Обманув память

После обеда Миливию практически выдворили из покоев: по мнению врача, ее супруг нуждался в отдыхе, и принцессе осталось только подчиниться, хотя ее муж, будто ребенок, сопротивлялся до конца. Однако только оказавшись в одиночестве, Миливия по-настоящему поняла, насколько нуждалась в возможности остаться наедине с собой. Впервые за несколько дней принцесса оказалась днем в своей комнате, которую она деликатно переделала под свои вкусы. Ей не хватило смелости перекрасить розовые стены, но теперь в углу покоев, так, чтобы правильно падал свет из окна, стоял мольберт; на столике расположилась канва с незаконченной вышивкой, а в корзинке — несколько мотков яркой пряжи разной толщины. Между тонкими слюдяными пластинками сушились цветки душистой динеи и лаванды. Столовый уголок, где принцесса по обыкновению обедала и ужинала в одиночестве, накрыт льняной салфеткой. Пушистый сиреневый плед для кресла, в котором Миливия, забравшись с ногами, так любила читать книги, уже был закончен и аккуратно раскинут мягкими складками, как и нежно-голубое покрывало на кровати с одной подушкой; Миливия прилегла на него, не снимая одежды. Мертвенной лишь была гардеробная, скрывавшая роскошные тяжелые платья и атласные туфельки, в которых принцессе не перед кем было щеголять. Миливия сплела, связала махровыми нитками свой собственный мир, свое гнездышко, в котором, как могла, грела живительное тепло на одинокой чужбине, такой красивой, благоухающей и яркой, но равнодушной и безличной. Принцесса была слишком неискушенной и неопытной, чтобы пользоваться привилегиями жены земного лорда, в ней, несмотря на титул, не было тяги к роскоши и праздным развлечениями: получив все блага мира, драгоценности и власть, она осталась все той же скромной монашкой, что и раньше. Будь на ее месте кто-то более решительный и предприимчивый, он бы смог себя показать, поставить, может, даже добиться расположения мужа, заинтересовать его, заставить заметить, зауважать. Но не Миливия. Не Миливия, которая всегда была невидимкой, одной из: одной из принцесс, одной из сестер, одной из монахинь, и лишь сейчас — собой, единственной, на кого обращен взор лорда. И тем заманчивее была мысль хоть ненадолго стать важной в чьей-то жизни — в его жизни — тем более, как Миливия случайно услышала из разговора служанок, это был действительно последний шанс: если горничные не врут, у лорда есть намерение отселить неугодную жену подальше от главной резиденции, а у принцессы не было никакого повода этому не верить. Это будет ее последняя близость с мужчиной. Последние поцелуи. Последние разговоры и последняя нежность. И, сколь длинной не была бы ее жизнь, девушке суждено зачахнуть в глуши и одиночестве, забытой всеми. Так было до нее, так будет после. Так случалось даже в ее роду с ее прабабушками и тетками, заканчивающими дни в кельях, захолустных замках и темницах. Конечно, вряд ли Зойсайт запрет ее в тюрьме, но то, что она больше не вернется, Миливия знала точно. Это будет ее первый и последний протест — не для того, чтобы убедить лорда оставить ее и сделать своей настоящей женой, изменить его мнение о ней или очаровать. Для того, чтобы успеть дотронуться до того, что сможет греть ее в беспросветные дни забвения: в ее жизни тоже было пусть и полынно-короткое, но взаправдашнее женское счастье… Никто не сможет этого у нее отнять. Даже Зойсайт. Миливия и не заметила, как задремала, и ей снилось детство, снилось, как отец читал ей книжки, посадив к себе на колени у самого камина, и девочка чувствовала его большие теплые руки и колючую бороду, ласково касающуюся щеки. Ей так хотелось попросить его остаться навсегда… и Миливия попросила. Неужели хотя бы здесь она может что-то решать? И он остался. Они долго читали сказки, одну за одной: про драконов с золотыми крыльями, про облачных зайцев и мышку-неумеху, про фею, которая знала все песенки на свете, и Миливия слушала, слушала, слушала… — Проснулась? На комнату упали первые сумерки. Миливия не сразу поняла, что перед ней Зойсайт, улегшийся совсем рядом, тоже поверх покрывала, так, что его веснушчатый нос почти касался ее носа. — У тебя было такое умиротворенное лицо, — улыбался он, разглядывая ее пристально и нежно, и девушку впервые не смутила такая близость. Ей все еще было спокойно. Хорошо. Как во сне. — Мне снился мой папа, — почему-то поделилась она, и ей было совершенно не страшно, что мужу это может показаться глупым или смешным. — Как жаль, что не я. И ей тоже было немного жаль. Ей так хотелось, чтобы в ее счастливых снах было место и для Зойсайта.