Nothing at all to me

Это не любовь. Это вирус, который медленно в него проникает. Его снова просят прийти в университет. Там случился форс-мажор, система всё перепутала из-за технического сбоя, и теперь тема задания и фамилия студента, который должен был его выполнить, в списке указаны неверно. Опрашивать по электронной почте порядка ста человек будет слишком энергозатратно, а потому придётся составлять новый, бумажный список. Иногда на технику нельзя положиться и она подводит в самые ответственные моменты. Старые-добрые ручка с бумагой являются самым надёжным средством. Чимин не рад тому факту, что ему придётся вновь оставлять старшего совсем одного. Тот вставал пару раз за ночь: ему было плохо, его тошнило. Конечно же, целая бутылка с ядрёными сорока двумя градусами — это далеко не сок, и пить такое без последствий не удастся. К тому же, Мин не пьёт часто, Пак знает, потому что тот сам ему об этом как-то рассказал. С непривычки последствия попойки на организм ещё сильнее. Светловолосый осторожно встаёт с кровати, смотря на хёна и виновато вздыхая: старший спит крепко, он, возможно, весь день ещё спать будет. Если Чимин быстренько сходит в университет, тот может и не заметить этого вовсе. Всё же уйти без предупреждения парень не может. — Юнги-хён, — шепчет он, присев рядом с кроватью, напротив его лица, и слегка погладив темноволосого по плечу. — Я схожу на семинар? В этот раз постараюсь быть быстрее. — Мгм, — хрипло и очень низко выдыхает Мин алкогольным дыханием. — Можно мне тогда взять ключ, хён? Чтобы ты не вставал. — Мгм. — Спасибо, хён. Чимин идёт в душ, чистит зубы, потом надевает свою чистую одежду. Теперь здесь у него есть свои вещи, хотя, признаться честно, носить вещи старшего ему нравится больше. На них его запах, несмотря на то, что они чистые. Всё же никакой стиральный порошок не перебьёт то, как пахнет хён. Отныне это его любимый запах. По пути в университет он может немного прогуляться. Юнги живёт совсем недалеко от их учебного заведения. Вчера он тоже шёл туда пешком, по пути наблюдая то, как улицы заметно позеленели. В воздухе теперь пахнет чем-то сладковатым: весной, первыми цветами, пыльцой, а ещё его первым поцелуем. Он всё никак не может успокоиться, постоянно вспоминает вчерашний вечер, и улыбка сама просится на лицо. Ему очень тепло от этого воспоминания, ему очень волнительно и трепетно. Кажется, он влюбился в Юнги ещё сильнее, и ему сложно поверить в то, что кто-то как Мин мог сам поцеловать его. Эти мысли преследуют его до самого университета, потом на самой паре, где он, взяв в руки простой карандаш и поднося к листку бумаги, случайно забывает свою фамилию на одно мнгновение, а потом и на обратном пути к Мину домой. Больше всего на свете светловолосый мечтает о том, чтобы его снова поцеловали и чтобы это был один конкретный человек. Чимин возвращается домой с улыбкой, управившийся со своим делом всего за девяносто минут. Сейчас он полностью свободен и теперь может всецело быть с хёном, пока тот позволит ему. Вот он заходит в подъезд, уже идёт по лестнице и ему остаётся ещё один лестничный пролёт, как он вдруг слышит шум открывающейся двери и замечает Юнги в дверном проёме. Юнги, который выставляет его чемодан из своей квартиры на лестничную клетку без каких-либо объяснений. И в Чимине в один миг вспыхивает вся та нежность, которую он хранил в себе вчерашний вечер, ночь и целое утро уже сегодня. И вспыхивает она не в хорошем смысле, потому что моментально сгорает, как листок бумаги, словно ничего не стоя. Он бежит наверх со всех ног, ощущая, как сердце его разгоняется и со всей силы врезается в грудную клетку. — Что случилось? — спрашивает Пак, кулаком стуча в дверь. Ком подкатывает к горлу, внутри накрывает паника и всё тело дрожит. Он ничего не понимает. Всё же было так хорошо… Мин приглушённо отвечает через закрытую дверь, находясь по ту сторону: — Прошло две недели… Мне лучше, тебе больше нет необходимости жить здесь. Такой ответ режет сильнее ножа. Чимин не понимает, что сделал не так, он снова стучится, но ему так и не открывают. Пак чувствует себя ужасно, ощущает крупную дрожь и жар по всему телу, а ещё страшную горечь. Если бы Юнги только дал ему шанс всё выяснить… Он заказывает такси на этот адрес, беря чемодан за ручку чувствуя безнадёжность, а ещё то, как начинают слезиться глаза. Мин поцеловал его вчера, а сегодня выгнал, выкинул, словно ненужную вещь. Это бьёт по его самооценке, но он не злится на старшего. Понимает, что сам виноват, что позволил себе надеяться. Домой Чимин возвращается в отвратительном настроении, в такси он держался как мог, а здесь его накрывает такой сильной болью. Он плачет, слёзы двумя широкими реками омывают его лицо. Сердце сжимается до крохотного размера, а губы жжёт сильнее всего, потому что они помнят юнгиеву нежность и требуют её снова, Пак теперь зависим от старшего как от никотина. Юнги был похож собой на западню: Чимин знал, что ему из этого не выбраться. Точно не теперь, не после всего, что произошло с ними за эти две недели. Он ложится на диван и плачет, у него нет сил разобрать вещи из чемодана, ему совсем ничего не хочется.

