Маска для вампира

Эдмунд пересел на переднее сидение, стараясь отгородиться от Ивхириона. А потом сдвинул зеркало заднего вида, чтобы не видеть там отца. — Сын, — попросил или напомнил Ивхирион. Очередной раз подчеркнул их родство и зачем-то криво и вымученно улыбнулся сквозь заросли седой бороды. — Я тебе не сын, считай, знакомый. Маме это, написал, шо ты тут. Она тебя потеряла. С некоторыми нововведениями семьи пришлось смириться. Его мама — взрослая женщина, которой он не вправе запрещать, с кем жить и по каким уставам. Это Эдмунд его совсем не знал, а она знала. Клонило в сон, препараты действовали. Эдмунд потянул рычаг и откинул спинку кресла, устраиваясь поудобнее. Он прикрыл веки и по обыкновению подумал о Саре. Ему казалось, что если он чаще будет думать о ней хорошо, то и у Сары все будет хорошо. Она отыграет Савина перед шушерой, Энтони ее прикроет. — Ничë, ничë, — вслух сказал Эдмунд, больше себе, чем отцу. — Тоха самый смелый вампир на свете, он Саре поможет! Поможет! Проклеенные на бардачке потертые иконы блестели паталью. Не было там Спасителя и Хранителя, молитва которому уберегла бы Энтони. Только на удачу и денежное благополучие. Это точно не поможет, тем более, его боевому товарищу. Эдмунд расстегнул пуговицу на рубашке и начал засыпать. — Тебе добра желаю. Сын, — обрывисто заговорил Ивхирион ровно в тот момент, когда Эдмунд провалился в сон. — Окей-окей, — он перевернулся лицом к другому окну. Ивхириона потрясывало, в плотном комке темно-рыжих волос вспыхивали и тухли огоньки. Эдмунд выдавил из блистера еще таблетку и, не запивая, проглотил. Сон ушел. — Таблеток много не надо. Раньше без них как-то, — Ивхириона прямо-таки прорвало на разговор. — Ага, раньше и в пещерах жили, ничё, раньше и медицины не было, ничё. И умирали все поголовно от простуды, блин, тоже ничё, а щас всё — плохо. А в тюрьме, наверно, ваще, во! — В тюрьме плохо. Семья далеко. Я думал, ты не такой. — А какой? Мямля и идиот? Это я только для своих такой, а ты мне чужой. Для тебя я мент позорный. Я закон соблюдаю, ёкарный бабай, а не правила моральной этики. И с тобой я общаться не обязан: внучку увидел — пообщался — всё. До следующего раза. Эдмунд намеренно заговорил чужим, каким-то начальническим голосом. Такой он слышал в трубке с вышки, когда их в диспетчерской отчитывали как детей малых. Начальства страшился даже следователь. Холодный тон, без лишних эмоций — залог быстро законченного диалога. Ивхирион умолк. Поблагодарив волчьего Бога за эту благодать, Эдмунд снова откинулся на кресле и задремал. Они бы так и сидели в машине дальше, и все было бы хорошо. Но Эдмунд пробудился от радиопомех и, потянувшись, чтобы выключить радио совсем, увидел тень. Он не сразу понял, кто это — незнакомец передвигался странно, будто покадровая анимация на бумаге. А потом показал свое лицо. Точнее, маску, которая мертвыми пустыми глазницами раскосо смотрела на них через стекло. Эдмунд едва смог попасть пальцем по кнопке блокировке дверей салона. Ивхирион сработал четко и слаженно: сразу наставил на врага дуло пистолета. — Сара плохая. Ей нужны твои сферы для плохих дел, — дивный и тонкий голос частицы донесся из динамиков радио. — Отдай мне сферы на хранение, я тебе их верну. Потом. Когда закончу свои дела. Частица говорила это прямо при Эдмунде, ничего не стесняясь. Он перегнулся через ручник и ударил по клаксону руля. Противный гудок не спугнул частицу. Она растворялась как мираж и появлялась в другом месте. Трава вокруг Ласточки обросла инеем. Пластиковая до этого маска вдруг раскрыла пасть в кошмарной зубастой улыбке. Сходство с чудищем вернуло Эдмунда в сознание: — Не смотри ему в