Устранить нельзя помиловать

Спокойствие ваше в труде мы куем. Нашу славную Родину мы озарили Светлым и чистым огнем! Славься лучи и петарды! Нечисть — прячься в лесах! Мы — устранители гадов. Мы — сила в веках! Путь наш тернист и жесток, Но не боимся идти Устранитель — свет и надежда Земли!

Плохое случалось в самый неподходящий для этого момент. О своем «плохом» Вист узнал за два часа до торжественного марша выпускников. Мама позвонила неожиданно и ровно в шесть утра. Ждала, чтобы рано не будить, а сама, скорее всего, не спала ночь. Мама долго плакала, заикалась и просила не нервничать. Как тут не занервничать, если мать в истерике бьется? Папа — герой страны, самый лучший устранитель незаконной магии, мастер рукопашного боя и чемпион по стрельбе в Псковской области. Взял и погиб. В небо подняли черный флаг с золотой трехглавой жар-птицей. Гимн неприятно оборвался треском в динамиках громкоговорителя. В красивых и чистых, совсем новеньких коричневых кителях молодые парни и девушки стояли в три шеренги около стелы с вечным огнем. По красной дорожке маршировал офицерский состав с портретом. После вынесли венки и папины ордена. Папа смотрел на Виста. Веселый, черно-белый и неживой. Гроб в сопровождении эскорта выкатили в последнюю очередь. Военный караул отдал честь. В гробу не было папы, только урна. Вист стоял, покачиваясь от легкого дуновения ветра. Тело чувствовало, как терся друг о друга механизм протеза на правой ноге. Настоящая, живая нога уже затекла, а искусственная, титановая и пластиковая — держалась. К микрофону вышел Павел Евгеньевич, начальник пограничной заставы, где служил папа: — Лестаков Виталий Алексеевич, майор с такими наградами, как: «за отличие в службе Устранителя Незаконной Магии России I степени», «за заслуги в управленческой деятельности I, II и III степени», медаль «за доблесть на службе», медаль «Ветеран боевых действий на Кавказе», медаль «За боевое содружество». Сегодня мы собрались здесь, чтобы отдать дань памяти настоящему герою, в первую очередь, настоящему человеку, который до последнего вздоха выполнял свой долг перед страной. Мы будем помнить его, как настоящего героя! Героя нашего родного города и героя нашей Родины! Минута молчания длилась час. Вист стоял в первом ряду и не мог размяться, не мог нарушить целостность шеренги. В первую очередь это неуважительно по отношению к папе, во вторую — против устава. По большей части этим «выпускникам» не было никакого дела ни до самого построения, ни до папы Виста. Поминальная речь и венки — формальность, которая проводилась для каждого погибшего на службе. Папа Виста не исключение, а еще один портрет на доске почета. До кладбища родственников и сослуживцев довезли на нескольких просторных катафалках. Вист ехал в том, где стоял гроб. Мама лежала на крышке, гладила папин черно-белый, уже почему-то грустный портрет и что-то ему говорила. Вист еще не понимал, просто плыл по течению, слушал соболезнования и смотрел на лакированный, темно-красный и окутанный во флаг гроб. «Папы больше нет», — повторял в мыслях Вист. Он пытался всверлить правду себе в голову, чтобы уже что-то почувствовать. Но ничего не чувствовал. В отблеске гроба папы отражался он сам, почти точная копия, только убогая и слабая. Те же волосы, то же лицо. Они были похожи, как родные братья. Вист поправил правую, протезную ногу вперед, чтобы не цеплять титановым штырем папиного товарища. «Смотри, его нет. Он умер, этот гроб настоящий», — насильно думал Вист. С катафалка их высадили у бездорожья — широкой дороги в буграх, плавно уходящей в лесной массив. Где-то там пряталось кладбище. Мама крепко и отчего-то больно схватилась за Виста. Она подперла его своим хрупким плечом и с усилием вытащила со ступени катафалка на землю. Сырой запах перегноя щекотал нос, и Вист чихнул. Глаза намокли, кто-то подал платок и вывалил горсть кислых конфет в оттопыренный карман парадного кителя. Они с мамой отстали от толпы. Дорога становилась хуже: глубокие лужи, липкая весенняя грязь, намытая в запруды стылая вода. Вист переваливался как пингвин, но старался держать спину ровно, словно ничего его не