Осколки твоей души (вычитка)

В кабинете Эндрю, между диваном и столом, стояла передвижная доска на ножках, служившая для заметок. На ней были закреплены фотографии жертв и подозреваемых, карта, а в центре — лицо Натаниэля. Он был ключевой фигурой. Когда Джозеф и Кевин начали распутывать связи, оказалось, что все нити ведут к одному месту — компании Натаниэля Веснински. Кевин наблюдал за Эндрю, который застыл перед доской, будто высеченный из камня. Со стороны могло показаться, что он обдумывает, как выйти на след Ната, но на самом деле все было гораздо хуже. Эндрю винил себя. Миньярд не мог смотреть на улыбающееся ему лицо с фотографии. Вина за исчезновение Ната давила на него с каждой минутой. Он корил себя за то, что поддался на эту безумную затею, за то, что не остановил его ещё в самом начале. За то, что не сумел придумать другой план — тот, что не поставил бы Натаниэля под удар. И за то, что уже больше трёх дней не мог найти ни единого следа, который привёл бы его к Натаниэлю. Как опытный полицейский, он прекрасно понимал: на счету был каждый час, не то что день. А три дня исчезновения уже заставляли задуматься о самом худшем — о том, что они могут найти лишь тело. Эндрю казалось, что его собственная гордыня и самоуверенность сыграли с ним злую шутку. Он не хвалил себя вслух, но был убеждён: если бы не его рвение и показное трудолюбие перед коллегами, всего этого могло бы не случиться. Кевин убеждал его в обратно. Кевин был единственным в комнате, кто не сдавался и не позволял эмоциям взять верх — что удивляло. Эндрю ведь всегда считал его другим, полной своей противоположностью. Но и здесь он ошибся. Кевин оказался иным — тем, кто удерживал его на плаву, становился опорой и помогал выровнять бушующие внутри чувства. Этот день стал важным для них обоих. Эндрю впервые ясно понял, что больше не хочет продвигаться в расследовании без Кевина, признавая — пусть и молча — что они действительно напарники. А Кевин… Кевин просто позволял событиям течь своим чередом, постепенно привыкая к Эндрю всё сильнее.

***

Днём, когда яркие солнечные лучи свободно заливали комнаты, Натаниэль разговаривал по телефону с одним из сотрудников, обсуждая детали дела. Он стоял посреди спальни в пижамных штанах, окутанный мягким светом, лениво почесывая бок. Эндрю, проходя мимо, машинально сделал пару шагов назад — и замер, оказавшись напротив этой почти домашней, слишком тёплой картины. Сонный, помятый, чуть оживлённый Натаниэль вновь пробуждал в нём мучительное желание прикоснуться к нему. Но, как всегда, Эндрю лишь плотно сжал губы и спустился вниз, не заметив, как в тот же момент Натаниэль повернулся в сторону, куда он ушёл, и грустно улыбнулся. — У меня есть предложение, — сказал Натаниэль с едва заметной интригой в голосе. — Хочу кое-куда съездить. — С чего вдруг? — спросил Эндрю, стряхивая крошки со стола. — Хочу показать тебе одну вещь… и кое-что рассказать. Миньярд вышел из дома следом за Натаниэлем и запер дверь на ключ. Он удивился, заметив на своей территории до блеска отполированный чёрный мотоцикл, но ничего не спросил. Натаниэль протянул ему шлем, и, заметив скептический взгляд Миньярда, лишь усмехнулся, надел свой и дождался, пока Эндрю последует его примеру. «Безопасность превыше всего», — будто между делом произнёс Веснински. Эндрю посмотрел на Ната, уловив в его лице заботу. «Ему показалось», — убеждал он себя. Ведь невозможно увидеть в выражении другого то, чего, по его мнению, просто не могло быть. По крайней мере, так считал Эндрю. Натаниэль сел впереди, а Миньярд устроился позади. На самом деле он никогда раньше не ездил на мотоцикле, поэтому лёгкая