Nothing at all to me

Чимин сидит на кухне, когда на его телефон поступает звонок со знакомого номера. Он сразу же отвечает на него и слышит родной голос. — Хосок-и-хён? — полушепчет он. Пак рад услышать его. Они не общались пару недель, а раньше подолгу зависали друг у друга в гостях, виделись каждый день. Просто сейчас у Чимина слегка изменились приотритеты, но это не значит, что он не любит хёна… — Чимин-и, ты с Нового года не звонишь, не пишешь… Сначала я думал, что ты готовишься к экзаменам и тебе некогда, потом просто ждал, что ты объявишься. Я не хотел навязываться, чрезмерно опекать тебя, ведь я всё понимаю: иногда люди ближе, иногда дальше, это нормально. Просто… мне тебя не хватает очень. Мне просто хочется знать, что ты в порядке. Ты ведь в порядке? С Нового года значит, что он больше трёх месяцев не связывался с хёном. И нет, он не просто его старший знакомый. Он ему лучший друг, почти как родной брат, они всё своё детство играли вместе, Хосок забирал его со школы, учил разным вещам, вроде езды на велосипеде. Родители Пака согласились отпустить его в Сеул только потому, что Чон уже учился здесь и Чимин не будет один в этом большом городе. Разве можно не общаться с таким близким человеком несколько месяцев и едва ли заметить это? — Хён, я… — слова застревают в глотке. Какое оправдание можно найти, если вдруг оставляешь настолько близкого человека в полном неведении? — Ты только не вини себя. Сеул живёт быстрым темпом, все вечно заняты делами, у всех горят дедлайны, а ты ещё на первом курсе. Просто скажи, что у тебя всё хорошо, этого будет более чем достаточно. — Всё хорошо. Почти. За исключением того, что он уже семь дней живёт не у себя дома, а в квартире парня, который на его глазах чуть не вышел из окна, который курит так много и говорит лишь о смерти. — Ты ведь не злишься на меня? Я не обидел тебя, Чимин-и? — голос хёна обеспокоенный не на шутку. Он очень добрый, заботливый, но он никогда не позволяет себе указывать Чимину, как ему жить. Не контролирует, несмотря на то, что старше его. Доверяет. И потому ему наверняка кажется странным, что светловолосый пропал, но названивать и написывать, чтобы докопаться до истины, — не его метод. — Хён, я не злюсь. Я думал, прошло всего две недели, прости, так нельзя делать. Ты ведь волнуешься. Я не знаю, почему не писал и не звонил, я… Боковым зрением Чимин замечает как Юнги проходит мимо него. Он вышел из спальни, пошёл в зал. Пак заметил смятую пачку и зажигалку в его руках. Мин проснулся, захотел курить, а младшего осенило: он пропал в нём, пропал настолько, что потерял счёт времени. Свёл на «нет» общение с близкими, которые его любят, ради одного человека. Это пугает. — А мама с папой? — виновато спрашивает Чимин. Он звучит словно малыш, который сильно провинился перед родителями. — Я не хотел их расстраивать, говорил, что мы общаемся и ты просто занят учёбой. Ты сказал им, что сам будешь звонить, а они ждали, но ты так и не позвонил. Они тоже боятся тебя потревожить, ведь знают: учёба и хорошие оценки очень важны для тебя. Кстати, мы разговаривали позавчера. Они спрашивали, когда приедешь домой попроведовать их? Чимин кусает губы. Сердце жжёт неимоверно. Он забыл о близких. Как можно забыть о них? Пак всегда был привязан к ним, очень скучал первое время в Сеуле, а сейчас что? — Я пока не могу… — полушепчет светловолосый. У него слезятся глаза и вдруг пара капелек всё же скатывается по щекам. У него Юнги, которому он очень нужен. Он не посмеет бросить его даже ради… своей семьи. — Хорошо, Чимин-и, мы подождём… Ты больше не пропадай, пожалуйста. — Я постараюсь. Стоит вызову закончиться, как сильная боль и стыд, вдобавок к