Кимишита/Оошиба сборник

Кимишита лениво закрыл за собой дверь, поворочал ключ в замке и устало скинул с плеча сумку и следом — шарф. Стянул ботинки, поставил в шкафчик и отметил, что тапочки Шибы, его огромные пушистые тапочки, на месте: значит, он ещё не вернулся, значит, приедет за полночь. Его манера тренироваться почти до невменяемого состояния так и не исчезла. Ещё с того момента, когда Кимишита был, кажется, на третьем курсе медицинского, а Оошиба вдруг решил, что он недостаточно конкурентоспособен, хотя уже как год играл в профессиональной лиге, помимо основных тренировок, Шиба стал брать дополнительные нагрузки по вечерам, потому что постоянно рано вставать по утрам было выше его сил. Сейчас он тренируется под присмотром, и потому Кимишита спокоен: ему не позволят перенапрячься, довести себя до травмы, сделать какую-нибудь несусветную глупость. Оошиба — ценный игрок, поэтому о нём пекутся, и время, когда это могло раздражать Кимишиту, давно прошло, теперь наоборот — этот факт позволяет ему вздохнуть спокойно и заниматься своими делами. Кимишита повесил пальто небрежно, не заботясь о том, насколько мятым оно будет выглядеть наутро. Такие вещи тоже перестали его заботить — он был слишком занят, слишком серьёзен, слишком устал, чтобы заботиться об идеально выглаженных складочках на рубашке, стрелках на брюках, наличии галстука или вот мятой ткани пальто. Он, наконец, может позволить себе покупать дорогие и красивые вещи, его гардероб, как он желал ещё в юности, состоит сплошь из стильной одежды от именитых брендов, но вот уже больше года он почти не следит за тем, что модно в новом сезоне, и какие в нём появятся новые коллекции. Нет времени. Наконец, он стал настоящим врачом, профессионалом, а не вечным студентом, на которого все смотрят с недоверием. Он добился цели долгих лет обучения, но работы стало будто бы в десять раз больше, и теперь уже точно некому его подстраховать — только если спросить совета у родителей Оошибы, но это крайняя мера, и это ударит по его гордости. За те годы, что им пришлось работать в одной области, они успели очароваться Кимишитой, как будущим специалистом, но так и не нашли с ним общий язык, как с зятем, как с человеком, в конце концов. Родители Оошибы были сложными людьми, и профессия закалила их ровно настолько, что они почти перестали воспринимать людей просто людьми — Кимишиту это отторгало и пугало до чёртиков, но он пытался убеждать себя, он хотел верить, что ему это не грозит. Он не станет таким циником. Шиба говорил, что такого не случится, что ему лучше знать, и Кимишита, в самом деле, хотел довериться ему в этом. На кухне было чисто, и это вызвало у Кимишиты улыбку, потому что стало появляться только недавно. Шиба был не столько избалован, сколько просто неаккуратен: все эти бытовые вещи мало его волновали, и он мог перевернуть всё вверх дном и не потеряться в этом хаосе. Конечно, Кимишиту это не устраивало. И пока они жили порознь, встречаясь не больше, чем на неделю, это не было большой проблемой, но с общей квартирой пришли и новые обязательства. Поначалу Шибе почти поперёк горла вставало сразу мыть за собой тарелку и вилку, вместо того, чтобы просто поставить её в раковину, что говорить о генеральной уборке! Но в итоге он справился — квартира была чиста, даже если Кимишиты не было несколько дней. И Кимишита стал подходить к бытовому комфорту Шибы с тем же вниманием: смирился с этими жуткими тапочками с мордами каких-то псов или львов, или кто это был, чёрт возьми?! Он смирился с тем, что до двух дня Шиба не слишком контактен и работоспособен, не беспокоя его никакими вопросами до этого времени и давая вдоволь отоспаться, он купил даже кофе-машину, которая делает этот мягкий-сладкий кофе, к которому Кимишита не притронется, зато Шиба пьёт иногда даже по несколько чашек. Кимишита перестал дёргаться ночью, когда Шиба вдруг начинал бормотать во сне, будто бы