° ° °

Таблетки не помогают нисколько. Юнги не держит дома лекарств по типу аспирина или ибупрофена. Голова раскалывается жутко и всё, что он может сделать сейчас — это выпить морфин. Заткнуть трескающиеся от похмелья мозги, убрать боль в желудке от того, что его несколько раз выворачивало, и от того, что вчера он пил крепкий алкоголь, ничем тот не разбавляя и не закусывая, и до этого не положив в рот ни крошки хлеба. Ему физически так хреново, что это впервые хуже его ментального состояния. Мин понял, что Чимина нет в его квартире по отсутствию рядом тёплого и приятно тяжёлого тела в кровати. Без него уснуть не получалось, хотя слабость была неимоверной. Его не беспокоил тот факт, что младший куда-то ушёл, до нарастающей паники, лишь потому что его сознание переключилось на симптомы похмелья, а ещё его понемногу начинало ломать. Морфин он проглотил: семь таблеток опустились в желудок одна за другой, но они для него почти пустышки. Их не хватит надолго, даже в таком количестве они не дают эффекта, который ему необходим. Темноволосый курит и его дико тошнит от дыма сигарет, впервые он не может курить, и от этого становится ещё хуже. Он плохо помнит вчерашний вечер, а обрывки, которые приходят ему в память, Юнги игнорирует до сжатых зубов. Не хочет вспоминать то, как его тело потеряло всякий контроль над собой, и упорно делает вид, что ничего из этого не было. Было, — шепчет сознание и что-то так противно щекочет внутри. Юнги понимает, что на самом деле рад, что Чимин куда-то ушёл. Он впопыхах тушит несчастную оранжево-белую палочку, что умерла такой молодой, не успев догореть до конца, пожив лишь отсилы пару затяжек. К ней сегодня он испытывает отвращение. И к ментолу, к запаху тоже. Мин идёт к себе в комнату медленно, иначе возникает ощущение сотрясение мозга, стоит ноге коснуться пола. От ступни и до макушки раздаётся ощущение электрического тока. Темноволосый открывает ящик прикроватной тумбочки и долго гипнотизирует лежащий в нём предмет. Больно, но надо. Чтобы убедиться. Юнги берёт телефон в руку, он кажется ему неподъёмным. Ощущение, что осколки разбитого экрана вопьются ему в кожу, но парень жмёт на кнопку разблокировки. Снова то фото, где они вдвоём. Сегодняшняя дата. Время идёт, но теперь без него. — Ёджóни… — шепчет Юнги, выдыхая и кончиком пальца проводя по экрану. Мой дорогой и единственный друг, моя первая любовь, моё пианино, мой весенний день. Временами он представлял себе его настоящим монстром, но на самом деле он был человеком. Настоящим и обычным. Он был высоким, красивым. Время не размыло его образ в его памяти. Он был мужественным, хотя правильнее было бы назвать его маскулинным. И всё в нём было идеально слажено. Он называл Юнги красивым, но на самом деле это он был по-настоящему красивым. Именно таким Мин его и запомнил. Пальцы дрожат, но он смахивает главный экран наверх, тут нет пароля, словно вот его последняя воля: «Смотри на меня настоящего, узнавай обо мне всё. Больше у меня нет от тебя никаких тайн.» И парень смотрит, начав с фотографий. Закрыв рот ладонью от переполняющих его эмоций, потому что его жизнь продолжалась эти три года. Он не умер в ту ночь, как темноволосому тогда казалось, он взросел, менялись его черты. Юнги не видел его с тех пор больше ни разу, а сейчас узнавал заново своего лучшего друга, просматривая фотографии. Он не становился красивее, он вял. Уродливо гнил, как не подобает прекрасному цветку. Лицо стало худым и серым, глаза — пустыми и в них Мин узнавал свои. Горячие капельки срывались вниз тихо, с каждой новой фотографией их становилось всё больше. Юнги изучал его душу и видел параллели со своей душой. Было больно осознавать, во что они превратились. Галерея