глаза! — В себя он не настолько верил, поэтому повязал тряпку на лице. Она валандалась в бардачке и ждала своего часа. Он настал. Ивхирион потерянно сидел и дышал горячим воздухом. Смысла в закрытой машине не было. Эдмунд открыл дверь и шагнул навстречу темноте. В потемках частица казалась в восемь раз страшнее, чем была наяву. Кобура на ремне нагрелась, и Эдмунд достал пистолет с резиновыми пульками. Не ранит, но гематома останется, почти как от дубинки. А вот в прицел Эдмунд верил, как и в свою годами отточенную сноровку. Он старался запомнить местность, еще когда они только-только подъезжали к форту. Под повязкой возникали расплывчатые контуры деревьев, камней и сопок. В правое ухо шумело море, в левое — генератор от электрической вышки. Частица потянула Эдмунда за воротник ветровки, раскрутила юлой и оставила в неизвестном, потерявшем любые контуры, месте. Он нащупывал землю, но земля эта везде была одинаковой: что метр вперед, что метр назад. — Отдай мне сферы! Я хранил их тогда и сохраню сейчас! Отдай, Иви! Отдай! — Частица умела говорить и говорила умело. — Так ты сохранишь свою семью, поможешь своему сыну. Ты же любишь своего сына? Ивхирион молчал. Скорее всего, не послушался и открыл глаза, поддался гипнотическому влиянию… Раздался выстрел. Второй. Третий. — Цэцхли перед тобой, тварь, — крикнул Ивхирион, и это была самая громкая и связная фраза, которую Эдмунд от него слышал. Беатрис в своей статье писала, что по результатам многочисленных исследований рост Савина составлял примерно сто шестьдесят сантиметров. Эдмунд прицелился, это где-то ему по плечо. Палец сам нажал на спусковой крючок, когда радио вновь всколыхнулось новой волной помех. Пуля пропала беззвучно. По крайней мере, Ивхириону он по лбу не зарядил. — Не надо! — За спиной послышался крик Сары. — Не надо, пожалуйста! Температура резко упала, охлаждая разгоряченную кожу. Волосы на руках встали дыбом. Ее истошный визг заставил Эдмунда сдернуть с себя тряпку и ринуться на источник звука. Всполошенный, он споткнулся о корни дерева и грохнулся на задницу. Никакой Сары не было. То, что он услышал, — лживая попытка привлечь внимание. Частица говорила ее голосом, звала и издевательски ржала. Ко лбу Эдмунда прислонился пистолет. — Решил пугать меня резиновыми пульками? — Эдмунд тяжело дышал. Частица нависала над ним, вкушая страх по маленьким кусочкам, крутила маской сначала против часовой стрелки, потом по ней. А дальше подняла пистолет в воздух и стрельнула. Мир замер вместе с выдохом. Яркая желтая вспышка разрезала темно-синюю кромку звездного неба, перепугала чаек. Патроны стали настоящими. — Я застрелю твоего щенка, если не отдашь сферы, — ровным тоном сказала частица, снова наставляя оружие на Эдмунда. — Нет! Он меня не убьёт! Не отдавай ему ничё! Ивхирион колебался, но почему-то пальцы его поползли в нагрудный карман за сферами. — Ты уверен, что я тебя не убью? Возможно, ты перепутал меня со своим дружком-чудаком? Так вот, я — его мудаческая сторона, а не чудаческая. К сожалению, вы, оборотни, внезапно смертны. А я внезапно очень кровожаден. Беспощаден и зол. Вы вообще читали стихи? Или в вашей религии это не приветствуется? Частица водила дулом пистолета по рыжей макушке Эдмунда, вырисовывая там невидимую мишень, будто бы подтверждая свои намерения. Время тянулось долго. Ивхирион, обкусав губы в кровь, медленно ступал навстречу. — Не тронь! — Ивхирион швырнул ей сферы. Звуки утихли. Оружие пропало. Частица тоже. Тишина, пришедшая на смену нескончаемому психоделическому шепоту, была хуже любого шума. На небе вместо луны открылся гигантский изумрудный глаз. Он не моргал и пульсировал, как прожектор на стойке диджея. И почему-то от этого стало так пусто, зло и паршиво…

