Кимишита/Оошиба сборник

Объясни мне, в лицо плесни мне ледяной своей печалью. (с)

Кимишита получил это приглашение восемь раз от восьми разных людей и всё равно не хотел идти. Он стоял перед зеркалом в своём парадном костюме и не видел даже своего отражения, он словно смотрел на себя времён старшей школы, он даже видел свою спортивную форму. Это было грустно, это утомляло. Кимишита сбежал от своего школьного прошлого так быстро, как мог: он поступил в хороший институт, он переехал из родного города, он вынуждено, но не общался много со школьными друзьями — всё шло к тому, чтобы никогда не возвращаться к этому, оставить прошлое в прошлом и двигаться уже дальше, но нет. Восемь приглашений — Кимишита не мог быть грубым с таким количеством людей без уважительного повода. Он накинул пальто, устало вздохнул и сел в такси — на встречу выпускников. В ресторане было душно — потому что на улице холодно, а внутри все, кто успел занять место, прятались под котацу, а кто не успел всё равно нагревал помещение, и Кимишите стало дурно сразу, как он зашёл внутрь — не нужно было даже пить. Однако отказаться от алкоголя на такой встрече никому не удавалось, и в какой-то момент Кимишита обнаружил себя со стаканом в руке, с открытым горлом рубашки, лениво отговаривающимся о своих текущих делах. Он показал визитку, когда только получил первый вопрос, и больше не считал нужным говорить о своей работе. Ещё более — о своей жизни. О своей унылой одинокой жизни, в которой есть только работа, усталость, редкие покупки модной одежды и несколько приятных подарков от бывших клиентов. Кимишита не хотел говорить о студенчестве в медицинском, о том, как сложно было открыть своё дело, и о том, как он всего полгода назад погасил, наконец, долги, которых набрал, чтобы это сделать. Кимишита не находил ничего достаточно интересного, значимого или приятного, чтобы им поделиться. К счастью, другим было, что рассказать, и достаточно было, чтобы Кимишита был рядом и периодически кивал. В целом всё шло неплохо, вечер тёк легко и даже приятно, и Кимишита почти забыл, почему не хотел идти. Проблема, как обычно бывало раньше, просто появилась в комнате. Оошиба выглядел прекрасно, просто эталон, лучше, чем когда-либо. Он нарочито скромно поклонился, снял пальто и присел сбоку — чтобы никого не стеснять. Внимание быстро накинулось на него, и Оошиба охотно рассказывал про любую мелочь, о которой спрашивали, и его хвастовство выглядело очаровательно — он был такой честный в этом, такой открытый и почти даже не заносчивый. Несколько раз он бросил взгляд на Кимишиту, и его лицо ещё улыбалось, но словно застыло — глаза выдавали напряжённость, что-то глубоко задавленное, что хранится у Оошибы внутри, и чем ему не хочется делиться. Кимишита хорошо это понимал. Он смотрел на Оошибу в ответ и пару раз даже салютовал ему стаканом. Невпопад его речи. Вообще-то, Кимишита даже не отрывал особо взгляда от Оошибы, ведь он и есть роковая причина избегания, с которой Кимишита не хотел пересечься на встрече. Оошиба был красив, ещё красивей, чем раньше, его чувство юмора стало тоньше и острее, и весь он расцвёл, как прекрасное создание солнца. Он был хорош и в юности, но сейчас… Это было почти неправильно — насколько Оошиба выглядел привлекательным. Никому ничего не говоря, Кимишита просто поднялся на ноги, вышел из комнаты во внутренний двор и смотрел на звёзды в тщетной попытке отвлечься, успокоиться, вернуть себе устойчивость. Вскоре вышел и Оошиба, он выглядел встревоженным и дружелюбным, и очень тактично уточнил, всё ли в порядке. Кимишита грустно усмехнулся. Он сказал только: — Мы не виделись так давно… — Правда, — неуверенно поддержал Оошиба. — Я знаю, что мы не общались всё это время, но если тебе нужна какая-то помощь… — Нет. Тон Кимишиты звучал твёрдо, даже жёстко, но он не имел это ввиду. Он просто не знал, как справиться с тем фактом, что Оошиба заботиться о нём. — Да, понятно. Оошиба замялся и даже побродил взглядом по земле, чтобы потом снова посмотреть на Кимишиту. Это был очень грустный взгляд. — Я не хочу пока возвращаться. Ты не возражаешь, если я тут… — Да, хорошо. Всё это было нелепо. Неловко и глупо, и даже более нелепо, чем в юности. Они стояли рядом, очевидно, взволнованные, не