показывала ему фрагменты, а мозг дорисовывал картину целиком. Там было штук двадцать фотографий за три года, но до этого вся его галерея была заполнена Юнги. Там их, его снимков, около тысячи, и каждый из них с сердечком — то есть в избранном. Он не удалил их, а пересматривал. Нет ничего больнее осознания, что человек, которого ты любишь, но с которым ты больше не вместе, то и дело возвращается к вашим воспоминаниям, в частности — к тебе. Чувствует вину за упущенное время, за боль, которую причинил, и за то, что ничего уже нельзя исправить. Мин перестаёт смотреть фотографии лишь тогда, когда слёзная стена становится настолько толстой и непроницаемой, что через неё нельзя даже различить силуэты. Он чувствует много и сильно. Чимин пытался его собрать, но Юнги вновь расспыпался. В этот раз осколки ещё мельче, вряд ли их получится собрать воедино, а некоторые из них потерялись уже навсегда. Какая-то часть перестаёт существовать в нём, она умирает. Умирает вместе с улыбкой на его лице на фотографии в первый день летних каникул, с ярко горящими глазами и сладким тортом напротив в его День Рождения, с пианино, на котором Мин играет ему свою первую музыку, снятый тайно, в моменте, с нотами, выведенными от руки с названием «First Love», которые Ёджони решил сфотографировать, ведь нечасто тебе посвящают песню… Юнги помнил тоже, но словно это было сном или неправдой. Сейчас он убедился, что всё это настоящее. Их любовь, их моменты до сих пор живы в памяти старого разбитого смартфона. А ещё в его сердце, правда искажённые болью предательства и временем. Мин может удалить последние двадцать фотографий — три года жизни — и оставить лишь светлое прошлое. Может «удалить» их и из себя, словно ничего не было, оставив лишь тёплые воспоминания. Он пытался боль и страдания заменить пустотой, спрятать мучения в самые тёмные уголки души и просто… Жить. Знать, что любовь была и делала невыносимо, и убеждать себя, что можно жить дальше, вырезав из себя кровоточащее сердце и превратившись в камень. Выдумать себе амнезию. Но потом вдруг поймать себя на мысли, что сигареты в его жизни остались и они до боли напоминают ему кого-то, что кошмары возвращают его в самое страшное время, и, как бы далеко он не пытался убежать от них, они придут за ним. А потом услышать слово «любовь» и не выдержать больше. Юнги больше не трясёт от этого слова, ведь он больше не прячет его глубоко в себе. От него уже не триггерит, поскольку вся его душа вывернута на изнанку, а боль настолько долго копилась внутри, что в один момент выплеснулась наружу. Всё вокруг теперь и есть боль, из боли сделана мебель, из боли сделано небо и сигареты. Теперь не она внутри него, а он внутри боли. Темноволосый открывает заметки, ведь знает: он любил записывать свои мысли. Есть ли в них тот самый момент падения, который был и у него самого? Точка невозврата, откуда уже ничего не исправить. К большому разочарованию, есть лишь одна запись, датирующаяся днём его Рождения этого года. Заметка, заканчивающаяся предложением: «… Хотел бы я, чтобы он знал, что любить его я не переставал никогда.» Предложением, которое Юнги окончательно доламывает. Он не может открыть текст целиком, ведь знает: не выдержит. Там ведь должно быть что-то вроде чистосердечного признания. Возможно, его боль и сожаления. И, хуже всего, предположения, как могло бы быть по-другому. Это самое страшное: знакомиться со своей жизнью, которую никогда не сможешь иметь. Которая лишь на листке бумаги или текст в телефонных заметках, в мыслях и в сердце, но не по-настоящему. Прокручивать то самое: «Как бы… если бы… «, что по сути хуже пытки. Потому что никак. И не если. Всё давно так, как есть, а ворошить прошлое человеку, который