Обманув память

— Мне нравится твоя комната. Нарисуешь меня? — Зойсайт, оглядываясь, провел пальцами по краю мольберта. — Еще никто не заказывал мне портреты. И действительно, Миливия больше предпочитала пейзажи. Ей нравилось, что природу не надо уговаривать принимать нужную позу, не надо наряжать и приукрашивать, она будто бы рождена для живописи — ни одного лишнего, неподходящего цвета, пятна или линии. Миливия иногда рисовала людей, но чаще так, чтобы они не знали об этом: играющие на заднем дворе дети служанок, садовник, трудолюбиво склонившийся над кустом гортензии, монашка, замершая в горячей молитве… Все это было быстрым запечатлением момента, без всякой постановки и лишнего зрительного контакта, иногда по пять-десять штук за раз, целая мини-история. Когда люди знают, что их рисуют, они притворяются, хотят выглядеть красивее и лучше, чем есть, пропадает естественность и легкость движений. Миливии не хотелось рисовать Зойсайта так, как это делает придворный художник. — Мой рисунок — мои правила, — хитро сощурилась она, отбирая несколько остро наточенных карандашей и листов бумаги. — И какие же у тебя условия для натурщиков? — заговорщически улыбаясь, приблизился к принцессе лорд, чем очень даже расчетливо вогнал ее в краску. — Мои натурщики мне не позируют. А еще они выполняют предписания врачей и соблюдают постельный режим, — со всей невозмутимостью, на какую была способна, осадила мужа Миливия. Они вернулись в покои Зойсайта, где мужчина какое-то время ждал, когда же Миливия станет писать с него портрет, всем своим видом выражая готовность и любопытство, но она упрямо сидела смирно, словно и не замечала его нетерпения, и лорду пришлось с этим смириться, тем более, к нему наведались его подчиненные с какими-то срочными документами, и генералу ничего не оставалось как волей-неволей взяться за дела. Вот тут-то Миливия и достала карандаши. Усевшись в отдаленный от лорда угол, Миливия принялась делать наброски: вот Зойсайт сидит на постели и внимательно читает какое-то особенно длинное письмо; его лицо сосредоточенно, брови нахмурены. Принцесса не заостряла внимания на мелких деталях, но и так понятно, что это именно четвертый лорд: стройная, но атлетичная фигура, острый чеканный профиль, копна вьющихся волос, ложащаяся на плечо, тонкие музыкальные пальцы… Быстрее, быстрее, чтобы успеть! Зойсайт пересел за стол, взял перо и склонился над рукописью, и Миливия тут же сменила лист на другой. Ее руки привычно и одновременно необычайно ловки, словно она рисовала лорда не первый раз. Наброски давались ей легко, и когда мужчина наконец закончил со своими документами и навис над девичьим плечом, она показала ему не три и даже не пять рисунков. — Кажется, ты мне не рассказывала, что я женат на великой художнице. — Кажется, меня никто никогда не называл великой художницей. Все еще оставаясь за спиной принцессы, он взял ее руки в свои, мягко, изучающе провел по ним пальцами. — Такие хрупкие… Мне нравится, когда ты со мной кокетничаешь. Знаешь, — лорд нахмурился, — меня не покидает мысль, что я сделал что-то не так. Миливия испугалась, что муж почувствует дрожь в ее ладонях и запылавшую щеку, почти прижатую к его щеке. — Не так? — обронила она, намеренно не отводя взгляда от карандашных линий, замерших на палевой бумаге. — Будто я обидел тебя, там, в прошлом, которое никак не могу вспомнить. Я потратил на это почти всю предыдущую ночь, и — ничего. Пусто. — Так может ничего и не было? Ничего не было. Она сказала гораздо больше, чем кажется. Лорд дотронулся до ее подбородка, заставляя повернуть лицо, внимательно посмотрел ей в глаза, и принцесса чудом не отвела взгляда. Ей было бесконечно стыдно осознавать, что она больше всего на свете мечтает о том, чтобы он ничего не вспомнил, чтобы все то, что было между ними, осталось только в ее — не в его — памяти. Ей было бы гораздо легче жить с мыслью, что Зойсайт не думает о ней дурно, не презирает ее, как раньше, и не важно, что ждет их впереди. Миливия устала быть виноватой. Но в чем ее вина? В том, что она не оправдала его ожиданий? Не смогла стать хозяйкой дома, где ей не рады? Не сумела завоевать его расположения? Для нее это был такой же внезапный вынужденный брак с незнакомцем, однако весь свет скажет, что да, произошедшее — ее вина. Это она должна была была все изменить. Очаровать. Влюбить. Завоевать. Проявить терпение и мудрость. А он?.. Миливия не хотела об этом думать — только не сегодня, не сейчас. Ведь это ничего не изменит, не нарушит сложившийся порядок, не сделает никого счастливее. Завтра — может быть. На это у нее будет гораздо больше времени, чем требуется — быть может, целая жизнь. — Я не хочу, чтобы ты думал о плохом. Сочинял страхи, — рука сама собой потянулась к вороту его рубашки, скользнула по жилистой, красивой шее. Этот Зойсайт, с первой секунды посмотревший на нее, как на живого и чувствующего человека, с первой встречи ощутивший, что они — в одной лодке, искренне желающий сблизиться и понять, ничем перед ними не виноват, Миливия и правда это осознавала. И ей не хотелось, чтобы он терзался. Его поцелуй разломил сердце принцессы на куски, вжал трепещущие части в ребра, отозвался притупленной полусладкой болью и шумом в ушах. Но кем бы она была, если бы никогда этого не ощутила? Не ощутила, как томится и гибнет все внутри — беззащитное, обожженное, стиснутое неизведанными доселе чувствами страсти и нежности? Бабочка, не прикоснувшаяся к цветку. Свеча, которую никогда не зажигали. Да, огонь уничтожает свечу, плавит податливый воск, но только с ним она выполняет свое предназначение — светит. Так и Миливия, беззаветно отдаваясь старым как мир и естественным, как дыхание, призывам Зойсайта, выполняла то, что было даровано ей природой. И в этом не было вопроса вины.