разочарованию самим собой, накрывают его с головой. Он плачет, сильно плачет, потому что его близкие не знают причины его молчания, принимая на свой счёт. Чимин не может рассказать всего, объяснить своё отсутствие, потому что они не поймут его. Хосок не знает всего, но помнит, что кто-то сделал младшему больно. Сказать, что рядом с Юнги это чувство почти постоянно, — вызвать неодобрение. Чон уважает в нём всё, но только если самого Чимина это не разрушает. Тогда он вмешается, потому что Пак для него прямо как младший братик, кому он после падения с велосипеда целовал разодранные в кровь коленочки, кому приносил книжки в больницу, когда мальчишка не мог стоять на ногах, а потом делал уколы при воспалениях. Он его ангел-хранитель и попытается вытащить его из чёрного омута под названием «Мин Юнги», не желая узнать всей его глубины и не позволив этой темноте захватить с собой и Чимина. Но Пак не считает боль уродством, а холод — опасностью. Он хочет, чтобы те стали для него чем-то настолько же правильным, как счастье и тепло. Юнги заходит в кухню, видит его слёзы, не спрашивает, чем они вызваны. Ему наверняка всё равно. «Не потому, что ему плевать на чувства других людей, — думает поо себя Пак. — Потому, что сейчас ему самому тяжело, но его слёзы внутри, а не снаружи.» Мин усаживается на табурет, пропахший ментолом, и просто молчит. Он сам находит его и оказывается рядом, как кот, которого хозяева бросили одного и который теперь боится одиночества больше всего на свете, а потому следует за своим спасителем по пятам. Но может быть, он просто ходит из одного места в другое, потому что это его квартира. Чимин не знает наверняка. Он тихо всхлипывает, накрывает глаза ладонями. Причина его слёз сидит рядом, но в своей голове светловолосый снова всё разворачивает так, что виноват он сам, а не Юнги. Ведь в самом деле, это не вина старшего в том, что Пак в него так сильно влюбился. Плакать при Юнги не кажется чем-то неловким, неправильным. Он не успокаивает его, не говорит ему перестать, просто сидит рядом. Может быть, разделяет его боль, может быть, в своём теле принёс ему свою, чтобы две боли находились рядом. Всё это так сложно, странно, но Чимин не жалеет. Был бы шанс пережить это время ещё раз и он сделал бы так же. Точь в точь. Пришёл бы к Юнги на Новый год по ошибке, остался бы с ним на вечер, пошёл бы в клуб, чтобы залечить сердце алкоголем и вновь бы оказался здесь, тоже случайно. Случайно спас бы его, открыв глаза в нужный момент. А потом спас бы ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, и ещё… — Я всё слышал. Не уходи, — хрипло и низко, почти мольба, и Чимина пробирает до мурашек. Он смотрит на старшего, а потом шепчет: — Я не уйду.

° ° °

Так проходит ещё неделя. Не случается ничего примечательного. Юнги всё так же просит его остаться с ним, он делает заметные успехи: ест, ходит по квартире, даже понемногу пишет курсовую. Он будто бы старается вести себя хорошо, чтобы Чимин его не бросил. И светловолосый остаётся, как и обещал ему. Готовит для хёна, следит за тем, чтобы тот пил много воды, даже предлагает вместе выйти на улицу, потому что за окном уже давно плюсовая температура и первые распустившиеся зелёные росточки, однако получает резкий отказ. Пак ни на чём не настаивает, ничего делать не заставляет, лишь мягко заботится, а Мин говорит ему на это «спасибо». Каждый день похож на предыдущий, он сам давно не вдыхал свежего воздуха, не видел людей, не ходил на занятия… Его это мало расстраивало. Странно, как один человек может заменить тебе не только других людей, но и некоторые потребности организма. Обычно Чимин любит подолгу ходить, прогуливаться по городу. После травмы