едва ли смог его пережить, нельзя. Нужно двигаться дальше или хотя бы пытаться делать вид, что не топчешься на месте. Однако, Юнги давно понял, что не убежит от прошлого, ведь он его так и не смог пережить. Больно очень. Заметка — это его последние слова, которые никто не услышал. После них он умер. Точнее, через несколько часов. Но это не прощальное письмо, это просто мысли, ставшие им случайно. Ёджони не мог знать, что умрёт. Когда-нибудь — да, возможно, даже скоро, но не в тот самый день. Руки дрожат непонятно отчего больше: от ломки или от страха. Это не про слова одного любящего человека другому. Это слова наркомана, обращённые вникуда, и прочтённые таким же, как он. Сломанным. И Юнги прочитал. И он теперь знает. Он проверил. Любит. «Я выдохну тебя до боли Как дым, как белый дым Я сказал, что забуду тебя, Но пока не готов тебя отпустить.» BTS «Spring Day».

° ° °

Чимин, сидя на холодном полу и поджав под себя ноги, складывает вещи. Из чемодана перемещает их сначала на диван, а после отнесёт их на полку в шкаф. Юнги просто поскидывал его одежду в чемодан, словно торопился куда-то. Торопился поскорее выпроводить его из своего дома. Он не стал складывать ничего из того, что принёс из дома Пак, а по итогу все вещи сейчас скомканы и помяты. Честно, у светловолосого парня нет настроения утюжить свои штаны и футболки. Он просто складывает их, чтобы занять свои мысли полезным делом и не думать о Мине. Получается плохо. Недосказанность — худшее, что может быть. Юнги сказал, что ему лучше, но Чимину так не кажется. Его понятие о хорошем самочувствии сильно отличается от того, что он наблюдал в квартире старшего. Хён не выглядел так, словно его страдания облегчились, и это тревожит светловолосого больше всего. Он должен был обидеться на него, ведь такой жест — выставить его вещи из квартиры — совсем не дружелюбный. Не после того, что младший для него сделал. Однако Чимин не обижается. Он лишь винит себя в том, что был недостаточно убедителен в своей любви и заботе. Честно? Ему кажется, что он предал старшего, нарушив обещание во второй раз. Он ведь сказал, что не уйдёт, и ушёл… Дважды. Чимин был так растерян, что совсем забыл проверить наличие своего ноутбука в чемодане. Он ему необходим для учёбы. Пак уверен, что Юнги просто о нём забыл, ведь этот прибор стоял на зарядке, на подоконнике. Его было нелегко увидеть под слоем пыльных увесистых штор. Младший облизывает губы, чувствуя странный прилив энергии. Это повод вернуться. Возможность поговорить с хёном, хотя бы попытаться это сделать. Он скажет, что забыл макбук, и Юнги придётся открыть эту дверь — преграду между ними. Приходится вызывать такси второй раз за два часа. Чимин выходит из машины, благодаря водителя и хлопая дверью. У него ведь есть ключи от квартиры старшего, он забыл ему их отдать. У него просто из головы вылетело, стоило ему увидеть хёна с его чемоданом. Светловолосый возвращается домой к Юнги, понимая, что по странным обстоятельствам у каждого из них осталась довольно важная вещь друг друга. Пак достаёт ключ, открывая входную дверь в подъезд. Он поднимается по лестнице, подходит к двери в квартиру и стучится. Войти внутрь самому после того, как тебя выставили оттуда, — крайне неправильно. Дверь не открывают. Младший поджимает губы и стучится снова. Ничего. Чимин кричит, надеясь, что старший услышит его: — Хён, мой макбук все ещё у тебя. Можно мне его забрать, пожалуйста? Если хён не хочет говорить, может быть он хотя бы просто вынесет его вещь? Но опять ничего. Тишина. Дверь не открывается, а по ту сторону ни одного звука. Пак хмурится, ему становится тревожно. У хёна состояние далеко от идеального, особенно после вчерашнего. Он просто надеется, что