совершенно сознательный и даже бодрый, просто ленящийся открыть глаза. Кимишита иногда ещё просыпается от этой болтовни, но уже не пытается её осмыслить: треплет Шибу по волосам, приговаривает «ага, конечно» и проваливается обратно в сон. Зевая, Кимишита открыл холодильник и усмехнулся сам себе. Ну, конечно: коробочки из доставки и другие коробочки полуфабрикатов, не сказать, каких больше. Шибе уже сильно за двадцать, а он так и не научился готовить ничего сложнее нагетсов, гёдза и салата. Даже лапшу он предпочитал заказывать в ближайшем тайском ресторане, нежели готовить. Впрочем, денег достаточно, чтобы есть в ресторанах хоть трижды в день, незачем себя утруждать. Кимишита после ночных смен был более чем согласен с этой мыслью. Вот и сейчас достал несколько коробочек из доставки, вскрывая и смотря, что оставил ему его заботливый муж. Овощи, морепродукты в панировке, суши. Ну, неплохо, сойдёт за ужин. Он даже не стал их разогревать, просто сел на диван в гостиной, ткнул на первый попавшийся канал и стал есть. Так бывает всегда, когда сильно устаёшь: сначала много, действительно много работаешь, пьёшь кофе, продолжаешь работать, а осознаёшь, что хочешь есть, когда еда стоит перед тобой, а понимаешь, что хочешь спать, когда едва не дремлешь, прислонившись к косяку двери. Можно было даже не придираться к содержимому коробочек, хотя, конечно, это не тёплый ужин от отца, это не суп, который невероятно вкусно готовила сестра Шибы, это просто еда из доставки, и Кимишита почти не чувствует вкуса, он просто чертовски голоден и ест всё, что стоит перед ним. По телевизору показывают какой-то волейбольный матч, и Кимишита не следит за происходящим; он следил бы, только если бы показывали матч Шибы, но Шиба играет только через полтора месяца. Кимишита доедает, сминает коробки и кидает в мусорку, выключает телевизор и раздевается по пути в ванную. Уже лёжа в тёплой воде, он задумывается, в какой момент он успел потерять интерес к жизни? Недавно перед телевизором он поленился переключить канал, хотя у них и подключены только те каналы, что могут быть им интересны: спортивные и о моде. Ах, и про животных, Шиба недавно обнаружил в себе страсть к животным, порывался даже взять пса из приюта, на что был тут же послан: с их безумным графиком, в котором они сами едва пересекаются дома, о какой собаке может идти речь?! В какой момент он потерял силы готовить, убираться дома и покупать Оошибе цветы (Оошиба сам от этого расцветал, как свежесорванный пион)? В какой момент предложение пойти куда-нибудь вместе стало менее привлекательным, чем лежать дома всё свободное время и отсыпаться на дни вперёд? В какой момент жизнь Кимишита стала настолько спокойной, что почти недвижимой? Будто он застыл, как какое-нибудь озеро, хотя раньше, без сомнений, был бурной рекой? Кимишита помнит, как всё в нём бурлило, пока он учился в школе, особенно, в последний год. Казалось, что время поджимает, что возможности ускользают сквозь пальцы, если на секунду отвлёкся, казалось, ничего не успеешь сделать. Казалось, нужно быть всегда собранным и серьёзным, и не позволять себе слабостей и вольностей, казалось, надо уже определиться с жизненным выбором и строго идти по этому пути. Кимишита помнит, как долго думал, чего же он хочет от своей этой жизни, что будет для него лучше и удобнее. Сейчас Кимишита думает, что ему нужно было смотреть только на то, что зажигало в нём наибольшую страсть, наивысшую волю к жизни. Ну, в одном он точно не ошибся — Шиба. Незадолго перед выпуском, Кимишита помнит этот эпизод особенно хорошо, оставалась всего пара месяцев, все матчи уже подошли к концу, и они сидели у Шибы в гостиной, готовились к выпускным экзаменам. Вернее, готовился Кимишита, а Шиба за его спиной то ли отжимался, то ли что-то ещё — он всегда начинал тренироваться со скуки, если рядом не было видеоигр. Но Кимишита был занят уроками, так что Шиба был вежлив