зная, куда себя деть, и игнорировали этот факт, словно это что-то изменит. Взрослые такие лжецы, если честно — в юности они были намного честнее в своих чувствах. Впрочем, Кимишита так никогда и не сказал об этом. Пауза затягивалась, слышались приглашённые звуки весёлой толпы, толпы нежно любимых людей, примешивались скрипы и шуршания по асфальту за стеной, и всё стихло, каждый звук на Земле, когда Оошиба сказал посреди всего этого: — Я скучал по тебе. Я так скучал по тебе… В голове у Кимишиты была звенящая тишина, и он не решался снова посмотреть на Оошибу, потому что знал, что иначе всё испортит. А Оошиба продолжал: — Может, ты ещё злишься, я пойму это, но… Ну, я даже не знаю… Оошиба не мог найти слов. Это Кимишита не мог игнорировать. Это было не похоже на него — такого открытого во всех отношениях человека, такого честного человека. Оошибе всегда было, что сказать, даже когда его не спрашивали — Кимишита просто помнил это и не сомневался, что ничего не поменялось. Он повернулся, чтобы увидеть совершенно растерянное лицо Оошибы — точно то, от которого он пытался сбежать столько лет. Клеймо его позора, его чистейшего сырья стыда. Собрать мысли было тяжело, и во рту пересохло, и хотелось скрыться снова в шумной комнате, и продолжить притворяться, но это было бы таким неуважением… — Я не злюсь, — сухо сказал Кимишита. Оошиба кивнул, но ему не стало легче. — Я был не прав с самого начала. Мне не стоило столько злиться на тебя, это не так, что мне хотелось навсегда перестать… Шиба, я просто… Знакомое прозвище соскочило с языка, словно и не было стольких лет, словно они говорили всего на прошлой неделе, поссорились на прошлой неделе. Оошиба нервно сжал губы и нахмурился. Он пытался не сказать глупость — это было так очевидно, знакомый до боли жест, Кимишита видел его раньше, хоть и не часто. — Говори, — легко сказал Кимишита, потому что по какой-то глупой причине был уверен, что справится с тем, что пришло Оошибе в голову. — Почему не связался со мной, раз не злишься? Ах, нет. Кимишите только кажется, что он уравновешенный взрослый. Он только что сказал, что не злится — и посмотрите-ка — уже злится. — Потому что ты игнорировал меня до тех пор, пока мы не закончили школу? И чем дольше ты меня игнорировал, тем больше я злился, это же очевидно! Разве не жалко было бы связываться с тем, кто тебя игнорирует? — Ну, да, — иронично ответил Оошиба. — Ты расскажи мне! Он выглядел честно оскорблённым, и это только больше бесило. — Что ещё тебе рассказать? — Ты как будто не издеваешься, а серьёзно не понимаешь?! Это ты игнорировал меня! Я пытался помириться с тобой, я пытался столько раз! Атсуши то, Атсуши сё! Но ты продолжал фыркать и уходить от разговора. Конечно, я перестал тебя доставать — потому что это унизительно связываться с тем, кто тебя игнорирует. Но знаешь что? Это ложь. Я пытался ещё заговорить с тобой на выпускном, я даже отправил тебе имейл, когда устроился в спортивное училище… Даже, блин, не рассказывай мне про унижение! Кимишита стушевался. Он не смотрел на это с такой стороны. Если так смотреть на вещи, выходило, что это Кимишита вёл себя, как придурок, это он из надуманных причин оскорбился, это он прервал их связь. Думать об этом было больно и как-то пронзительно. Кимишита вспомнил все эти взгляды Оошибы, взгляды побитого щенка, вспомнил даже имейл. Он с трудом представлял, как это ударило по эго вечно уверенного в себе Оошибы. Отвержение ни для кого не легко, но для гордых людей — особенно болезненно. Кимишита знал это по себе. Ох. Чёрт. Это было так глупо, Кимишита чувствовал себя таким идиотом.Он так боялся сближаться с Оошибой, так боялся быть отвергнутым, а в итоге сам всё и сделал. — Всё не так, — начал он в ответ и даже сделал жест рукой, чтобы Оошиба не огрызнулся сразу. — Я видел всё не так. Сначала я просто злился, потому что ты сказал что-то не то, потому что… Да чёрт знает почему. И меня это задело, я был так зол! Так что первое время я не мог говорить с тобой, как раньше, я никак не мог с тобой говорить. И мне всё казалось, что ты высокомерен, что ты смеёшься надо мной. Ничего не говори, я знаю, что ты так не делаешь. Я знаю. Но тогда мне так казалось, я был уверен, поэтому я… Ну, я заходил к тебе, но тебя не было