вибрации пола и тёплому воздуху, исходившему от заднего отопителя, он почти наверняка определил марку — «Фольксваген». Такие машины отличались просторным салоном, рассчитанным на девять человек, и специфическим расположением вентиляционных решёток, через которые тёплый поток иногда касался его щёк, несмотря на повязку на глазах. Внутри чувствовался запах старой обивки, смешанный с ароматом дешёвого освежителя, которым, вероятно, пытались перебить следы предыдущих поездок. Спустя какое‑то время микроавтобус остановился, и его, не снимая повязки, вывели наружу. По звуку шагов и коротким, сдержанным переговорам он понял, что людей вокруг стало меньше. Затем его усадили в другой автомобиль, на этот раз в обычную легковушку. Пространство вокруг сразу стало теснее, воздух более застоявшимся. Его уложили в багажник, и крышка закрылась с глухим металлическим щелчком, отозвавшимся в груди неприятным эхом. В тот самый первый день, когда его только доставили в подвал и пристегнули цепью к старой батарее, всё происходило резко и без лишних слов. С него сорвали тёмную ткань, закрывавшую глаза, и так же грубо сняли скотч с рта, воздух обжёг кожу, будто напоминая, что он снова может дышать свободно, но не говорить. Люди, которые привезли его сюда, не обменялись ни единой фразой. Они двигались молча, сдержанно, будто каждый звук мог выдать их намерения. Единственное, что нарушало тишину: приглушённый топот шагов где‑то наверху, словно над подвалом ходили другие люди, занятые своими делами. Когда на пороге появился первый человек, щёлкнув выключателем, слабый свет прорезал темноту. В этот момент Натаниэль увидел маску на лице вошедшего — и мгновенно узнал её. Именно такая была на человеке, который мелькнул на записи с флешки. Совпадение было исключено. Это был тот же самый человек, или кто‑то из той же группы, и от этого осознания холод внутри стал ещё глубже. Мужчина медленно спускался по скрипучей деревянной лестнице, будто намеренно растягивая каждый шаг. В одной руке он держал аккуратно сложенный комплект чистой одежды, в другой — пластиковую бутылку с водой, на стенках которой блестели капли конденсата. Добравшись до нижней ступени, он подошёл ближе и положил одежду прямо перед Натаниэлем, аккуратно, почти педантично, будто это имело значение. Рядом он поставил бутылку, и та тихо стукнулась о каменный пол. В подвале стояла тишина, нарушаемая лишь лёгким эхо его шагов. — Раздевайся. И даже не думай что‑то выкинуть, — произнёс он твёрдым, холодным голосом. С этими словами мужчина наклонился и отстегнул цепь, освобождая руки Натаниэля. Металл звякнул, и на мгновение воздух будто стал тяжелее — свобода движения была относительной, но всё же ощутимой. Натаниэль подчинился. В конце концов, его нынешняя одежда и правда едва держалась: ткань была измята, пропитана грязью, в нескольких местах порвана, а каждый шов будто напоминал о себе неприятным трением. Он медленно поднялся с холодного пола, сначала разминая затёкшие плечи и онемевшие кисти — кровь возвращалась в пальцы с лёгким покалыванием. Только после этого он начал расстёгивать и снимать с себя изношенные вещи. Тело отзывалось тупой, но настойчивой болью. Каждый неловкий поворот напоминал о недавних столкновениях, оставивших на нём следы. На рёбрах он заметил несколько тёмных пятен — свежие синяки проступали под кожей, будто медленно расползаясь. Он понимал, что рассчитывать на помощь не приходится: никакой мази, никаких средств, которые могли бы облегчить боль. Мысль попросить что‑то подобное даже не успела оформиться — он сразу отбросил её как бесполезную. Натаниэль поднял с пола голубую рубашку — ткань была прохладной и чуть шуршала в руках. Он аккуратно надел её, чувствуя, как мягкий материал ложится на плечи, скрывая следы усталости и боли. Застёгивая пуговицы одну за другой, он оставил верхние открытыми — не из желания выглядеть определённым образом, а потому что каждая лишняя складка давила на чувствительную кожу в области ключиц. Штаны оказались хлопковыми, лёгкими, почти домашними по ощущениям. Это дало ему короткий, почти забытый момент расслабления: ткань не натирала, не давила, не напоминала о пережитом. Но это ощущение длилось недолго. Даже переодеваясь, он чувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд мужчины, стоявшего неподалёку. Взгляд, от которого становилось ясно: свобода движений — лишь иллюзия, а любое неверное действие будет замечено. — Скоро придёт господин, — произнёс мужчина тем же ровным, лишённым эмоций голосом. Он говорил мало, будто каждое слово было заранее отмерено. Пока он говорил, его