Дом и его жизнь

Он вновь на дереве, среди ветвей. Здесь одно из тех мест, которое Сфинкс наверняка назвал бы думальным. Шелест листьев создаёт свою особую музыку, которая очень Горбачу нравится. Он устраивается на любимой ветке, опираясь на неё лишь ногами, глубоко вдыхает и улыбается на выдохе. Мир слишком прекрасен, но и чертовски опасен и жесток. Бывший Чумной Дохляк ненавидел жестокость в любом её проявлении. Хотя... бывают ли Чумные Дохляки бывшими? А уж когда проявлял её сам, пусть даже всего лишь в мыслях, не более, то уж точно непременно придумывал себе наказанье. Горбач наказывал себя за малейшую провинность. Он желал стать лучше. Быть более хорошим другом, помощником. Быть более заботливым. Он хотел пожалеть и накормить всех беззащитных животных этого мира, а для этого никак нельзя было быть плохим. Если бы он был действительно хорошим, то его бы ни за что на свете не оставили родители. Разве они могли оставить хорошего ребёнка? Конечно же нет! Он был уродлив, плох в своих поступках и потому не был им нужен и теперь, уже почти совсем взрослый. В этом Горбач был уверен на все возможные проценты. Потому непременно наказывал себя: колючими свитерами на голое тело, ледяным душем, ранними подъёмами. Почему-то во время ночных придумок только отец приходил, всегда разный, но тем не менее был, а маму Горбач не видео почти никогда, в самых редких случаях та мелькала мимолетным силуэтом. Наверное, он всё ещё надеялся на то, что его заберут из Дома в семью, счастливую, дожидавшуюся его, потому, пожалуй, Дом и не хотел его до самого конца пока принимать. Горбач присел на любимое место среди особо густых дубовых ветвей, стянул с ног обувь и стал по-детски покачивать босыми ступнями. Прохладный свежий воздух приятно обдувал ноги. Теперь Ангел из Четвёртой почувствовал себя в разы лучше. Сегодня ветер навевал ему особые бунтарские песни, пиратские. Детская мечта стать пиратом не до конца его покинула. Жаль, что флейта не передаст весь этот вольный "пиратский дух", но попробовать-то можно. Любимая флейта ложится в руки так привычно, знакомая до малейших щербинок, шероховатостей. Сначала, правда, пришлось вытряхнуть из неё частички трубочного табака. Губы обхватывают мундштук, первые звуки несмелые, как и всегда, но затем постепенно набирают силу, перетекают всплесками морских волн и биением о них рыбок. Рядом Наннета словно бы чувствует и пока танцует свой межлиственный танец ещё и в такт стучит клювом. Здесь Горбачу хорошо, на воображаемой палубе своего корабля, однако зазаборный вой зовёт, на сегодня парень ещё недостаточно обласкал своиз зверей. Приходится убирать флейту, обуваться, шнуроваться и спускаться вниз. Верная Наннета пикирует следом и плюхается неловко ему на плечо. Медленно они идут к хвостатым, недолюбленным как и сам Горбач.