и только сопел за его спиной, занимаясь. Его родители были свято уверены, что он занимается, что Кимишита ему помогает, но, на самом деле… Шиба заверил Кимишиту, что собирается идти в про, это было итак ясно, как день, а что было необычно, так это то, что он знал, в какой пойдёт институт — конечно, тот, где сильная футбольная команда. Он заверил Кимишиту, что ему нужно вполне определённое количество баллов для поступления, они поработали над этим, и потом уже Шиба только периодически делал тесты, которые Кимишита лениво проверял в школьные перерывы, никаких дополнительных занятий не требовалось. Оба они знали об этом, но Кимишите по-прежнему надо было заниматься, Шиба по-прежнему звал к себе, и они проводили пару дней в неделю в гостиной шикарного дома Шибы. Пока они ещё учились в школе, Кимишита ещё даже не оставался на ночь, был в комнате Шибы всего пару раз. Они были не так уж и близки… Но уже тогда Шиба умудрился всё понять правильно. Сделав очередной заход своих упражнений, он поднялся выпить воды, заглянул через плечо Кимишиты на то, чем он занимается, и задумчиво вздохнул. Кимишита раздражённо обернулся. Оошиба не мог знать, что тяготит Кимишиту, ведь сам он определил своё будущее быстро, чётко и ясно. Он был уверен в своём выборе на сто пятьдесят процентов из ста и частенько спрашивал у одноклассников, что они собираются делать в жизни, но у Кимишиты — ни разу до этого дня. Именно в этот момент, когда он смотрел на исписанные мелким аккуратным почерком листы, Шибе приспичило спросить: «Куда ты собираешься? Так усиленно готовишься, выбрал что-то серьёзное? Очень похоже на тебя…» Кимишита щёлкнул языком, такой привычный для него в то время жест, который потерялся с годами, и по неясной ему самому причине ответил честно (тогда это была редкость, да и зачем: искренне с Шибой?!): «Ещё не знаю». Шиба не выглядел удивлённым, но и ни капли осуждения не плескалось в его глазах. Он просто кивнул, похлопал Кимишиту по плечу, почти вовлекая в объятие, и сказал: «Ну, времени ещё полно, решишь. Да, и у тебя полно возможностей: институт, про-лига, отцовский магазин, в конце концов». Тогда Кимишиту это разозлило, потому что в этом и была проблема — он не мог понять, какой вариант будет правильным. А Шиба, между тем, имел ввиду, что много вариантов — это разрешение на ошибки, и нечего, значит, сильно дёргаться. Он не сказал вслух, потому что тогда ещё не умел правильно излагать глубокие мысли, но всё же, это отложилось в голове Кимишиты и периодически всплывало до самого выпуска и ещё немного после. Ведь тогда они с Шибой не были ещё прям-таки друзьями, у них не было романтических отношений, но были романтические порывы, и только с этим, ничего не зная о сложностях, с которыми сталкивается Кимишита, Оошиба его поддержал. Позже Шиба признавался, что до последнего надеялся, что Кимишита выберет про-спорт, и они смогут играть вместе, может, учиться вместе, да мало ли… Но Кимишита выбрал медицину, и Оошиба, услышав это слово, застыл секунд на тридцать, а потом сглотнул, кивнул и зачем-то пожал Кимишите руку. Он сказал: «Если понадобится помощь, обязательно скажи мне! Мои родители же врачи, я уверен, что смогу помочь!» Его лицо светилось, его глаза сияли какой-то незнакомой Кимишите эмоцией, которой он никогда раньше не видел на лице Оошибы, и с неожиданности кивнул в ответ на это предложение, хотя тогда ещё он не собирался пользоваться ничьей помощью. Он думал, что с таким трудом выбрал свой путь не потому, что не может пройти его сам! Кимишита нервно рассмеялся в воду, вспоминая себя раньше. Да и Оошиба… Какими идиотами они были там, в прошлом. Кимишита вспоминал, как тяжело было на первых курсах, и как ему не доставало поддержки, и как он отвергал её раз за разом — из какого-то неясного уже принципа. Он вспоминал, как у него появлялись новые знания об Оошибе и медицине: он знал, наверное, большую часть больниц