руки уже делали своё дело: металлический браслет цепи снова защёлкнулся на запястье Натаниэля, и холод звена коснулся кожи, возвращая ощущение беспомощности. Закончив, мужчина наклонился и собрал с пола оставленную одежду и бутылку с водой — ту самую, к которой Натаниэль так и не притронулся. Пластик тихо скрипнул в его руке, и этот звук почему‑то показался особенно громким в тишине подвала. — Вы уверены, что за вами никто не следил? — донёсся низкий мужской голос с первого этажа. Наступила короткая пауза, а после: — Хорошо. — После этого всё снова стихло. Тишина легла на подвал плотным слоем, и Натаниэль почувствовал, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. Натаниэль уловил звук открывающейся двери — тяжёлые петли тихо скрипнули, пропуская внутрь нового человека. Через секунду вспыхнул свет, и он, щурясь от резкого перехода из темноты, поднял взгляд к лестнице. На фоне яркого освещения силуэт сначала казался размытым, но с каждым шагом становился всё отчётливее. По ступеням медленно спускался мужчина. Волнистые русые волосы аккуратно уложены, будто он только что вышел из офиса, а не из тени преступного укрытия. Овальное лицо с чёткими линиями скул, карие глаза — тёплые по цвету, но холодные по выражению. В них мелькнуло что‑то хищное, едва заметное, но достаточно, чтобы у Натаниэля по спине пробежал неприятный холодок. На мужчине был идеально сидящий тёмно‑синий костюм — чистый, выглаженный, без единой складки. Он выглядел так, словно пришёл не в подвал к пленнику, а на важную деловую встречу. Контраст между его безупречным видом и мрачной обстановкой подвала делал происходящее ещё более тревожным. Натаниэль держался. Он заставил себя сохранить спокойное, почти бесстрастное выражение лица, словно происходящее не имело над ним власти. Это было не столько бравадой, сколько необходимостью. Он не мог позволить себе сломаться. То ли ради собственного достоинства, то ли ради Эндрю, который всё это время не покидал его мыслей. — Пятнадцать лет ожидания не прошли зря, — мужчина наклонился ближе, так что Натаниэль почувствовал его дыхание. Он осторожно взял его за подбородок, слегка поворачивая голову в сторону, и на губах появилась улыбка, от которой становилось не по себе. — Ты всегда был особенным, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и от этих слов Натаниэль невольно зажмурился, чувствуя, как внутри поднимается волна отвращения. Мужчина медленно провёл рукой по его волосам, будто оценивая, будто проверяя, что перед ним действительно тот, кого он так долго искал. Его ладонь задержалась на затылке, сжалась чуть сильнее, чем требовалось, — жест, в котором не было заботы, только демонстрация власти. — Не припоминаю, чтобы в моем окружении были такие больные ублюдки вроде тебя, — выдавил Натаниэль сквозь зубы, стараясь не отводить взгляда. Ответ последовал мгновенно: резкое движение, и его голова дёрнулась в сторону от сильного, злого удара ладонью. Щека вспыхнула болью, но он удержался, не позволив себе показать слабость. — Не зли меня, — прошипел мужчина, наклоняясь чуть ближе. — Всего лишь сказал правду, — бросил Натаниэль, слегка наклонив голову и позволив себе дерзкую ухмылку. Он знал, что провоцирует, но не мог удержаться. Ответ последовал мгновенно: ещё один резкий удар по уже раскрасневшейся щеке. Голова дёрнулась в сторону, кожа вспыхнула болезненным жаром, но Веснински лишь сжал зубы. Мужчина тяжело выдохнул, будто пытаясь взять себя в руки, и сунул руки в карманы брюк. Его плечи чуть опустились, сдерживая раздражение. — Я не хочу причинять тебе боль, Натаниэль. Не вынуждай меня, — произнёс он, и в голосе прозвучала странная смесь усталости и упрёка. — И зови меня Льюисом. Он поднял взгляд, и его глаза — тёмные, влажные, будто наполненные какой‑то тоскливой привязанностью — задержались на лице Ната. Но на него это не произвело никакого впечатления. Его внутренний барьер был слишком высок, а отвращение — слишком сильным, чтобы подобный взгляд мог вызвать хоть что‑то, кроме холодного равнодушия. — Буду звать тебя больным ублюдком, — холодно бросил Натаниэль, даже не пытаясь смягчить тон. Ответ последовал мгновенно. — Я сказал, зови меня Льюисом! Лью‑и‑сом! — голос мужчины сорвался, лицо налилось яростью, багровея всё сильнее. Казалось, ещё немного — и он потеряет контроль окончательно. На секунду Натаниэлю действительно показалось, что вспышка злости может толкнуть его на что‑то необдуманное. Взгляд Льюиса стал таким тяжёлым, что от него веяло угрозой, будто тот был готов сорваться на крайность только из‑за одного отказа подчиниться. Но