ему почти полностью противопоказан любой спорт, а это хоть какое-то движение. Сейчас же он ходит лишь по квартире, при этом совсем ни на что не жалуется. Еще у него есть потребность быть лучшим, ох уж этот перфекционизм. Учёба для него — это способ хоть где-то показать себя и проявить хоть какие-то способности. Он пропустил уже целых две недели, ссылаясь на сильную простуду, по сути обманывая профессоров, что ему несвойственно. И вот, когда одним утром ему на электронную почту приходит письмо от профессора о том, что ему обязательно нужно прийти на один семинар, поскольку в нём будет обсуждаться важная информация для экзамена, Чимин понимает, что должен ненадолго оставить старшего одного. Тот очень просил этого не делать, но светловолосый с ужасом осознаёт, что у него нет выбора, кроме как нарушить своё обещание. Юнги крепко спит, когда Пак, осторожно тормоша его за плечо, произносит: — Мне нужно уйти буквально на час или два. Я быстро вернусь, хён, это очень важно. Мин понимает сказанное не сразу, пытаясь разлепить глаза спросонья, а потом хрипло шепчет: — Я не смогу убедить тебя никуда не идти? Чимин почти сдаётся. Его сердце хочет остаться, но здравый смысл твердит, что нужно сходить в университет. — Не имею права так говорить, но мне очень нужно, чтобы ты был рядом. Я понимаю, что у тебя свои дела… — Я быстро вернусь, хён, — повторяет младший, словно пытается с ним сторговаться. Он мог бы молча уйти, ничего не объяснив, но Юнги так просил его побыть с ним ещё. Нельзя уходить без предупреждения. — Ладно… — выдыхает старший. Когда Чимин надевает на себя куртку, он думает: ему же не нужно будет жить с Юнги всё время? Сколько он ещё будет здесь без собственной одежды, в чужой квартире? Сколько ещё придётся врать профессорам и пропускать лекции? Что у них с хёном вообще за отношения? Они живут вместе, но кто они друг для друга? Пак осторожно закрывает дверь. Он чувствует сильную тяжесть в груди и просто неописуемую по своей силе вину. Парень выходит на улицу и у него от солнечного света слезятся глаза. Не то чтобы квартира Юнги не получает света, она даже на солнечной стороне, но почему-то в ней темно. Именно по ощущению.

° ° °

Юнги берёт себе сразу пять таблеток. Когда-то у него могла начаться паническая атака в присутствии людей, точнее сказать — из-за толпы. Сейчас его тело бьёт в фантомных конвульсиях из-за отсутствия рядом хоть кого-нибудь. Бояться людей и при этом быть зависимым от одного конкретного человека — это как минимум странно, но Мин не спрашивает себя, почему сейчас ему так хреново. Вместо этого он пользуется известным ему способом — наркотиками. Они заглушают страх и боль, что тот вызывает, они сотрут осознание, обрушившееся на него с новой силой, пока Чимин не вернётся, ещё они могут превратить любовь в приятную пустоту, словно та никогда не уничтожала его полностью. Отсутствие Пака вернуло Юнги в первый день, когда позвонила его мама. Все его демоны, которых светловолосый смог приручить за эти две недели, в раз решили свести его с ума. Трудно объяснить это чувство: страх, перемешанный с болью и с чувством ужасной безнадёжности, любовь и смерть, тоска, странная решительность, но непонятно, к чему именно. Белое и чёрное мешаются между собой, растягиваются в странные уродливые фигуры и закручиваются в кривые линии. Он словно на карусели и кажется, что его вот-вот стошнит. Это агония, собранная из чувств человека, который разучился чувствовать просто потому, что чувствовал слишком много. Белые и круглые оказываются у него на языке. Чимин всё это время заменял ему наркотики, а сейчас наркотики заменяют ему Чимина. Юнги не думал слезать ни с того, ни с другого, это