необъятного Токио, знал, в каком порядке там принимают людей, знал, где лучше лежать недолго, а где можно и задержаться. Оошиба знал, по каким номерам нужно звонить в чрезвычайной ситуации, чтобы было действительно быстро. Оошиба регулярно сдавал кровь и признавался, что из-за плаката, который висит в приёмной ещё с того момента, как он был ребёнком, он и зовёт себя героем: «Стань донором — стань героем!» Оошиба глубоко уважал медицинских работников и поддерживал больных. Бывало, он приходил в больницу к родителям, когда тоже учился на первых курсах, показывался после тренировки, извинялся, что снова не сможет поужинать с ними, приносил какой-нибудь подарок и обещал, что вот в следующий раз… Потом шёл по коридору и был пугающе мил, вежлив и приветлив со всеми, кого видел: и с мальчиком-сорванцом, выбежавшем из палаты, и с ворчливой старушкой. Кимишита видел это всего пару раз в жизни, но понял, что так было всегда и, наверное, всегда будет. В юности Шиба делился, как ему жаль, что он не может помочь всем этим людям: он понимает важность этого, просто не может. Потому что учёба, тренировки, он никак не может поужинать с семьёй, он никак не получит рабочий контракт, так что у него нет своих денег, нет времени, чтобы, например, устроиться волонтёром. Всё, что он может, — это быть вежливым и желать им выздоровления, но этого очень мало, и ему хотелось бы больше. А когда Оошиба заканчивал эту исповедь, то оглаживал Киишите плечо и говорил: «Это так невероятно, что ты пошёл учиться на врача, я восхищён до глубины души, вот ты-то сможешь помочь стольким людям, разве это не потрясающе?» Конечно, Оошиба был пьян, но зато так искренен, что от этого даже щемило в груди. И тогда-то, где-то на этих первых курсах, Кимишита и понял, что влюблён в Шибу без памяти, что всегда был влюблён, просто не мог этого осознать. Кимишита вспоминал, как ещё раньше, пока они тренировались вместе, всё внутри него горело из-за Ошибы, и как сам он ошибочно принимал это за злость. Всё казалось таким логичным: Оошиба — полный придурок, и Кимишита может так думать и говорить, и указывать на это едва не в каждой фразе, и Оошибу это не заденет, он только подыграет. Реакция Шибы уже выпадала из логической цепочки, но это было не так уж и важно. А важно было поддерживать эту странную связь, которая отличалась от всех других связей Кимишиты, но казалась почему-то правильной. Кимишита вспоминал, как бешено билось его сердце после тренировок, и что дело было не в дополнительных кругах, которые ему пришлось пробежать за нарушение порядка, не в том, что Оошиба обозвал его как-то особенно обидно, а в том, что этот самый Оошиба бежал рядом, ничего не говорил, но выглядел так, словно он лучше всех в мире. И он был. Он был чертовски горяч, строен, огромен и под конец тяжело дышал. Его рыжие волосы липли к шее сзади, к его лбу и щекам, и он небрежно смахивал их рукой раз в несколько минут. Он почему-то носил футболку большего размера, и она то взмывала, как чёртов парашют, то липла к его спине, очерчивая мышцы. Было сложно на него не смотреть, и единственное, что спасало Кимишиту от сиюсекундного осознания, что он хочет Оошибу, были такие же гигантские, как его футболка, шорты, в которых ни бёдра Шибы, ни его задница не были так явно подчёркнуты. Кимишита долго не мог понять, почему зовёт про себя чувства к Оошибе ненавистью, прекрасна осознавая, что ненависть — точно не это. Но так было проще, по крайней мере, в школе. Кимишиту накрыло только на первых курсах института, и он уверенно мог сказать, что это лучше, чем если бы он понял это в школе. Он был ещё так импульсивен в школе, он не смог бы сдержать себя, он наделал бы глупостей и точно не смог сделать правильный жизненный выбор. Оошиба заводил Кимишиту до чёртиков, стоило только посмотреть на его лицо, упереться взглядом — в его взгляд. Стоило только услышать его голос где-то рядом — и что-то внутри