Веснински не отвёл глаз. Он видел, как опасно близко этот человек к тому, чтобы переступить грань — и всё равно не собирался давать ему желаемого. — Что ты хочешь от меня? — спросил Натаниэль, и после короткой паузы добавил, подчёркивая имя: — Льюис. Мужчина замер, будто эти два слога имели для него особое значение. Затем он медленно прикусил нижнюю губу, опускаясь на колени так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. — Ты не помнишь меня? — спросил он тихо, почти с надрывом. — Конечно… откуда тебе помнить. Ты никогда не обращал на меня внимания. В его голосе звучала смесь обиды и странной, болезненной привязанности. Натаниэль уловил это мгновенно — и холодно отреагировал: — И ты затаил на меня злобу из‑за того, что я тебя игнорировал? Как по‑детски. — Мне было восемнадцать, когда я впервые увидел тебя, — начал Льюис, и голос его стал странно мягким, будто он рассказывал нечто сокровенное. — Это было в доме твоего отца. Ты тогда улыбался… так легко, так беззаботно. Твой смех разносился по комнатам, и казалось, что весь дом оживал от него. Он говорил медленно, словно перебирал в памяти давно запечатлённые кадры. — Но ты всё время был рядом с той женщиной… как же её звали? — он нахмурился, будто пытаясь вытащить имя из глубин памяти. — Айрис Джонсон. Да. Она постоянно держала тебя при себе, уводила подальше от людей твоего отца… и от меня. Поэтому мне оставалось только наблюдать. Издалека. Как зрителю, которому никогда не позволяли выйти на сцену. При упоминании имени няни Натаниэль почувствовал, как внутри что‑то болезненно сжалось. Он сглотнул, руки, сцепленные за спиной, напряглись, а веки опустились на мгновение, чтобы скрыть вспышку ярости, которая едва не прорвалась наружу. Он заставил себя дышать ровно, удерживая эмоции под контролем. — Ты убил её? — шёпотом спросил Веснински. — Да. Тогда я уже имел некую власть и людей, чтобы те могли замести следы. Я больше не мог быть наблюдателем, и не мог видеть, как она находится рядом с тобой. — Это была её работа — заботиться о ребёнке, — выкрикнул Натаниэль, и голос его дрогнул не от страха, а от ярости. Он видел, как при этих словах мышцы Льюиса напряглись, будто каждое упоминание о прошлом задевало его за живое. — Няня не должна была относиться к тебе так… тепло, — резко бросил Льюис. Его голос стал резким, почти сорванным. — Она не должна была поднимать тебя на руки, смеяться с тобой, играть, быть рядом каждую секунду. Это было неправильно. Он говорил всё громче, словно сам себя накручивал. — Няня должна быть строгой. Дистанцированной. Она не должна была становиться для тебя кем‑то… важным. — Больной ублюдок, — издал смешок Натаниэль. Мысль о том, что Айрис пострадала лишь за то, что была доброй, тёплой, по‑настоящему заботливой, за то, что относилась к нему как к ребёнку, а не как к обязанности, была настолько абсурдной и жестокой, что разум отказывался её принимать. — Я убил и другую девушку. Думаю, вы с детективом получили от меня подарок, — произнёс Льюис так, будто говорил о чём‑то будничном. У Натаниэля внутри всё оборвалось. — Её‑то за что… — голос сорвался, и он опустил взгляд в пол, пытаясь удержать дыхание ровным. — Не люблю, когда лезут к тому, что принадлежит мне, — ответил Льюис, будто объяснял очевидное. — И, кстати… этот ваш детектив теперь тоже в моём списке. Списке целей. Его ждёт очень неприятный конец. — Только попробуй, — прошептал он, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Я… — он сделал вдох, сдерживая дрожь в голосе, — я не позволю тебе причинить ему вред. — Что же в нём такого, чего нет у меня? — Льюис скривил губы, и по его лицу было видно, как волны гнева буквально прокатываются по телу. Он едва держал себя в руках. — То, что скрыто за его бесстрастным выражением лица, — тихо ответил Натаниэль. Он сказал это спокойно, почти ровно, но в словах чувствовалась твёрдость, которую Льюис никак не мог сломать. После этого он замолчал. Он больше не собирался подыгрывать, не собирался отвечать на вопросы, которые Льюис задавал не ради ответа, а ради собственного самоутверждения. Плечи Натаниэля опустились от тяжести мыслей. Он снова провалился в воспоминания об Айрис. В боль, которая поднималась из глубины, и в разговор, который только что произошёл. Он настолько сосредоточился на этом, что не сразу заметил, как Льюис резко выпрямился. Раздался тяжёлый шаг. Резкий поворот. Дверь подвала хлопнула так громко, что звук отдался в груди. Затем — металлический лязг замка, холодный и окончательный. Натаниэль остался один. Вновь. В тишине, которая давила сильнее, чем цепь на запястье.