тревога кольнула его где-то в груди. Нат выехал на главную дорогу, и Эндрю крепко ухватился за него, обвив руками его талию слишком крепко. Ему не было страшно. Не было — потому что он почему-то доверял Натаниэлю. Улыбка не сходила с лица полицейского всю дорогу, пока они не остановились напротив озера. Из‑за яркого солнца поверхность воды казалась зеркальной. Вокруг не было ни души — только шорох высоких деревьев с уже оголёнными кронами. — Где мы? — спросил Эндрю, снимая шлем. — Недалеко от места, где стоит мой дом, — ответил Натаниэль, ставя мотоцикл на подножку и спокойно шагая вперёд. Эндрю не спешил следовать за ним, наблюдая, как его фигура постепенно растворялась в солнечном свете. Нат обернулся, помахал ему рукой, приглашая идти за ним. — Это место, куда я приходил, чтобы побыть один, — признался Натаниэль, ступая по деревянному мостику и останавливаясь на середине, над водой. — Почему ты хотел побыть один? — спросил Миньярд, подходя ближе и почти вплотную прижимаясь к нему. — Из-за отца. Отец ни разу не обращал на меня внимания. Всегда был в делах. С одной стороны, я понимаю. Он занимал важный пост и зарабатывал деньги, чтобы обеспечивать меня... нас. Но с другой стороны, если ты решаешь стать родителем, то заранее должен знать о своих родительских обязанностях, — вздохнул Веснински, опираясь на перила. Эндрю вспомнил, как однажды, когда сон никак не приходил, он достал из прикроватной тумбочки дело Натаниэля. Он сам не понимал, зачем держал его именно там и почему решил открыть его в ту ночь. Но всё же раскрыл папку и стал пролистывать знакомые страницы. О матери Ната информации было совсем мало — лишь несколько строк. Основная часть дела касалась его отца и его деятельности. Компания была крупной и прибыльной, поэтому неудивительно, что документов оказалось много. Но то, на чём взгляд Эндрю неизменно задерживался, — это обвинения в насилии. Строчек было мало, факты расплывчаты, и в голове у Эндрю что‑то не складывалось. Однако расспрашивать Натаниэля, тревожить возможные раны он не решался. Поэтому теперь, когда Натаниэль снова сделал шаг навстречу доверию и привёл его в это место, Эндрю сам не заметил, как сорвалось с губ: — Почему твоего отца обвиняли в насилии? Натаниэль хмыкнул, но не повернулся, барабаня пальцами по перилам. — Потому что… — Натаниэль на мгновение замолчал, подбирая слова, — он был тираном. Я не был с ним близок, но, живя под одной крышей, слышал, что происходило между ним и его подчинёнными. Большинство выходили от него в слезах, даже мужчины. — Он выдохнул и всё‑таки повернулся к Эндрю, скрестив руки на груди. — Иногда я замечал, что его одежда была пропитана кровью. — Челюсти Натаниэля напряглись от подступившей злости. — Порой мне кажется, что это он убил мою мать. — Но почему подчинённые молчали? Почему твоего отца не посадили? — Миньярд впился взглядом в Натаниэля, задержавшись на его губах чуть дольше, чем следовало. — Ты всё так же живёшь, глядя на мир сквозь розовые очки. Пора было бы их снять, Эндрю. Иногда я смотрел на тебя, слушал, что ты говоришь, и понимал — твои слова и твой возраст вообще не совпадали, — усмехнулся Нат. — Я ведь не раз говорил тебе: стоит только заплатить, и все, кого ты хочешь заставить замолчать, тут же сунут головы в песок и будут молчать. Натаниэль протянул руку и начал рассеянно перебирать завязки на толстовке Эндрю. Миньярду на секунду показалось, что Нат собирался притянуть его ближе таким жестом, и… И что он опять себе напридумывал. Эндрю устал от того, что на каждое движение Натаниэля его мысли неизменно скатывались к чему‑то слишком личному. Эндрю отвёл взгляд в