***

Пленяющий аромат крови пробудил в Энтони звериные инстинкты. Клыки выдвинулись и некрасиво торчали из-под верхней губы, как у моржа. Волна возбуждения прокатилась по телу и осела внизу живота, раскрываясь ярким цветком. «Что они там решили сделать?! Костер?» — Вампир поправил штаны. Обычно он сбивал навязчивое сладкое желание мыслями о глистах, дерьме и трупах, в которых копошились черви. Голод мгновенно отступал. Но сейчас вкус крови ощущался под языком так сильно, что вожделение вернулось сразу же. Знакомый запах, пряный, словно с перчинкой и медом. Так пахло от Эдмунда, когда они снимали старую крышу с бани и крепили новую. Он тогда поцарапался о кровлю, загнал пару заноз. Энтони с трудом сглотнул накопившуюся слюну, сбившуюся на краешках губ полупрозрачной пеной. Это не пара заноз. Эдмунд был ранен. К крови товарища намешался чей-то легкий флер горькой крови. Сара бежала к холму по узкой тропинке, и теперь она устлалась мертвой сухой травой и покрюченными полевыми цветами. А абрикос, на который Сара, вероятно, оперлась, увядше склонился к земле. Прорезала себе вену, чтобы ускориться. Энтони остановился в раздумьях: идти ли ему к товарищу или понадеяться на Сару и переждать голодную лихорадку тут? Основной замес он уже наверняка пропустил и Сара, как всегда, всех спасла. А он, если придет, простоит рядом с умным видом, так ничего и не сделав. Вампир вышел из форта. От влажности запершило в горле. По земле, словно вата, полз влажный и густой туман. Энтони чуть не провалился в ров, когда услышал поблизости чужие голоса. Это были бандиты. Никуда они не ушли. Как стайка помойных крыс, держались рядом и перешептывались. «Сейчас я всех вас запомню, суки». Энтони залег между холмами и притаился. В темноте он разглядел и лысого, и длинного без мозгов, и Никиту, и вампира в морской тельняшке. И еще кое-кого очень подозрительного. Кривая рожа, огромный нос, горб на спине. Только хвоста не хватало из-под бушлата. Как будто услышав вампира, горбатый обернулся и сверкнул желтоватыми ящерными глазами. — Что-то я не уверен, — схаркнув, процедил длинный и тупой. В прошлый раз он при виде поддельного Савина чуть не обделался в штаны, а сейчас осмелел. Он улыбнулся золотыми коронками, словно кто-то продолбил ему зубы, чтобы сподручнее было засовывать в рот продолговатые предметы. Например, член. — А я не уверен, Косарь, во всех вас. Я видел, как хозяйка замка с черной магией справлялась, а потом видел Савина! А потом видел вас, урков обоссаных. Вы и пальца Савинского не стоите! Когда у меня появится магия, первым делом я вас на лоскуты всех порежу, поняли меня? — Лысый чванливо боднул Косаря в плечо, как будто играючи. — Ты, правда, сдашь Стрелу для Савина? Правда, сдашь, чтобы поиметь с Савина магию?! — Вампиру в тельняшке явно не нравился такой расклад событий, да и акцента у него сидельческого не было, а вот тату Энтони заметил. Сидел, но либо недолго, либо не по жесткой статье. — Какое тебе дело, что я сделаю со Стрелой? — Судя по всему, Стрелой они обзывали Анабель. — Ты когда вписывался в сделку — первый против нее был! А щас чо запел?! Голосок прорезался или заиграли родственные связи? Или может быть ты тоже ее поебываешь втихаря?! — У-у-у, — со смешком протянул Косарь. — Да я пальцем ее не трогал! Мы законы чтим и чужих баб не трогаем, — просипел вампир, но почему-то Энтони ему не поверил. Они все жались перед лысым, и если позволяли себе улыбаться, то делали это скрытно, между собой. До Энтони звуки доходили, как до пьяного вусмерть. Он был готов пить из любой лужи, настолько у него пересохло