его личные изощрённые и извращённые способы не оказаться в земле. Он держится за жизнь, которая его убивает, способами, которые лишь добъют его быстрее. Это замкнутый круг, чёртов круг, из которого не выберешься. Он сползает на пол и ждёт действия, пока внутренняя дрожь подступает к горлу. Тремор конечностей и слёзы в глазах, быстрое сердцебиение и страшная паника. Он сам его отпустил. Мин, очевидно, не представлял себе, что последствия будут настолько сильными. Он думал, ему стало легче. Оказывается «легче» наступает лишь когда Чимин здесь, а пока его нет в этой квартире, на него выльется всё то, что пряталось в нём все эти две недели. Таблетки растворяются медленно и эффекта от них совсем никакого. Мин — не фанат спиртного, но у него есть крепкий коньяк, который ему как-то давно подарили в качестве оплаты за курсовую. Тогда Юнги злился, что это были не деньги, хоть никому ничего и не сказал. Он был бедным студентом, а потому и писал эти чёртовы курсовые для таких же как и он сам. Сейчас запылившийся напиток не кажется таким уж бесполезным. Сорокадвухградусный оказывается в бокале, разлитый мимо стеклянного прибора, потому что руки у него дрожат вместе со всем остальным телом. Мысль убиться прямо сейчас прглатывается вместе с коричневатой жидкостью. Горло жжёт непонятно отчего: то ли от коньяка, то ли от приступа паники, накатившей на него, едва он услышал хлопок входной двери. Юнги на полу, он покачивается из стороны в сторону. Пьёт. Пытается себя успокоить. Когда бокал опустел, он просто взял в руки бутылку и стал пить из горла. Голова слегка тяжелеет, мышцы становятся ватными, щёки обдаёт жаром и слёзы его высыхают. «Чимин скоро придёт,» — думает он про себя. Ему просто надо его дождаться и всё снова станет понятно, спокойно, ему не захочется взять в руки нож и исполосать себе им запястья. Мин прикрывает глаза, сглатывает вязкую слюну, а после пытается встать. Полбутылки уже нет, счёт времени полностью потерян, он берёт себе в рот сигарету и далеко не с первого раза у него получается поджечь край бумаги. Запах табака кружит голову или же в этом виновато что-то другое. Юнги затягивается медленно, а потом, по частям, выпускает дым изо рта. Ему больше не хочется сделать с собой что-то, ему хочется танцевать.

° ° °

Lithium (Remastered) Nirvana

Он задержался на час. Его не было в совокупности около трёх часов, хотя обещал отсутствовать максимум два, парень не мог позвонить хёну и сказать, что ему придётся ещё и заехать домой. Без ноутбука ему никак не справиться с заданием, а номера телефона Юнги у него до сих пор нет. Младший старался изо всех сил, торопился как мог. Он просто надеется, что с Мином всё в порядке. Первое, что Чимин замечает, подойдя ко входной двери дома темноволосого — это громкая музыка и она слышится даже через толстые стены. Он тянет ручку двери на себя и та легко ему поддаётся. Хён, видимо, так и не закрыл её после его ухода. Пак заходит в квартиру и теперь уже явно слышит, как колонка взрывается песней из девяностых годов. Так Юнги нравится Нирвана? Странно, но младший вовсе не удивлён этим фактом. Пак поджимает губы, ставит небольшой чемодан с вещами на пол. Дома, помимо макбука, он взял немного одежды. Ему слегка неловко брать вещи у старшего, а ещё непонятно, как долго ему ещё необходимо будет приглядывать за темноволосым. Чимин раздевается, вешает куртку на крючок, снимает ботинки. Звук раздаётся из зала. Пак испытывает любопытство, но с другой стороны его накрывает волна беспокойства и плохого предчувствия. Он, выдохнув, направляется в соседнюю комнату. Оказавшись в зале, светловолосый замечает чёрную колонку JBL, которая стоит на полу. По всей поверхности