сторону, признавая, что, возможно, настало время и ему открыть хоть малую часть себя. Но прежде чем он успел решиться, Натаниэль его опередил — и это по‑настоящему удивило. Казалось, Нат снова прочитал его мысли и задал вопрос раньше, чем Эндрю успел хоть что-то сформулировать. — А что насчёт твоих родителей? Брата? Эндрю сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то лёгкое, приятное. — Мои родители были замечательными людьми, а брат — надоедливой занозой в заднице. Прямо как ты, — Эндрю улыбнулся, прикрыв глаза и подставив лицо тёплым солнечным лучам, не замечая мягкого, почти нежного взгляда, который скользнул по нему. — Мама была очень понимающей. Всегда шла нам с братом навстречу. А когда узнала, что я предпочитаю мужчин и собираюсь посвятить себя поимке психопатов и убийц, она сильно переживала. Боялась, что меня будут бить или оскорблять из‑за моей ориентации, а сама армия её просто пугала. Но её здоровье пошатнулось, когда я ушёл на войну. Он на мгновение замолчал, будто вспоминая. — Брат стал врачом‑хирургом, как и мечтал. Сейчас он живёт со своей женой где‑то в Балтиморе. Сделать такой прямой каминг‑аут оказалось, по правде говоря, удивительно легко. И это был всего лишь его второй раз. Первый — когда он открыто признался матери, что, кажется, мужчины пробуждали в нём чувства куда сильнее, чем женщины. Женщины, если быть честным, его вовсе не интересовали. А второй раз произошёл здесь, рядом с Натаниэлем — человеком, который и так уже давно сложил весь пазл в своей голове и просто ждал, когда Эндрю сам произнесёт вслух то, что и так было очевидно. — Ты никогда не думал о том, чтобы завести семью? — спросил Натаниэль, опуская руку и едва касаясь холодной ладони Эндрю. Миньярд почувствовал лёгкое прикосновение и почти отдёрнул руку, но вовремя удержал себя. — Какая семья, когда моя работа связана с убийствами? — тихо ответил он. — И я не считаю, что смог бы стать хорошим семьянином… тем более отцом. — А мне кажется, ты был бы замечательным отцом, — возразил Натаниэль, глядя на него так, будто видел в нём больше, чем Эндрю позволял себе признать. — Строгим, но справедливым. Ты мог бы многому научить своего ребёнка. — А что на счёт тебя? — спросил Миньярд, заглядывая ему в глаза. — Не могу ничего сказать наверняка. Когда мне исполнилось восемнадцать, я сразу начал познавать взрослую жизнь. Продолжал работать не покладая рук — только уже не по четыре часа, а по восемь, пытаясь совмещать это с учёбой. Отец ничего мне не давал, кроме крыши над головой и еды. Всего я добивался сам. Наверное, только за это я ему и был благодарен. Я вырос самостоятельным, ответственным, тем, кто никогда не опускал руки. Он на секунду замолчал, будто решаясь на следующее признание. — А ещё… я встречался с девушками. Со многими. Хотел набраться опыта, понять себя. Но, знаешь, Эндрю… — Натаниэль поднял взгляд, и в нём не было ни тени смущения, только честность. — Я никогда не чувствовал в этом настоящей близости. Никогда не любил по‑настоящему. Всё это… — он чуть качнул головой, — было больше про попытку понять, что со мной не так. Или что со мной так. Я искал ответы не там, где нужно. Эндрю хотел спросить: «нашёл ли он ответы в нужном месте?». Вопрос уже почти сорвался с языка, но Натаниэль внезапно резко сменил тему, будто сам испугался собственной откровенности. — А вообще, мой бы ребёнок купался в деньгах, — заявил он с широкой улыбкой на губах, будто и не говорил минуту назад о вещах, которые обычно прячут глубоко. — Он сидел бы на вершине холма из долларов, евро, рублей… а я снизу кидал бы в него деньги. Эндрю лишь закатил глаза, подавляя в себе желание засмеяться.