во рту. По привычке потянувшись за мобильным в карман, он хотел отправить Эдмунду смс, но забыл, что Эдмунд был ранен, а смартфон разрядился. Телефон описал в воздухе дугу, и Энтони поймал в его черном экране перевернутое отражение мира: кусок грязного неба, острый сучок абрикосового дерева и женщину. Щелчок о кирпич прозвучал оглушительно громко, но его никто не услышал. Сердце запеклось клеймом, оставляя глубокий шрам на ребрах. Взглядом Энтони встретился с ней. Окровавленное лицо, бритая голова, рваная и грязная одежда. Анабель обнимал и целовал взасос лысый мужик. Обмудок, который ранил Елизавету. Он целовал ее, будто Анабель целиком и полностью принадлежала ему. Конечности онемели, как перед инсультом. Это точно была она. Настоящая. Ма… Ть. Сквозь корявые ветки абрикосов сочился едкий дым. Энтони чувствовал тепло позвоночником и не мог прекратить смотреть на чужие лобызания. Отчего-то такие мерзкие и гадкие, что сворачивались кишки. Лопатки покрылись мурашками. Он тысячу раз проигрывал момент их встречи: в сценарии он был холоден, ядовит, контролировал каждое слово и движение. Он был судьей, а она — подсудимой. И не было у нее адвокатов и права на голос. Слова, которые он готовил, были похожи на пафосные реплики главных героев в фильмах. Реальность же оказалась тупой и безвкусной пошлостью. Энтони стал частью постановки в морском театре. И его роль свелась к роли статиста. Вампира колошматило от одной только мысли: «Она настоящая». Звериные инстинкты исчезли, и остался он: первобытный страх. Энтони переставал контролировать свое тело. Паника забралась ему под одежду и скрутилась тугим жгутом на ребрах, передавливая нервы и доступ к воздуху. Он был твердо уверен, что ему плевать на Анабель. Не вспоминал о ней, когда Аня заканчивала школу, не вспоминал, когда Аня выпустилась из колледжа. Не задумывался об Анабель, когда убегал из замка злой колдуньи. Ему казалось, что забыть родную мать очень просто. Так и было. Пока они не встретились вживую. — Вставай, — стройный стан частицы тенью лег на Энтони, не просто отгораживая его от Анабель, а рисуя невидимую стену. Вампир мог позволить себе гадости в адрес любого человека, любой нечисти, посылал в жопу учителей Аниной школы и милиционеров с работы. Не было никого, перед кем он дрожал, как осенний лист на ветру. А тут сломался. Ветка хрустнула и отвалилась. Энтони еще раз сглотнул, слюна не проваливалась, смелость не прорезалась. Частица обернулась, глядя на вампира своей безжизненной испуганной маской. Она словно пародировала его лицо сейчас, издевалась, насмехалась и кричала: «слабак!» Заикаясь в собственных слезах, Энтони мямлил что-то, что сам разобрать не мог и слушал. — Вставай, Тоша, надо уходить. Лысый поранил себе запястье, и Анабель послушно глотала его отравленную тюремную кровь. Слизывала языком алые капли и просила добавки, унижалась перед ним, чтобы он выделил новую дозу. Неприязнь вытолкала наружу несвязное фырканье. Частица протянула Энтони ладонь. Энтони хотел промыть желудок и наколоться на ближайший сук, как белка, не нашедшая своих запасов на зиму. Вместо предложенной руки он схватился за собственный локоть. Во рту ощущался характерный вкус плиточной затирки. Энтони тогда съел на спор целую столовую ложку, а потом неделю боялся, что больше никогда не сможет сходить в туалет, и ему придется приглашать на Сторожиловскую не врача Красного креста, а строителя. Земля вздрогнула. Запахло порохом. Искры смешались с противным писком. Огонь вдалеке вовсе не пожирал сопку, а разделился надвое. Огонь бежал. Энтони бросился к вышке электропередач, но ему путь перегородила испуганная маска: — Ты идешь со мной!