***

За эти три дня Натаниэль заметно ослаб. Он похудел, плечи стали острее, движения медленнее. Не потому, что его морили голодом: еду приносили регулярно, пусть и без излишеств. Но он почти не прикасался к ней. Аппетит исчез, как и желание хоть в чём‑то подчиняться тем, кто держал его в этом сыром, пропитанном плесенью подвале. Он ел ровно настолько, чтобы не потерять сознание. Не больше. Льюис появлялся каждый день. Иногда по нескольку раз. Садился рядом, говорил, пытался выглядеть обеспокоенным. Смотрел на него так, будто искренне переживал. Будто его тревога должна была что‑то значить. Но для Натаниэля это не имело никакого веса. Ему было плевать. Пускай Льюис хоть захлёбывается в собственных эмоциях, хоть пытается изображать заботу — это не тронет его. Не заставит склонить голову. Не заставит слушаться. Он сидел, опустив взгляд, сжав руки за спиной, и каждый раз, когда Льюис начинал говорить, внутри поднималась лишь одна мысль: я не дам тебе того, чего ты хочешь. И Льюис это чувствовал. Именно это сводило его с ума. Со временем терпение Льюиса иссякло. Его попытки заставить Натаниэля есть — сначала мягкие, потом всё более настойчивые — не приносили результата. И однажды он сорвался. Он схватил ложку и попытался буквально заставить его проглотить еду. Металл стучал о зубы, часть пищи падала на рубашку, оставляя тёмные пятна. Но Натаниэль оставался неподвижным, словно камень. Он не сопротивлялся, но и не поддавался. Раздражение мужчины росло, превращаясь в ярость. Он хватался за предметы, которые попадались под руку, и использовал их, чтобы выплеснуть своё бессилие. На теле Натаниэля оставались болезненные следы. Однажды, заметив на рубашке Натаниэля свежие пятна крови, Льюис резко изменился. Его раздражение, которое раньше толкало его на вспышки агрессии, теперь сменилось тревожной, почти навязчивой заботой. Его люди по приказу принесли аптечку, а затем он разорвал одежду Ната, бегло осматривая тело. Льюис смотрел на всё это молча. Его лицо было напряжено, будто он пытался одновременно сдержать злость и что‑то вроде вины. Он не произнёс ни слова, но в его движениях чувствовалась странная смесь раздражения, собственнической тревоги и желания исправить то, что он же и причинил. — Прости… прости меня, Натаниэль, — Льюис говорил сквозь слёзы, осторожно обрабатывая раны и заклеивая их пластырями. Его руки дрожали, голос срывался, но он продолжал, будто пытаясь загладить то, что уже невозможно исправить. Он наклонялся слишком близко, задерживаясь дольше, чем следовало, и это заставляло Натаниэля невольно дёргаться, отстраняясь насколько позволяли силы. Ему было всё равно на извинения, на резкие перепады настроения Льюиса. Омерзительно. Надо отсюда выбираться. И как можно быстрее. Натаниэль жалел лишь о том, что у него не было часов. Тогда он мог бы отслеживать, в какое время обычно появляются Льюис и его люди. Отмерять минуты и часы, чтобы понять, когда представится шанс попытаться сбежать. Даже если бы попытка провалилась, он всё равно был готов рискнуть. Время от времени Льюис снова срывался, несмотря на все свои прежние извинения. Его раздражало буквально всё: то, что Натаниэль стойко переносил происходящее; то, как он смотрел на него — холодно, отстранённо, с явным отвращением; то, что он пил меньше, чем нужно. Каждый такой взгляд, каждый жест без покорности выводил Льюиса из равновесия. В приступах ярости он переходил к грубости, нанося удары, а в ответ слышал лишь тяжёлое дыхание и кашель — ни крика, ни просьбы остановиться. В один из тех дней Льюис сорвался особенно