ощущается вибрация, она доходит даже до его ступней. Кажется, музыка играет на всю, от этого начинают побаливать уши. Парень видит старшего, который, сильно пошатываясь, танцует. Юнги курит с закрытыми глазами. Прямо в комнате, при этом окна в зале закрыты. Здесь сильно пахнет табаком, это далеко не первая его сигарета, Чимин покашливает, но ни этот звук, ни звук колёсиков чемодана, проезжающих по полу, не привлекают внимание Мина. Тот словно находится в своём мире и присутствие кого-либо его не то чтобы не интересует, а по своей природе кажется вообще несущественным с тем, что творится у него внутри. Светловолосый переводит взгляд с Юнги на бутылку с карамельного цвета жидкостью, которой осталось совсем немного. У Пака что-то больно сжимается в районе груди. Чимин подходит к колонке и делает тише, не хватало ещё, чтобы соседи вызвали полицию. И только после этого Юнги, наконец, обращает на него внимание. — Включи обратно! — говорит он заплетающимся языком, но в его голосе слышится агрессия. Он перестаёт танцевать, но его всё ещё штормит. Юнги напился. — По какому случаю вечеринка? — хмурится Чимин, пытаясь понять, что происходит. — Вечеринка? — пьяно переспрашивает Юнги. — Просто… Без повода. Настроение хорошее. — Он снова пытается танцевать, но вдруг теряет равновесие, запинаясь о собственную ногу. Пак со всех ног бежит к нему, пытаясь предотвратить падение старшего. Темноволосый похож на рёбенка, который только учится ходить и норовит свалиться буквально через каждый шаг. — Хён, тебе лучше перестать так над собой издеваться, — обеспокоенно произносит Чимин, заглядывая ему в глаза и придерживая за плечи. — Сколько ты выпил? — Всё, что нашёл у себя дома, — от Юнги сильно пахнет алкоголем. Младший закусывает пухлую нижнюю губу. — Тебе нужно под холодный душ, чтобы ты протрезвел. Ты выпил всю эту бутылку сам? — Конечно сам. Я не хочу трезветь! — весело кричит Мин, поднимая вверх руки. — Мне и так хорошо… — он громко смеётся и только сейчас светловолосый замечает его покрасневшие щёки. Также парень видит блеск в глазах напротив. Выглядит красиво, но это ненастоящее. Пак знает, как глаза старшего выглядят на самом деле, за эти две недели он так часто в них смотрел. — Хён… — выдыхает парень. — Давай ты хорошенько проспишься, ладно? Пожалуйста. Я отведу тебя в твою постель, — Чимин пытается схватить его за руку и осторожно повести за собой. Хён ещё не восстановился, ему нельзя так безжалостно относиться к своему организму. — Не хочу, — Юнги быстро мотает головой, вырывается от светловолосого, и снова теряет равновесие. Его косит куда-то влево. Пак снова хватает его, но в этот раз уже за руки, находясь всего лишь в полметре от него. — Вокруг тебя тоже всё кружится, да? — отстранённо спрашивает Мин. — Я закрою глаза, может это пройдёт? Я как будто на карусели. — Тебе плохо, — констатирует факт младший. — Хён, ты так много выпил… Ты ел сегодня что-нибудь? — ответ и так понятен. — Нужно отдохнуть. Пойдём, пожалуйста. Станет немного легче. Я принесу водички. Ты поспишь немного. — Знаешь, какой сон поможет мне? — криво ухмыляется хён. — Только тот, после которого я не проснусь. Если засну навсегда, то, наверное, поможет… Очевидно, так поспать ты мне не дашь. — Пожалуйста, — умоляет светловолосый. — Я побуду рядом. Выражение лица Юнги в один момент меняется. — Да что ты привязался ко мне?! Иди знаешь куда? — зло отвечает он. — Нахуй. Я чувствую себя потрясающе, мне чертовски хочется танцевать, ты не понимаешь! — Старший вырывается, а после идёт в сторону открытой и стоящей на столе бутылки. Его всего шатает, но Мин упрямый. Чимин оправдывает его поведение, потому что помнит, как его хён