Nothing at all to me

На тетрадь падают слёзы, словно капли дождя. Только дождь холодный, а они горячие. Вода размывает записи, сделанные ручкой. Тэхён закрывает рот, чтобы не заскулить от своей беспомощности. Любой их с Юнги разговор происходит так, словно Ким общается со стеной, а ему больно. Больно смотреть каждый раз на то, что происходит с его другом. Тэхён учится на психолога, но совершенно не может ему помочь. Не знает, как заставить его хотя бы говорить, поэтому запоминает каждую деталь, которую Мин случайно упоминает во время своих таких состояний. Записывает их диалоги, пытается анализировать, чтобы помочь, потому что это страшно — смотреть, как человек рушится. Не ломается, нет, падает, словно здание во время землетрясения. Потому что сломанное можно починить, а разрушенное — больше нет. Всхлипы жалобные, слёзы обжигающие, а сердце болит так сильно. Самое худшее — это то, что он вынужден наблюдать со стороны. Видеть каждый день и сидеть со сложенными руками, не в состоянии сделать что-либо. Парень кладёт руку на лоб, его тело всё ещё потряхивает в истерике, но он немного успокаивается. Плевать на домашнее задание, которое Тэхён делал весь вечер и которое размыло слезами всего за пару минут. Новое делать нет уже смысла, да и сил нет, честно говоря. Каждый раз, когда он вспоминает уставшую улыбку и стеклянные глаза, по коже проходятся мурашки. Парень понимает, что его друг на грани, что в какой-то момент он не выдержит. Но непонятно, что делать, чтобы предотвратить это. И эта безнадёжность стоит непроглатываемым комом в горле. Он спать не даёт, дышать не позволяет и нормально мыслить. Тэхён устал, но сказать, что он устал — это слишком по-эгоистичному, потому что Юнги ещё сложнее. Это он должен жить в своём состоянии, ему приходится со всем справляться, а не Киму. И парень действительно не понимает, с чего начать, чтобы не уйти на дно. Он собирается ложиться спать, перед этим дёргает за висячую ручку выключателя на лампе, чтобы погрузить эту комнату во тьму. Снаружи тихо, не слышно даже транспорта, который обычно разъезжает прямо под окнами. Ким приоткрывает окно, чтобы подышать свежим воздухом и вдыхает его полную грудь, до боли в горле. Оказавшись на прохладной постели, его глаза не спешат закрываться. Парень смотрит в потолок и думает.