дома, и, наверное, сестра забыла сказать, наверное, та записка потерялась, и ты никогда не получал её. Я думал, ты знаешь, я думал, тебе просто нет дела. Потому что после того случая я ждал, может, ты скажешь что-то, как-то отреагируешь. А ты ходил недосягаемым, со своим этим нечитаемым лицом… И время шло, и я злился только больше, мне было так обидно! Так что когда ты подошёл на выпускном… Я воспринял это плохо, я воспринял это… Как насмешку. Ещё худшая насмешка — письмо о поступлении. Я сразу решил не идти в спорт, но не был уверен, что делать, и ты прислал мне это хвастовское письмо… Конечно, я не ответил. И потом закрутилось — было много дел, получалось поддерживать связь с другими, и ты никогда не писал мне больше. Я решил, что стал тебе совсем неинтересен. Я думал, это всё. Это было так сложно, потому что я… Я ещё был заинтересован, и я не знал, как всё исправить, и нужно ли это, и как избавиться от этой болезненной связи, которая, очевидно, не делает мне лучше… Я надеялся, может, мы пересечёмся случайно с другими друзьями, и всё произойдёт само собой, и мы хотя бы поговорим, я не рассчитывал на большее. Но время шло, и всё это становилось нереалистичным. Ты уехал на футбольный сезон, у меня появились первые клиенты. Пару раз я застал тебя на интервью, ты выглядел хорошо. И мне было ещё больней. Потому что ты был непробиваем — как будто бы тебе ни по чём эта ситуация, как будто тебе нет дела до нашего прошлого и меня. Я просто не мог этого вынести. Я не мог связаться с тобой. Кимишита смотрел в лицо Оошибы впервые за монолог, а Оошиба еле сдерживался — слёзы стояли в его глазах, и он каким-то усилием воли держал себя в руках. Кимишита не знал, почему: после всего, что он тут сказал, Оошиба просто не сможет быть более неловким. Оошиба сделал жест рукой — он просил подождать и отвернулся, и пару раз громко хлюпнул носом. Он повернулся с наспех вытертыми щеками и глубоко вдохнул. — Я хотел тебе признаться, — очень серьёзно сказал Оошиба. — Когда мы поссорились, я подводил к тому, чтобы признаться, но всё пошло не туда. Я не мог знать, что мне уже не представится возможности. «Ты ЧТО?!» — хотелось прокричать Кимишите. Он столько времени держал свои чувства в тугом кулаке, а это было напрасно? С другой стороны, если бы всё было так, если бы Оошиба всё ещё… Это сделало бы все тревожные чувства и обиду бессмысленными, это растворило бы их и превратило в пыль, что уляжется на асфальт. С одной стороны, звучало слишком хорошо, и верилось с трудом. С другой стороны, Оошиба заговорил первым, Оошиба поделился первым. Оошиба заплакал — по крайней мере, ему точно было не всё равно. Кимишита точно ошибался все эти годы. Кимишита ещё не до конца уместил в голове, как всё это было для Оошибы, как он сам случайно разбил Оошибе сердце столько раз подряд. Кимишите кажется, что, будь он на месте Оошибы — никогда бы не простил, никак не мог бы относиться хорошо к человеку, который так поступил. Наверняка, это было больно, чертовски больно — больнее, чем ему самому. Но вот Оошиба стоял напротив, и Кимишита наплевал на совесть, когда предложил: — У тебя есть возможность. Оошиба ответил рассеянной улыбкой, смутился и отвёл глаза. — Нет, я боюсь, что это слишком. — Я могу это понять, — Кимишита честно кивнул. — Я рад, что мы встретились сегодня, обсудили это всё. Я так не хотел приходить из-за тебя, но и хотел прийти — из-за тебя. Из-за той крошечной надежды, что однажды исчезла. Я надеялся, что что-то прояснится. Раз тебе не набраться смелости — я правда понимаю — я скажу. С опозданием лет на десять. Вопреки здравому смыслу и моим собственным желаниям: я тащу свои чувства к тебе со школьных времён. Это нормально, если ты не разделяешь это, честно говоря, даже логично, если ты не разделяешь это, но… Да, вот так. Оошиба смотрел в упор и смешно сложил брови, а потом недовольно нахмурился. Его голос даже слабо дрожал, когда он переспросил: — Ты говоришь, что любишь меня? Кимишита как-то неловко пожал плечами, потому что подтвердить словами — слишком для него. Он итак сказал больше, чем хотел. Оошиба поднёс ладони к плечам Кимишиты и замер, он осторожно попросил: — Позволь мне… — и Кимишита кивнул: он не мог бы отказать в любом случае. Такой оголённый Оошиба всегда был его любимым