Обманув память

Они еще долго лежали в саду в объятьях друг друга, глядя на распростершиеся над ними узловатые ветки вяза, сквозь которые проникал сероватый свет дня и отблеск золотистых мозаик, пока не стало совсем холодно, и Миливия, если честно, боялась пошевелиться, боялась момента, когда ей придется заглянуть Зойсайту в глаза, спугнуть то, что — она знала — никогда не повторится. Боялась и одновременно желала, когда же бояться станет поздно. Как смертник, ступивший на эшафот, ожидающий, когда под ним выбьют опору. Как птенец, готовящийся оторваться от гнезда в своем первом и, возможно, последнем полете. — Наверное, уже обед, — хрипло предположил мужчина после длительного молчания, и у Миливии как-то даже отлегло от сердца: не вспомнил. «Да что ему вспоминать? Ты скоро с ума сойдешь от своей паранойи!» — Пойдем? Лорд помог жене одеться и застегнуть бесчисленные пуговки за спиной — предельно аккуратно и бережно, сопровождая каждую очутившуюся в петельке жемчужину легким поцелуем, от которых по спине девушки бежала дрожь. Зойсайт не видел ее лица, ее вспыхнувших почти болезненным румянцем щек, увлажнившиеся дрожащие ресницы. Не знал, как много — гораздо больше, чем для него — значит для нее происходящее. И ради ее самолюбия, которое, конечно, будет растоптано, пусть не узнает никогда. Они вернулись в спальню Зойсайта, где получили настоящий нагоняй от врача, но если Миливия была смущена, то лорд, кажется, почти наслаждался происходящим. — Я чувствую себя юнцом, который прогулял уроки, чтобы побыть с любимой девушкой, — поделился он, когда доктор наконец ушел, не переставая брюзжать о беспечности, а Миливия еле выдавила из себя полупечальную улыбку. «С любимой девушкой». Смешно. Она чувствовала вину и стыд за все те восхитительные минуты, что провела в объятиях Зойсайта, хотя зареклась не переступать границ дозволенного. Да, близость с собственным мужем — это запрет. Табу. Это воровство, за которое она горько поплатится и платится теперь; и в ее сознании впервые зарождается греховная, эгоистичная мысль: «Вот бы он не вспомнил меня никогда», мысль, от которой становится так тошно, что Миливии хочется бежать прочь. Но Зойсайт не замечает этого, он легок и весел, он болтает о каких-то несущественных глупостях, пока принцесса, борясь с собой, делает вид, что слушает его. — Теперь-то ты останешься? — спросил он, послушно укладываясь в постель, и Миливию передернуло от того, что надежды в его голосе только прибавилось. Где насмешка? Где пренебрежение? Где все то, что она вот уже несколько дней с садистским упорством ищет в нем, даже то, чего и не было: грубости, злости, издевательств? То, что спасло бы ее от неминуемого падения, хотя и уничтожило ее душу в пыль? От порочного желания жить в обмане? — Я подумаю, милорд. Ваши ссадины… — Плевые и почти зажили, что ты могла оценить, — прищурился мужчина, наконец улавливая состояние жены, — я сделал что-то не так? — С чего вы взяли? — попыталась непринужденно вскинуть на него взгляд Миливия. — Ты снова называешь меня «милорд». На «вы». Как чужого. Хотя еще полчаса назад… Миливия не хотела, чтобы он озвучивал это. Подчеркивал, какую слабость она допустила. — Все в порядке, Зой, я просто немного устала. Но лорд не поверил ей. В его голове наконец зародилось какое-то устойчивое подозрение, которое уже не отодвинешь успокаивающей фразой. Своей ложью Миливия хотела обеспечить ему поддержку и покой, но вышло все совершенно по-другому. Она думала, что может быть сильной. Терпеливой. Милосердной. Но на деле же лишь обнажила свои собственные страхи и слабости, встала на скользкий путь эгоизма, почти довела себя до отчаяния. Гори все синем пламенем. Гори. В труху, в пепел. Тебе ведь нечего терять, Миливия, у тебя ничего не было. И если бы не это судьбоносное падение с лошади, ничего и не случилось бы. Быть может, у тебя остался только день. Час. Минута. Да, придется заплатить. Сполна придется. Но терять ведь и правда нечего. — Я останусь, — Миливия услышала свой голос будто бы со стороны и поняла: она больше не принадлежит себе. Она сказала то, чего уже не изменить.