° ° °

Юнги чувствует себя разбитым. Он всю ночь не спал, курил, смотрел в окно и размышлял о жизни. Было холодно от открытой форточки, но противные мурашки, бегающие по коже, не пугали настолько, как непрекращающийся поток мыслей. И всё же, приход родителей напомнил ему о нём. Отец Юнги возненавидел, когда узнал. Сын с нетрадиционной ориентацией — горе в семье. Мужчина отказался от него, прогнал из дома, сказал, что всё равно ему, как молодой парень будет выживать. Юнги тогда почувствовал себя как на тонущем корабле. Ему ничего не оставалось делать, как смириться и молча идти на дно. Его мать тоже была не в восторге, но хотя бы не ненавидела, отцу против ничего не сказала из страха. Мин ощутил предательство острым клинком по коже, ему было больно. Боль стала привычным для него ощущением. Парень не знал, как двигаться дальше. Не хотел даже, честно говоря. Он умер внутри и знал, что мёртвые не могут находиться среди живых. День ото дня юноша скитался в собственных мыслях, ночевал на вокзалах и не знал, куда податься. Упал в обморок от голода, переутомления и стресса. Его увезли в больницу по скорой. Мать тогда рыдала долго, извинялась тоже. Отец не пришёл. Юнги и не требовалось. Женщина просила взяться за ум, пыталась взять обещание, что он покончит с этим, и звала обратно домой. Мин согласился, потому что бомжевать было не для него. Но снова начались скандалы, снова Юнги был во всём виноват, и он буквально сбежал из дома, в этот раз сам не захотел жить с родителями. Мин снял себе небольшую квартирку и понадеялся, что никто больше к нему лезть не будет. Только его семье было мало, эти люди не могли отстать от него, точнее, мать. Отцу было всё ещё плевать. Он сына своего за человека не считал. Юнги тогда пытался делать вид, что всё в порядке и имел он эту ненависть во все щели. Оказалось, ошибся. Не смог жить с этим ощущением внутри. Слишком многое пришлось переживать, а сердце, и без того разбитое, трескалось на крохотные осколки. Сейчас это всё стало неотлемьемой частью жизни. Страшное одиночество, а вместо будущего — темнота. Он его просто не видит, а потому живёт одним днём. Живёт… Слишком громко и неправдоподобно. Пытается существовать и с трудом втягивает в себя воздух, чтобы не задохнуться окончательно. Очередное утро. Чёрный кофе на одного. Пар от него поднимается высоко, растворяясь в воздухе. Юнги смотрит перед собой и не моргает. Зачем он проснулся? В его желудке уже давно не было еды. Проблема в том, что он совершенно не чувствует голода. Времени, кстати, тоже, а потому опаздывает в университет. «Сегодня не пойду», — думает парень про себя, хлебая горький кофе. Отключает свой телефон и убирает в ящик прикроватной тумбочки, сам ложится на кровать, прямо сверху холодной незаправленной постели. Словно каждый сантиметр его квартиры не имеет в себе ни грамма тепла. Юнги бы поспать хоть немного, но бессонница мучает страшная. Если бы можно было освободить голову от всего этого кошмара, тогда он бы смог вздремнуть хотя бы часок. Парень смотрит в белый потолок с немного шершавой от неровного ремонта поверхностью. Слышит своё собственное, едва заметное дыхание. Оно с привкусом чёрного кофе и невероятного одиночества… Юнги открывает глаза, просыпаясь разбитым и чувствуя головную боль в районе лба. Он не знает, сколько спал. Время сверяет всегда с телефоном, а тот выключен, чтобы Тэхён не звонил и ни о чём не спрашивал. За окном все ещё светло, но улица больше не отдаёт синеватым оттенком, как рано утром. Мин медленно приподнимается на локтях, а после двигается к спинке кровати. Садится на ней, а сам смотрит в окно без штор. Не хочется обустраивать эту квартиру, ни о каком комфорте не может быть речи. Мать что-то постоянно твердит о мебели, но юноша не замечает этого вокруг себя. Ему неважно наличие гардин в своей спальне или журнального столика возле дивана, в зале. Его мысли заняты вещами более важными, чем какая-то мебель. Он смог бы спать даже на голом полу, без матраса. Настолько плевать. Это сложное состояние, которое стало привычным. Иногда становится чуть легче и страшные мысли отступают, но одновременно с этим, в груди ощущается пустота. Всегда. Это не объяснить словами. Может, он сходит с ума. Смешок. Не от удовольствия. Как же жалко и противно. Зачем он здесь? Какой смысл в его существовании? Он всё же решает посмотреть на время, включая телефон, но сразу же раздаётся звонок. Ким Тэхён. Кто бы сомневался. Юнги нехотя отвечает, прочищая горло: — Прежде чем ты начнёшь на меня орать, я скажу тебе, что не пришёл, потому что не захотел. — Всё нормально? — спрашивает друг странным голосом. Мин не отвечает, задумавшись. Зачем с ним постоянно возятся, как с маленьким ребёнком? — Хочешь, я приду? — Тэхён настаивает на своём до последнего. — Правда, не надо. Юнги ложится обратно, прикрывая глаза. Телефон так и продолжает находиться у уха. Ощущение немного пугающее, потому что говорить больно. Но не от того, что горло простужено, а физически. Словно каждое действие, каждое моргание ресниц является чем-то тяжёлым. Сложно двигаться. Невыносимо. — Сегодня в столовой давали пиццу, — ни с того ни с сего произносит Тэхён, — она была неплохой. Приходи завтра, заодно попробуешь. Кажется, у них рецепт новый. — Я не люблю пиццу, — хрипло отвечает Мин. — Ну ничего страшного, — парень по ту сторону трубки вздыхает, — мне сегодня такой сон приснился… — Тэхён, — перебивает Юнги. Он знает, что его друг говорит ему всё это не просто так. Ким один из них. Будущий мозгоправ. Он отдаёт своим действиям точный отчёт, знает, что сказать и спросить, — не пытайся, ладно? Тишина. — Погуляем? Погода неплохая, — не сдаётся Ким. — Я хочу побыть один, хорошо? Юнги сбрасывает звонок. Остаётся сидеть в кровати. Неприятно, как друг пытается отвлечь глупыми рассказами, помочь ему и всё не может оставить эту идею. Парень не понимает, зачем он все это делает. Как же ему надоело, что все вокруг так пекутся о нем. Мин ненавидит то, каким жалким является. Брюнет встаёт, медленными шагами идёт в ванную комнату, отодвигает стеклянную перегородку для душа, предназначенную для того, чтобы вода на пол не лилась. Становится в ванну. Включает воду. Горячую. Она обжигает его кожу больно, но Юнги терпит. Просто стоит под душем и пялит в стену. Похожий собой на фарфоровую куклу на шарнирах, нужных для того, чтобы она двигалась. На Мине же сэкономили, не добавив деталей, а потому он не может поднять руку, парализованный полностью. Его не волнует, сколько он так стоит и сколько воды тратится просто так. Без мыслей, совершенно пустой. Неживой уже давно как. Медленно парень спиной прислоняется к холодной керамической плитке и по ней оседает вниз. Слышно, как струя бьёт по ванной, а Юнги смотрит наверх. Сидит с прижатыми к животу ногами. Почти не дышит. Его намокшие волосы спадают прямо на глаза, а в них самих — отсутствие понимания происходящего. Парень не моргает. Сердце бьётся быстро, болью отдаваясь в груди. Он медленно проводит ледяными пальцами по своей руке. Едва касается, но прикосновения такие болезненные. Вода всё бежит. Мысли в голове мелькают судорожно и их не остановить. Может быть, закрыть слив пробкой и не выключать воду совсем? Юнги прикрывает глаза, дыша медленно. Свет лампы через стеклянное ограждение кажется таким искусственным, как и его жизнь. Как и каждый его день, вдох. Мин запрокидывает голову назад, на стену. Ему трудно дышать, в груди необъяснимая тяжесть. Парень приоткрывает рот, пытаясь успокоить себя немного. Что-то не так. Пальцы дотрагиваются руки все чаще и болезненнее, пока не начинают впиваться в неё ногтями. До крови. Юнги судорожно вдыхает через рот, головой случайно стукаясь об стену, не рассчитав расстояние от неё до собственного затылка. Он чувствует боль физически, замечая, что все его пальцы в крови. Рука изуродована, она вся в мелких царапинах. Ужасное зрелище. Парень выдыхает медленно, наслаждаясь каждый раз, когда небольшая горячая капля попадает на его тело. Свет лампы настолько искажён, что кажется, что брюнет под наркозом, где-то на операционном столе. — Вырежьте мне сердце, — шепчет он дрожащими губами.