***

Под когти забивалась влажная земля. Ветки прогорали плохо от недавней мороси, сырая листва корючилась, трещала и со временем вспыхивала. Дыхание сбилось. Впереди бежал другой волк: старый и хромой. Эдмунд гнал его от самой вышки. Ему удалось укусить старого волка за заднюю лапу, но почему-то полностью нагнать его он не мог. «Прости папу, он обеспечил тебе образование, на его деньги мы купили тебе машину, построили бабушке дачу. Этих денег хватит надолго». «Прости папу». «Он старался ради тебя». «Он очень любил тебя». «Все этим занимались тогда. Это был его способ выжить». Ощетинившись, Эдмунд открыл пасть и с прыжком вцепился Ивхириону в холку. Они покатились вдоль ручья. Хриплый вой выбился из глотки отца вместе с жалобным скулежом. Жженая смола и кора въелась в подушечки лап. Мышцы на спине напряглись, губа дернулась и выпустила Ивхириона на время. «Бросил нас. Бросил меня и маму. Мы потратили все твои грязные деньги на переезды и прятки от твоих бывших подельников», — Эдмунд крутился, стараясь дотянуться до горла. Острые волчьи когти царапали шею, Ивхирион извивался и скулил, пытаясь выбраться из хватки родного сына. Но он был стар и мал, слаб и растерян, а Эдмунд крупнее и сильнее. Накопленная годами злость выходила наружу жаром. Ивхирион отбивался в тисках, коротко и зло — он не кусал, отталкивал, цеплял за уши и усы. Злоба не уходила, а, наоборот, разгоралась вместе с огнем на шерсти. Эдмунд рычал в ответ, прикусывая складку кожи. Они перевернулись и снова побежали. Ивхирион сдавал, а Эдмунд намеренно сбавил скорость. Луна в виде Савинского глаза тщательно следила за волками сверху, подсвечивая путь и место драки, как Колизей для битв. Он устроил это специально, чтобы отвлечь, всунул спицу под слабое место, вымолил сферы и исчез. Эдмунд набросился из-за ствола дерева, Ивхирион упал на камень. Отец перестал бороться. Он лежал, вывалянный в грязи и хвое, и смотрел на Эдмунда почти человечьим сострадательным взглядом. Он будто говорил: «Извини, сын, что ошибся». Он медленно разжал челюсти. Не помнил, когда успел обратиться. Помнил только, как они кинулись друг на друга. Они дрались, разбрасывая мерцающие огненные клочки. Эдмунд разучился мыслить, потерял совесть вместе с людским обликом. Он — волк. И правила им Луна. Он слышал только свой внутренний голос, голос матери и еще чей-то, очень знакомый и родной. Драка разнялась со вспышкой света. Она отбросила Эдмунда в сухие, прикрытые навесом ивы кусты. Ветки, словно набензиненные, заиграли в огне. Новый выстрел. Пасть переполнилась вязкими слюнями. Эдмунд гнался за кем-то другим. Ароматы перемешались, мокрый нос сбивал с толку пепел и дым. С воздуха упал магический шар. Черно-белое зрение не улавливало хозяина шаров. Зато четко видело отдаляющийся след Ивхириона. Какой-то человек подошел сзади и попытался огреть Эдмунда… Железной палкой? Прутом? Что это было? Боль отозвалась в пояснице, и Эдмунд перехватил палку пастью. От резких звуков нутро всполошилось, и Эдмунд побежал. Грохот консервных банок не отставал, а несся по пятам! Он влево — и звук влево. Он с прыжком через овраг — и звук с прыжком через овраг. И громыхало с нарастанием! Все громче, все ближе! По ветру пронесся знакомый запах. Так пахла кожа его любимой и дорогой жены. Так пахла Сара, ее волосы, ее одежда, которую она стирала с кондиционером. Помада на ее нежных губах была на вкус как слива. И пахла сливой. Его женщина. Эдмунд не узнал того, кто приземлился к нему сверху, но виновато поджал уши и завилял пушистым хвостом, подходя ближе. Сара! Это была Сара! Смелая и умная, она пришла сюда. Настоящая. Не мираж и не проделки частиц. Радость разожгла в груди новую порцию огня. Но огонь этот был праведным и совсем не жгучим. Схожий с легкой изжогой после острой пищи. Свесив из пасти язык, Эдмунд остановился, прекратил вертеться и отряхнулся, сбрасывая пепел. На его лохматую рыжую морду ласково легла изящная ручка Сары. Она обжигалась, но все равно почему-то гладила Эдмунда. Его любимая женщина. Она быстро поцеловала его в мокрый соленый нос и отстранилась. — Я его прогнала, — сказала Сара. — Подпалила ему сраку своим фаерболом, думаю, не скоро заявится. Ивхирион вон, за березой, зализывает раны. Тебе тоже досталось, смотрю… Стыд, совсем человечий, не волчий. Он в своей семье защитник, но не раскусил обман частицы, попался на крючок. Надо было соглашаться на выстрел. Его бы не убили. Самый настоящий стыд выкрутил Эдмунда наизнанку, и от этого странного людского чувства хотелось отгрызть себе лапу. Его жена, дорогая жена, отдувалась за них всех. И спасала. Пошел дождь. Шерсть окончательно вымокла и остыла. Сара обняла Эдмунда и зарылась лицом в пуховый подшерсток. — Я буду тут до утра. Эдмунд лег. И Сара легла рядом с ним.