содрогался в рыданиях, как колени прижимал к животу и выл от боли. Если придётся потерпеть его пьяного, то он потерпит. Во всяком случае, лучше так, чем наблюдать старшего бьющимся в агонии. — Нет, Юнги, не надо… — А то что, а? И почему это ты вообще мной командуешь? Может вообще возьми и иди туда, где ты был всё это время! Тоже мне заботливый нашёлся! Где твоя забота была, когда я тут один подыхал, а? — Хён… Юнги хватает бутылку и хлещет алкоголь из горла, а потом начинает кашлять, потому что давится им. Жидкость из бутылки стекает у него по подбородку. Чимину очень тяжело на это смотреть, он понимает, что не может просто так стоять и бездействовать. Ему эта бутылка коньяка кажется невероятным количеством, это всё ещё и на голодный желудок. Он забирает стеклянный сосуд у старшего и тот смотрит на него как бык на красную тряпку. Серьёзно, он ещё никогда не видел старшего таким злым. Тот толкает его в грудь со всей силы, а силы у него для пьяного немало. Пак далеко не хрупкий фарфоровый мальчик, он принимает удар со всей своей мужской стойкостью и гордостью, какая может быть у него в его восемнадцать. И даже это он прощает старшему. Юнги ещё раз его толкает, а младший хватает его за запястья и не даёт хёну делать ему больно. Вместо этого держит его крепко и смотрит прямо ему в глаза, не в состоянии пошевелиться. Мин так близко к нему находится, и Чимин понимает, что сжимает его слишком сильно, даже больно. А ведь темноволосый на самом деле хрупкий и фарфоровый. — Может, отпустишь? — хрипит старший. Младший сразу же ослабляет хватку и убирает руки. — Прости… — шепчет Пак. Прости, что не позволил тебе делать мне больно. Юнги больше не толкает его, он просто стоит и смотрит ему в глаза, не моргая. У младшего бегут мурашки от этого взгляда. Он гулко сглатывает, потому что взгляд старшего больше не злой, он стеклянный. Чимин кладёт ладонь старшему на щёку, осторожно проводит по ней и дрожит. Пак задерживает дыхание, чувствуя, как учащается его сердцебиение, и вдруг смещает руку. Он оглаживает уголок минового рта большим пальцем, касаясь ненавязчиво. Юнги так и смотрит ему в глаза, не моргая. Подушечка мягко надавливает на краешек губ и почему-то идёт дальше, буквально проводя по одной из них — верхней. Младший касается его с придыханием, весь дрожит от волнения, не понимая, что делает, и Мин вдруг целует палец Пака, так и не отводя взгляда. В его выражении пустота, больше ничего, а Чимина словно молнией всего прошибает, он резко одергивает руку, осознавая, что они оба творят. Отстранившись, светловолосый смотрит себе под ноги. Его накрывает жуткий стыд. В квартире тишина, музыка больше не играет. Безмолвие длится минуты, а потом Мин вдруг хрипло и тихо произносит: — Песня закончилась. Это предложение, произнесенное в тишине, отчего-то оглушает. Пак сглатывает, до сих пор краснея щеками после странного действия хёна. Он не решается поднять на него взгляд, хоть и отвечает: — Наверное, стоит поставить другую? Негромкая усмешка полушепотом. Юнги фыркает, спустя какое-то время начинает смеяться уже в голос и спрашивает: — Думаешь? — Наверное… — Чимин пожимает плечами. Только сейчас он всё же смотрит на старшего. Нерешительно до сих пор. — А что, если мне нравится именно эта песня? Что, если мне плевать на то, что она, вроде как, закончилась? Это не изменит того, что она моя любимая. — Хён, если тебе так нравится Нирвана, мы можем послушать что-то ещё в исполнении этой группы… — Я совсем не об этом, — перебивает Юнги, морща лицо в презрении. Чимин не понимает, что плохого сказал. — Никогда такого не понимал… Замены. Если любишь одно, то продолжай любить, зачем изменять себе самому, чтобы