Оошибой, и честная просьба от него, его намерение быть тактичным — всё это делало Кимишиту слабым нежным комком. Кимишита не мог вспомнить, обнимались ли они когда-то раньше — так, как сейчас. Тело Оошибы было тёплым, сильным, приятным на ощупь. Кимишита словно впервые с того момента, как вышел на улицу, ощутил, что было холодно. Вес Оошибы прекрасно ощущался на плечах, и было что-то интуитивно правильное в том, чтобы скользнуть своими руками за чужую спину, а потом, спустя какое-то время, убедившись, что всё в порядке, прижаться ближе. Серце у Кимишиты билось быстрее обычного, грудь давило от чувств, и Кимишита улыбался, потому что совершенно не мог не улыбаться. Словно он нашёл потерянную часть себя, которую стыдил годами, и легко принял её назад. Кимишита снова чувствовал себя цельным — так приятно было быть налегке, без всех этих сложных гаданий о том, сказать или не сказать, сделать или не сделать, как поведёт себя Оошиба… Наконец, Кимишита был спокоен. И в то же время взволнован, приятно взволнован. — Давай снова общаться, — сказал Оошиба словно между делом, и Кимишита легко согласился. — Да, давай. — Вряд ли получится много видеться, но для начала можно писать друг другу, созваниваться? — Да, — повторил Кимишита. — Почему бы и нет? — Ты скучал по мне? Оошиба звучал почти обиженно, но это просто выдавало волнение — Оошибе было тяжело говорить о важных вещах серьёзно. То, что произошло раньше, очевидно, было заслугой раздражения и настойчивым намерением прояснить ситуацию, а теперь, когда всё понятно и более безопасно, и более знакомо — Оошиба стал обычным собой, со своей уникальной застенчивостью. Кимишита не собирался подкалывать его в этот раз, но если они планируют общаться дальше… — Я очень скучал по тебе. Нет других таких же, как Оошиба. Первей всяких, ммм, сложных вещей, ты был моим лучшим другом. Конечно, я скучал по тебе. Оошиба снова хлюпнул и сжал Кимишиту сильней. Он неловко погладил Кимишиту по спине и отстранился. Посмотрел в сторону двери, вздохнул. — Думаю, нам нужно вернуться. — Мы ничего не должны, — весело ответил Кимишита. — Но да, давай вернёмся. Оошиба тоже улыбнулся в ответ, помедлил секунду, а потом достал мобильный из заднего кармана. — Дай мне свой номер, — важно сказал он, и Кимишита продиктовал. Он осмотрел Оошибу, который ещё не мог собраться и совладать со своими эмоциями, и предложил: — Я пойду первым. Оошиба кивнул. Кимишита вернулся внутрь. Его разморило теплом, и внутри ещё было душно — запросто можно скинуть румянец на это. Кимишита сел на то же место, которое выбрал и в первый раз, и сделал вид, что слушает, о чём идёт беседа, но его голова, конечно, была пуста: он думал только о том, что его ужасная травма десятилетней давности оказалась просто глупостью, просто нелепым недопониманием, просто дуростью юношеского упрямства. Наконец, кто-то спросил: — Вы там целовались? И в первую секунду Кимишите хотелось сорваться и в не лестных формах спросить, что это, блин, за идея, но он быстро успокоился — у него был такой прекрасный вечер. Он усмехнулся и кивнул. — Да, — сказал, — взасос. Всё это время. Почти дошли до чего покруче, но на улице холодно, так что… Нет же, придурки, как по-вашему это выглядит, когда вы не общаетесь чёрт знает сколько лет, а потом видите друг друга? Какие ещё поцелуи! В этот момент завибрировал телефон, и Кимишита разблокировал его, чтобы максимально глупо улыбнуться в ответ на текст. «Я люблю тебя с тех пор, как мы были подростками! Я встречался с другими людьми, но ничего не работало. Не знаю, что сейчас, но очень хочу узнать. Мне интересно всё, что было с тобой за эти годы — пожалуйста, расскажи мне! И я расскажу про себя.» Кимишита улыбнулся и знал, что все в комнате смотрят на него, и ему не было до этого дела — он вернул своего друга, в первую очередь своего друга. И он вдруг ясно вспомнил, почему не говорил о своих чувствах раньше — это было не нужно. Не так важно, как смеяться в кулак от глупых шуток Оошибы и есть онигири, и болтать про спорт, пока не начнёт уставать язык и сохнуть горло. Он напечатал в ответ короткое «договорились» и вернулся к толпе нежно любимых людей, чтобы увести их подальше от этой темы — это не достояние общественности, это только для них с Оошибой.