Кимишиты начинало кипеть. Хотелось тут же развернуться [установить контакт], прикрикнуть [обратить на себя внимание], дать затрещину [потрогать]. И препираться ещё какое-то время, пока кто-то не влезет и не остановит [лишь бы кто-нибудь остановил]. Кимишита с трудом вспоминал, когда у них с Оошибой всё началось. Когда [злость] начала притупляться, уступая беседам, жестам без намёка на драку, шуткам, улыбкам, которые почти невозможно в себе сдержать, пусть ты с ними и выглядишь глупо. Кимишита не мог вспомнить, в какой момент желание поцеловать Шибу стало доминирующим в его голове и как долго он проходил с ним. Но помнил, как нелепо он пытался с ним справиться, как отчаянно он смотрел на Шибу в каждую новую встречу, пытаясь понять, есть ли в Шибе место тому же влечению, ведь он уже ясно показал, что не плохой парень, что хорош в выстраивании отношений и пугающе дружелюбен. Это только на Кимишиту он кидался с кулаками и сыпал оскорблениями. И ещё Кимишита помнил, как они поцеловались впервые: будто планеты, сошедшие со своих орбит, столкнулись, и их разорвало в клочья. И могло бы даже задеть кого-то, но никого не было в комнате Шибы в общежитии. Кимишите не было дела, вот он и не запомнил: может, его сосед отправился домой к родителям, может, ушёл к девушке на ночь, это не имело значения, а важно было, что он не рядом, так что точно не получит травм, если прервёт их. Шиба позвал к себе, Кимишита и тут не помнит, почему, всё равно это был просто предлог, и они будто бы собирались идти куда-то, но Кимишита набрался смелости и рискнул. И не прогадал: Шиба определённо горел не меньше его самого. Он обнимал Кимишиту так крепко, его руки скользили по телу так жарко, так неуклюже, он очень нервничал. Его лицо было почти таким же красным, как его волосы, глаза открывались всего на пару мгновений и в эти мгновения светились таким искренним, невероятным счастьем. Кимишита не хотел думать, как выглядел он сам, никогда не хотел, ему хватило фотографий со свадьбы: он в принципе не думал, что может выглядеть так. Спокойно, счастливо, как вулкан после извержения: горячий и сильный. Приятно, но это смущало почти до безумия, почти до таких же колик злости, что были раньше, в школе, от сдерживаемой страсти. Вода в ванне уже остыла, и Кимишита почувствовал мурашки, едва вытянув руку на поверхность. Поёжился, но потянулся за полотенцем, закутался и отправился в кровать, под одеяло. Он лежал ещё минут десять, грелся, перебирал какие-то остаточные воспоминания и думал, что, в общем-то, ему никогда не было просто. Может, он сам создавал себе все эти сложности, но просто не было. Всегда было мало времени и сил, и что-то давило, и была какая-то дыра внутри, которая не давала вздохнуть спокойно. А сейчас что? Сейчас всё в порядке. Сейчас хорошо. Просто заработался и не заметил, как обычно. И Шиба, пусть и был рядом, не мог следить за ним всё время, не мог всё время его развлекать, расслаблять и вытаскивать. Шибе и самому было приятно иногда посидеть дома и просто валяться в кровати до самого вечера, оставляя череду поцелуев на коже Кимишиты, зарываясь носом в его волосы, говоря какие-нибудь глупости, за которые всё ещё можно было получить упрёк. Кимишита вылез из кровати, открыл шкаф и надел футболку, которую купил уже полгода назад, но так и не нашёл случая использовать. Вот он, идеальный момент. Он надел ещё любимые брюки, собрал влажные волосы в хвост и замотал горло шарфом, мало ли. Накинул пальто, которое даже не выглядело сильно мятым, обулся и вышел вновь на улицу. Со второго раза она показалась приятнее, вечерний воздух был тёплым, но не слишком, как надо. Людей на улицах было много, и все они сновали каждый в свою сторону, никто не толпился: если влезть в поток, можно идти, не напрягаясь, не обходя остановившихся у зала с игровыми автоматами подростков. Кимишита почти дошёл до станции, когда нашёл то, что искал (он был