чувствовать себя менее одиноким? Только оно — это часть её… Любви. Одиночество и есть любовь, если ты до сих пор не понял. Если любишь любовь, должен любить одиночество, по-другому не бывает. Пак хмурится, пытаясь понять, но у него действительно ничего не получается. — Песня закончилась. Я не собираюсь включать другую. — Хорошо, хён… Мы можем посидеть и в тишине. Как ты скажешь, это ведь твой дом. — Нет, не в тишине. Я опять её включу. Я послушал её сегодня уже десять раз, — Юнги не шутит. — Ладно, хорошо, давай снова её включим. — Ты привык со всем соглашаться… — хмыкает Мин. — В укор себе станешь принимать точку зрения других? — Просто твои слова всегда кажутся мне правильными, что бы они ни означали. И если придётся, я изменюсь ради тебя… — Можно вот только без самопожертвования? — в отвращении кривит лицо старший. Это странно — то, как ведет себя Юнги. Если закрыть глаза на алкоголь в его крови, на непростые две недели… Его действия нелогичны. Он то оказывается близко к нему, то отталкивает от себя, то кажется таким настоящим и теплым, то холодным и чужим. Чимин не понимает, как старший к нему относится, он бы очень хотел знать ответ, но не знает точно, как ему спросить. Да, философию Мина он любит, принимает, пытается понять, но… Это не значит, что ему не больно при этом. Юнги говорит, что одиночество и есть любовь, но для Чимина любовь — это боль. Она ему знакома, даже очень, может поэтому любить старшего похоже на падение. — Я считаю, я ненормальный. Это не то, чем можно гордиться. Все вокруг хотят меня переделать, но только не ты… Пак задерживает дыхание, слушая это. Он постарается принимать Юнги всегда, каким бы тот ни был. — Я просто люблю тебя, — Чимин облизывает губы. — Разве любовь не об этом, хён? Юнги склоняет голову, его шея сгорблена, он словно пытается вжаться в самого себя, боясь высунуться, будучи раненным птенцом. Он прикрывает глаза, тихо выдыхая. Они до сих пор стоят близко друг к другу. Чимин чувствует его тёплое дыхание на своём лице, дрожа всем телом. Мин осторожно подаётся вперёд, это действие кажется таким отчаянным и разбитым. Его длинная чёрная чёлка свисает в воздухе, едва дотрагиваясь кожи младшего, ведь они так близко друг к другу. Юнги снова выдыхает, приближаясь к Паку по миллиметру, а Чимин задерживает дыхание, лишь бы не спугнуть старшего. Он боится, но одновременно с этим — не может поверить. Только когда миновы едва тёплые губы накрывают его в совершенно робком поцелуе, юноша осознает, что окончательно в нем пропадает. Это его первый поцелуй, раньше он никогда не был к кому-то настолько близок. Юнги медленно обхватывает пухлые мягкие губы Чимина своими, не раскрывая глаз. Его движения очень неторопливые, будто даже нежные, ведь это тянется так долго. Пак совершенно осторожно отвечает ему, приоткрывая рот с каждым разом всё больше. Его собственное сердце уже звенит в ушах, он не слышит ничего, кроме этого стука. Глаза у младшего тоже прикрыты, а ресницы на них дрожат. Дыхание шумное, потому что он не может прийти в себя, но это не страсть — страх. Мин отстраняется с тихим чмоком. Их поцелуй практически совершенно сухой. Чимин медленно открывает глаза и первое, что он делает, — это неверяще прикасается к своим губам кончиками пальцев. Поцелуй до сих пор ощущается на них невесомостью или пьяным сознанием, которое рисует картины, каких не могло случиться. Старший отворачивает голову от Пака, светловолосый может полюбоваться его прекрасным профилем. У Юнги вкус горький. Кажется, будто он весь пропитан запахом сигаретного дыма. А младшему нравится. Он готов его целовать, готов с губ его сухих собирать пепел, не морщась. — Я пойду спать. Посидишь со мной?