***

Кевин вошёл в кабинет, зажав под мышкой стопку папок, а в руках держа две кружки горячего кофе. Эндрю, погружённый в тяжёлые, но в то же время тёплые воспоминания, поднял на него взгляд, закатил глаза и, нехотя поднявшись с дивана, подошёл, чтобы забрать кружки. Миньярд по‑прежнему считал, несмотря на то, что признал его как напарника, что Дэй слишком мягок для этой работы. Ведь она никак не вязалась с его характером. Но, надо признать, в последнее время Кевин отдавал делу всего себя, так же без остатка, как и Эндрю. Это было неправильно, разрушительно… но давало огромный плюс. — Я отправил тебя домой не только затем, чтобы ты переоделся и помылся, — сказал Дэй, усаживаясь в кресло. — Тебе бы побриться. — Тебе бы заткнуться, — буркнул Миньярд, отпивая кофе. Горячий — слишком горячий, отметил он, поморщившись. — Что мы имеем? — Джозеф старался сконцентрироваться, но воспоминания, лезущие из раза в раз в его тяжёлую голову, не давали даже элементарно сложить два плюс два. — Юдзуру Сато, тридцать пять лет, гонщик с десятилетним стажем. Ни разу не привлекался, всё чисто, — проговорил Кевин, отпивая кофе. Он выглядел так, будто держался на одном упрямстве: за последние четыре дня он спал от силы часов восемь. Эндрю — ещё меньше. — Но на его счёт перед гонкой упала крупная сумма. Единственная связь с Натаниэлем — соперничество на выездах. Он перелистнул папку. — С Иошинори Каору всё то же самое. Эндрю поднялся, подошёл к доске, привычно отводя взгляд от фотографии Ната — слишком много эмоций, слишком мало ответов. — Разве федеральное бюро расследований не посадило клан Каору около двух лет назад? — спросил он, нахмурившись. — Иошинори никак с ними не связан, — отмахнулся Кевин, вставая рядом. — Мы же допрашивали их в тюрьме. Он чист. По крайней мере, официально. Эндрю сжал переносицу, чувствуя, как усталость давит на виски. Всё было слишком ровно, слишком аккуратно. Слишком чисто. И это «слишком» начинало его порядком раздражать. — Хорошо. Забудем про них на какое‑то время, — Эндрю скрестил руки на груди, снова вглядываясь в снимки с трассы. — Тогда давай ещё раз прогоним ситуацию с похищением. У них было максимум две минуты, чтобы оттащить трёх человек. Или одного. Но даже так — времени слишком мало. Он подошёл ближе к доске, взгляд цеплялся за каждую деталь, за каждую тень на фотографиях. — Если учесть, что три болида взорвались рядом с открытой зоной, и огонь был достаточно мощным, чтобы перекрыть собой похищение, — продолжил он, — этого всё равно недостаточно. Кевин молча кивнул, делая глоток кофе, который уже начал остывать. — Люди на гонке тоже могли быть в этом замешаны, — добавил Эндрю. — Не забывай, сколько связей можно иметь, когда в твоих руках сосредоточена огромная власть. Кевин вздохнул, опуская папку на стол и делая ещё один глоток кофе. Горячий напиток разливался в желудке тяжёлым, но приятным теплом — единственным, что хоть как‑то поддерживало его на ногах после четырёх суток почти без сна. — Ты думаешь, это был не просто план, а целая группировка? — Я думаю, — Эндрю провёл пальцем по линии на доске, соединяющей фотографии, — что похищение такого масштаба не делается силами двух‑трёх человек. Это либо хорошо подготовленная группа, либо кто‑то, кто заранее обеспечил себе доступ к толпе, к трассе, к персоналу. Он остановился, глядя на снимок, где огненная