уверен, что видел где-то здесь цветочный, но, на самом деле, нет, не был полностью уверен). Звякнул колокольчик, девушка за стойкой оторвалась от кипы роз, лежащих на прилавке, чтобы поздороваться с дежурной улыбкой. Кимишита не потрудился улыбнуться в ответ. Он лениво осмотрел цветы и сдался: он ничего не понимал в них, ни раньше, ни сейчас. «Можете сделать мне букет?» — спросил Кимишита каким-то измученным голосом, и девушка, выходя из-за стойки, улыбнулась искренне, поинтересовалась: «Вам нужно что-то конкретное? Поссорились с женой или.?" Кимишита нахмурился: «Ничего такого. Мне нужно что-то яркое и нежное». Не было никакой необходимости объяснять про «жену», про то, что в этом букете должно считываться «эй, я всё ещё люблю тебя, сильно», про что-то ещё. Это просто должен быть пышный букет, яркий и нежный, как сам Шиба. Девушка кивнула, будто поняла что-то сакральное, и принялась бродить по магазину, вытаскивая цветы и собирая в сгибе руки, периодически задавая уточняющие вопросы. Да, большой, нет, цена не критична, всё равно, какие цветы, нет, запаковывать не надо. Когда всё было готово, Кимишита осмотрел букет, пожалуй, даже придирчиво, но остался доволен. Ему показалось, это как раз то, что нужно. С бодрым «спасибо и доброго вечера» он направился домой и вдруг понял, что усталость, которая ещё пару часов назад, казалось, валила его с ног, сейчас почти испарилась. По дороге Кимишита зашёл ещё в неплохую забегаловку и взял суп — они действительно давно не ели суп, но готовить было по-прежнему утомительно. Со всем этим он вошёл снова домой, повесил плащ на плечики и разгладил руками, теперь точно не помнётся до утра. Поставил букет в вазу, суп для Шибы — в холодильник, а свой разогрел и снова сел перед телевизором. Кимишита включил свой некогда любимый канал с показами фешен-шоу, но без комментариев Шибы о том, насколько круто или нелепо выглядят модели и наряды, смотреть было даже не так увлекательно. Немного подумав и выкинув очередную одноразовую тарелку, Кимишита оставил Шибе записку, с цитатой из песни, которую они слушали ещё в студенчестве и решили, что в ней - всё про них; лёг в кровать и заснул, наверное, на следующую минуту. Всё же усталость давала о себе знать. А ночью проснулся от поцелуя, конечно, в плечо (что-то Шибе, наверное, особенно нравилось в плечах Кимишиты, а, может, это от того, что Кимишита спал на боку). Кимишита ещё не подал вида, что проснулся, и Шиба лёг рядом, обнял сзади и прижал к себе, ещё слаще, чем раньше, во все годы раньше. Он был ещё жарким с тренировки, с душа, и его дыхание не было ровным, пальцы не лежали спокойно, они будто хотели обнять крепче, но держались. Шиба был взволнован, и эта мысль сделала Кимишите приятно, по-настоящему. Верным даже было бы сказать, это взволновало самого Кимишиту. Он погладил Оошибу по руке, накрыл его пальцы своими, и Шиба тут же смял его в объятии. — Прости, что разбудил, — сказал он сладким голосом, в котором не звучало ни нотки раскаяния, и Кимишита улыбнулся. — Киичи… — М? — Люблю тебя. На секунду Шиба перестал дышать, а после зарылся носом куда-то в шею Кимишиты и тихо рассмеялся. — Я тебя сильнее. И такая улыбка чувствовалась в его голосе: широкая, нежная, сладкая. Кимишита развернулся, чтобы её увидеть, обнять в ответ, поцеловать в уголок губ. — Ты помнишь, — спросил он, — какими безумными мы были раньше? Шиба молча кивнул. Он не перестал улыбаться, он улыбался даже глазами, смотрел Кимишите в лицо и не видел ничего плохого в том, какими безумными они были, какие они сейчас, как всё складывалось и к чему привело. Шиба, похоже, искренне наслаждался своей жизнью. Ну, Кимишита всегда звал его идиотом, но на деле он оказался мудрее. Он ни о чём не сожалел. — На неделе, — важно сказал Кимишита, — возьму выходной, сходим куда-нибудь. — Окей, куда ты хочешь? — Всё равно. — … мне не двенадцать, но в океанариуме новую выставку открыли…