° ° °

Say Yes To Heaven — Lana Del Rey

Чимин, вымученно улыбаясь, выходит из спальни. Юнги заснул практически сразу, а он ещё остался с ним, пытаясь осознать всё, что с ним произошло. У каждого своя собственная особенная история. Первый поцелуй — это то, чему разные люди придают разное значение. Кто-то поцеловался впервые по шутке, кто-то по пьяни, кто-то во время игры. Кому-то удалось поцеловать человека, которого по настоящему любишь. Чимин всегда мечтал о первом поцелуе, он думал, что тот должен быть идеальным прямо как в романтическом фильме. Сегодня его поцеловал Юнги. Впервые. Это до сих пор кажется сном. На столе мирно себе лежат сигареты. Парень долго рассматривает пачку «Marlboro». Кажется, это не Юнги пахнет сигаретами, а сигареты пахнут Юнги. Он не может забыть этого ощущения внутри, когда тот оказался в непозволительной близости и накрыл его губы своими. Паку хочется плакать от счастья, у него даже глаза блестят. Может быть, это значит, что у Мина появились к нему взаимные чувства? Может, хотя бы небольшая симпатия к нему и впрямь поселилась в его сердце? Вкус Юнги до сих пор ощущается на губах. Чимин прикрывает глаза, задерживая дыхание от сумасшедшего трепета внутри, а после кладёт два сведённых вместе пальца — указательный и средний — себе на губы. Он невесомо целует их, представляя себе юнгиевы губы. Это был его первый поцелуй. У него был привкус сигарет. Светловолосый достаёт себе одну штучку из пачки и берёт зажигалку, лежащую рядом, в руку. Он выходит на балкон, тихо закрывая за собой дверь. Чимин держит её вертикально, большим и указательным, как держал бы карандаш. Пальцем другой руки проводит по колёсику зажигалки и подносит разгоревшееся пламя к краю сигареты. Бумага начинает тлеть, виднеются искорки — горящий табак, постепенно появляется дым, а ещё начинает чувствоваться запах. Пак решительно вставляет зажжённую сигарету себе в рот, обхватывая так, как это делает Юнги. Он много раз смотрел, как старший курит. Это завораживало каждый раз, лишало способности дышать, а всё внимание сосредотачивалось только на этом моменте. Чимин затягивается на пробу, но вдыхает слишком мало. Из его рта не выходит дыма. Он пробует ещё и ему начинает саднить горло, но парень не кашляет, терпеливо удерживая дым в себе. Кажется, тот опускается в лёгкие и Пак выдыхает. Светловолосый чувствует этот табачный вкус во рту: из всего того, что Чимин пробовал в своей жизни, он не похож ни на что. Только на Юнги. Это первая сигарета в его жизни. Пак прикрывает глаза, слегка приподнимает голову и снова затягивается. Когда дым попадает в него, ему кажется, будто Мин целует его, а на выдохе — отпускает от себя ненадолго. Словно воздуха больше не существует, и единственное, чем он может дышать, — это юнгиевы губы. Чимин по неопытности судорожно затягивается сразу дважды, на глазах выступают слёзы, а горло начинает драть. Он кашляет дымом, теперь уже смотря на вечерний город. — Не рассказывай ему, что я взял его сигареты, — шепчет Пак. Чимин оставляет наполовину скуренный свёрток в пепельнице. Там лежит ещё один, юнгиев, только он больше не горит, в отличие от его. Парень смотрит на них какое-то время. Не дождавшись, пока его сигарета погаснет, став такой же как минова, он уходит с балкона. Они погаснут вместе. Открыв дверь, Чимин проходит в абсолютною темноту. Юнги спит на кровати, лежа на животе, согнув ногу и повернув голову вбок. Старший едва слышно сопит, его рот приоткрыт немного, и выглядит Мин очень умиротворённо. Такой красивый. Безумно красивый. Пак не может сдержать улыбки. Той, которая расползается по лицу медленно и зажигает тепло в глазах. Его к старшему любовь, она нежная, полная совершенно детского обожания и восхищания всем, что этот человек делает. Чимин подходит к изголовью кровати и смотрит, смотрит… Усаживается на пол, ощущая мурашки по коже от тянущегося сквозняка, но не уходя. Пак моргает так редко, пока рассматривает его, потому что даже эти милесекунды их расставания, когда он его не видит, невыносимы. — Я люблю тебя, — шепчет Чимин, а после невесомо целует его израненное запястье, задерживая губы в этом месте и прикрывая глаза.