волнуется зря и что темноволосый отругает его за излишнюю навязчивость. «Хоть бы всё было хорошо,» — думает младший, после чего вставляет ключи в отверстие и поворачивает их. Тянет дверь за ручку на себя. Зайдя на порог, он зовёт старшего: — Хён? — только в ответ ни звука. Старший стопроцентно должен быть дома, ведь у него нет ключа, к тому же, за эти две недели тот ни разу не выходил на улицу, а все попытки светловолосого вывести его на свежий воздух пресекались на корню. Чимин снова хмурится, поджимая губы. Он разувается, но куртка остаётся на нём. Парень проходит дальше в квартиру, первым делом заглядывает в спальню — там пусто, в зале тоже никого. Остаётся лишь ванная и кухня. Он ступает на кухню и замирает прямо у входа. Потому что там, на полу, лежит бледное бездыханное тело, а рядом с ним валяется шприц, запачканный кровью. — Хён! — шокированно выдыхает младший, подбегая к Юнги, находящемуся без чувств. Чимин приземляется на колени, зовёт его, кричит, бьёт по щекам, однако Мин не реагирует и совсем слабо дышит. Пак кладёт два пальца на его шею, пытаясь прощупать пульс, но тот лишь едва-едва раздаётся. Возле темноволосого лужа рвоты и младший замечает это лишь потом, с ужасом строя догадки того, что могло произойти. Его самого всего колотит судорожно, но Чимин изо всех сил пытается оставаться в трезвом рассудке. Он достаёт телефон и звонит в скорую. Голос прерывается, мысли путаются, нужный адрес он называет только со второй попытки. А губы шепчут отвратительное и странное, словно совсем не к месту: передоз. — Давай-ка мы перевернёмся на бок, — дрожа, выдыхает парень. Он поворачивает тело вправо и задирает его голову. Пытается открыть ему рот, чтобы посмотреть, не осталось ли внутри рвотных масс или слизи, с облегчением осознавая, что дыхательные пути ничем не забиты. Старший податлив, его тело шевелится в нужном направлении, куда его повернут. Жизнь в нём гаснет с каждой секундой. Колени обдаёт холодом, по полу тащится сквозняк. Светловолосый садится на пол, туловище и голову хёна кладя себе на колени. Его надо хоть немного согреть от холода. Тысяча вопросов в голове обрываются тихой молитвой: хоть бы он выжил. Светловолосый держит старшего в своих руках, плачет, боится сильно. Его мир сузился до крохотной кухоньки, в которой хрупкое тело всё сильнее покрывается темнотой изнутри. Младший убирает чёрные влажные волосы, прилипшие к бледному холодному лбу. Очень страшно, просто невыносимо. Человек, которого он любит, умирает у него на руках. Скорая едет медленно, а в голову лезут неутешительные мысли. Он оставил его, а ведь обещал, что не сделает так. Юнги так просил не уходить. Чимин ушёл, сдавшись, не попытался ещё и ещё. Хоть что-нибудь сделать, сказать. Только не оставлять одного. Тишина кухни убивает не только хёна, но и его самого. Сердце старшего замедляется, останавливается понемногу. Светловолосый лицом зарывается в волосы у него на макушке, плачет, жадно дышит запахом шампуня и пота. Сквозь зубы, со злостью, шепчет: — Живи. Пожалуйста. Больно так, что ломает рёбра и уничтожает лёгкие. Дышать получается с трудом. Раздаётся дверной звонок, громкий звук, на который старший не реагирует. Его осторожно перекладывают обратно на пол и идут открывать. Бегом. Чимин должен успеть, должен спасти его. Он открывает дверь бригаде скорой помощи, на все вопросы отвечает, что ничего точно не знает. Как долго употреблял? Что за вещество? Какая дозировка? Ему кажется, это все какая-то ошибка. Он никогда за старшим не замечал этой ужасной зависимости. Всё, что он может сейчас, — это просто стоять и наблюдать, как человека, которого он любит, кладут в носилки. Медсестра прощупала его пульс и её лицо было неутешительно.