резко. Он схватил Натаниэля за волосы, заставляя поднять голову и встретиться с его взглядом. Металл цепей заскрежетал по полу, когда он рывком подтянул его ближе. В движениях Льюиса чувствовалась угроза — не скрытая, не завуалированная, а открытая, давящая. Он делал это не ради физической боли, а чтобы показать: он контролирует каждое движение, каждый вдох. Лицо Натаниэля оказалось на уровне паха мужчины, и от нахлынувшего отвращения к горлу подступила тошнота. — Соси, — приказал тот, грубо врываясь в рот Натаниэля, силой разжимая его челюсти. Веснински поперхнулся, но, не теряя самообладания, намеренно полоснул зубами по мягкой плоти. Льюис, прошипев проклятие, в ярости оттолкнул парня. Натаниэль зашелся в кашле, сплевывая вязкую слюну и пытаясь отдышаться. — Серьёзно? Пытаешься заставить меня сосать то, что даже не стоит? — Натаниэль выдавил из себя издевательскую улыбку. События после этой фразы расплывались в памяти Натаниэля рваными пятнами. Он смутно запечатлел, как Льюис отдавал приказы своим людям, и их тяжелые шаги эхом отдавались в комнате. А потом пришла боль. Ослепляющая, раскаленная боль от углей, вгрызающихся в его кожу. — Таким ты не приглянешься больше ни одной живой душе, — прошептал Льюис, склонившись к самому лицу Веснински и прижимая к его телу очередной тлеющий уголь. — Вид твоих шрамов будет внушать лишь ужас и брезгливость. Пойми: только я смогу принять и любить такое чудовище, как ты. «Да, — эхом отозвалось в мыслях Натаниэля. — Наверное, это тело, исчерченное старыми рубцами и свежими ожогами, заставит даже Эндрю содрогнуться от отвращения». Эндрю. Дрю. Имя этого человека стало его единственным убежищем, способом отгородиться от того, что творил с ним Льюис. Натаниэль судорожно цеплялся за детали: за то, как Эндрю хмурится, если мир не соответствует его планам; за его искреннее удивление, когда он впервые пробовал приготовленную Натаниэлем еду. Он видел перед глазами, как Эндрю засыпает глубокой ночью на диване, окруженный ворохом бумаг, с нелепо сползшими очками. Вспоминал его редкие улыбки в ответ на глупые шутки и ту безобидную, привычную злость, в которой никогда не было настоящей ненависти. Тоска по голосу Эндрю была почти физической. Сейчас, вдыхая тяжелый запах собственной жженой кожи, Натаниэль больше всего на свете хотел одного: коснуться его, зарыться пальцами в светлые волосы и просто не отпускать. — Послушай, — на четвертые сутки пребывания в этом аду голос Натаниэля звучал едва слышно. — Я не знаю, на сколько еще хватит моих сил... Твои пытки ломают меня. Пожалуйста, выполни лишь одну мою просьбу. Взамен я обещаю полную покорность. Сделаю всё, что прикажешь. — Всё, что я захочу? — Льюис изобразил притворное удивление, и на его губах заиграла предвкушающая улыбка. — Заманчивое предложение. И какова же цена этого «всё»? Что я должен сделать для тебя? — Передай послание детективу Миньярду, — произнес Натаниэль, каждое слово давалось ему с боем. — Я напишу письмо, а ты доставишь его. Ты ведь сможешь это сделать? Если... если ты правда меня любишь. — Последняя фраза едва не застряла в горле, отозвавшись внутри горечью. Льюис помедлил, внимательно изучая его лицо, прежде чем коротко бросить: — Хорошо. Он принес бумагу, ручку и освободил Натаниэля от цепей. Трясущимися пальцами Веснински вывел на листке несколько строк — почерк слегка дрожал, но всё еще сохранял былое изящество.

в такие дни,

как этот,

мне нужно, чтобы ты

водил пальцами по моим волосам

и ласково говорил, говорил...

Эндрю. Дрю.

помнишь, то место,

где я рассказывал тебе об отце?