вспышка почти полностью закрывала сектор. — Могли действовать профессионалы. Забыл, что сказал Натаниэль? Эти люди сорят деньгами, подчищая всё, что можно и нельзя. Отсюда следует, что устроить похищение за две минуты для них сущий пустяк. — Всё равно в голове не укладывается. — Кевин сделал круг на стуле, подбрасывая мяч. — Джозеф прикрыл глаза и пальцами помассировал виски. Болит. Ужасно болит голова. — Ладно. Теперь давай расставим всё по полочкам, чтобы ничего не забыть, — Эндрю опустился на диван, оказываясь напротив Кевина. — Мы имеем следующее, — начал он, загибая пальцы. — Два убийства, совершённые либо одним и тем же человеком, либо двумя разными, но связанными между собой. Первая жертва — няня Натаниэля, убитая пятнадцать лет назад. Вторая — сотрудница его компании, которая уволилась незадолго до исчезновения. Он кивнул на фотографии на доске. — Компания, стоявшая за продажей нелегального оружия, тоже имеет дела против Натаниэля. Думаю, причина в деньгах. Веснински получает в разы больше, чем конкуренты. И, что важнее, он не лезет в их грязные схемы, хотя они явно хотели бы втянуть его в свои дела. Кевин слушал, не перебивая, только кивал — медленно, устало. — Юдзуру и Иошинори — пешки, — продолжил Эндрю. — Их подкупили, чтобы инсценировать аварию и вытащить Натаниэля из‑под твоей защиты. Они не организаторы. Они исполнители. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть нарастающее раздражение. — Неясно только одно: куда увезли Веснински. Где он сейчас. И главный вопрос — жив ли он вообще. Кевин опустил взгляд на кружку, в которой кофе уже остыл. — Ты говоришь так, будто сам не веришь, что он жив. Последняя фраза Кевина эхом отдалась в голове Миньярда. Очень глухо, тяжело, будто удар по уже надломленной поверхности. Все дни после гонки он чувствовал себя так, словно кто‑то вытащил из него стержень, оставив лишь оболочку, которая держалась на чистом упрямстве. Красные глаза с глубокими мешками и синяками давно стали частью его лица. Каждый, кто проходил мимо в офисе, понимал без слов: Эндрю не спал нормально уже несколько суток. Взгляд потухший, походка тяжёлая, будто ноги налились свинцом. Пальцы дрожали — не от страха, а от истощения, от бесконечного потока никотина, который он вгонял в себя, чтобы хоть как‑то заглушить голод и удержать сознание в рабочем режиме. Сигареты исчезали одна за другой. Пепельница переполнялась быстрее, чем он успевал её опустошать. Ядовитый дым разъедал лёгкие, горло, мысли — но давал иллюзию контроля. Иллюзию, что он что‑то делает, что не стоит на месте, что не сдаётся. За эти дни Эндрю казалось, будто он постарел ещё на десять лет. Не внешне. Внутри. В дверь кабинета постучали, прерывая разговор Кевина и Джозефа. Внутрь вошёл мужчина в сером костюме, на вид лет сорока–сорока пяти. Он неторопливо оглядел стены и обстановку, задержавшись взглядом на доске и беспорядке на столе, а затем столкнулся с настороженными взглядами детективов. Эндрю видел его впервые — Кевин тоже. Оба молча наблюдали за незнакомцем, ожидая, когда тот заговорит первым. — Эндрю Джозеф Миньярд? — произнёс мужчина, оставаясь в дверях. Эндрю опустил руки и шагнул вперёд. — Да, это я. В чём дело? — детектив слегка напрягся. — Моё имя Оливер Оулдман. Я являюсь доверенным лицом Натаниэля Веснински. Нам доставили конверт, но на нём указаны ваше имя и ваш адрес.