тормозило. Он нормальный. Такой же, как и все. Протез на правой ноге с трудом разгибался и неуклюже шлепал по слякоти, будто шел какой-то старый пьяница, а не молодой парень. Гроб с папой закрепили на канатах и подняли к ветвям старого дуба. Кора потрескалась и с трухой и жучками осыпалась вниз. Героев хоронили на цепях, а остальных, тех, кто умер бесполезным, — в земле. Вист дышал прерывисто, экономя воздух. Мама снова зарыдала во весь голос. Своя же ледяная рука в перчатке напугала Виста. Рука словно была чужой. Папиной. Оркестр начал игру. Рот заклеился на скотч. В горле пересохло. Вист покачнулся и уперся в маму, зацепился за нее по привычке, но она его не заметила. Мама смотрела, как раскачивался на высоте гроб. В корнях дуба вбили мраморное надгробие, и присутствующие подошли для прощания. Они молча втыкали в ствол дерева маленькие гвоздики с ярлычками, где на каждом было написано имя пришедшего проститься. Так, по традициям, умерший узнает, пришли ли родственники или товарищи, кого не было, а кто вынул гвоздь спустя время. Виста пропустили вперед и придержали за спину, чтобы он не кувыркнулся со склона. Вист воткнул свой гвоздь по самую шляпку, зачем-то воображая, как дереву больно, как оно плачет и скулит, как из его тела сгустками выходит кровь. Павел Евгеньевич негромко кашлянул и прижал Виста к себе, как внезапно осиротевшего и брошенного котенка. Мысли о дубе растворились. — Держись, малой, — хрипло проговорил Павел Евгеньевич. — Надо брать себя в руки… — Спасибо, — тихо ответил ему Вист. Он побоялся быть слишком громким в этом безмолвном месте. Вист елозил и вырывался, но Павел Евгеньевич сжимал его сильнее. От Павла Евгеньевича пахло водкой и сигаретами, отвратительным дезодорантом и тайгой. Он был первым, кто нашел труп три дня назад. Получалось так, что в этой цепочке Вист оказался последним, кто узнал о смерти папы. Толстая, но податливая от влажности кора дуба усеялась тучей серебряных шляпок. Одной не хватало. Почти пятнадцать лет они служили на той же заставе, а он даже не приехал на прощание. Папин товарищ, Велиор, жил совсем рядом, через дорогу. И не пришел. Зато к дубу пришел мокрый и патлатый кот с почти тигриными полосками. Он забился под корни и жалобно мяукал, но никто, казалось, кроме Виста его не слышал. Вист утер нос и склонился, чтобы погладить, но кот шуганулся и, выпустив коготочки, повис на дубе вместо гвоздя. — Пшт! — хотел спугнуть его Вист. — Иди отсюда! Нельзя тут скакать! Кот отряхнул мокрую мордочку и взобрался выше, к гробу. «Мы остались без тебя, ты остался с нами», — короткую эпитафию выбирала мама. Вист не сразу понял смысл, пришлось несколько раз вчитаться в мраморные серые буквы. От галдежа заболела голова, а за ней подтянулось и все тело. Ломило руки и ногу, будто Вист сутки висел на турнике, не слезая. Собственная беспомощность грызла душу. Он практически не участвовал в похоронной церемонии, не прикладывал усилий. — Галь! Галя! — крикнул Павел Евгеньевич, догоняя их с мамой у кладбищенской арки. — Ты серьезно собралась малого завтра отправлять к нам в гадюшник? Висту хотелось выпустить иголки из спины, лишь бы отделаться от перегара Павла Евгеньевича. — А что нам делать? — спросила мама. — Он до следующей весны будет дома сидеть, гнить? Я на работе, а он куда? — У нас сейчас там полный кавардак, сама будто не знаешь! Оформления, допросы, куда нам зеленых? Веля уволился, все на Смирнягу свалилось, он тоже не вывозит на себе все тянуть. Какая подготовка? Если нам, взрослым мужикам тяжело, а ему такому каково будет? — За других не знаю, — отрезала мама. — Мой сын готов к службе. Я дома его оставлять не собираюсь. Они шли мимо могучих дубов, на которых кто с цепями, кто с канатами, покачивались деревянные гробы с бывшими сотрудниками УНМ. Сослуживцы окружили Виста, обнимали его по очереди, трясли и гладили по голове. Кто-то совал деньги, кто-то ленты. Было противно от каждого нового прикосновения, словно чужие ладони обжигали через китель до костей. Вист поежился и отстранился. Маму оцепили в кокон бесполезных соболезнований, и Павел Евгеньевич, видя это, подошел к Висту: — Тяжело, сам знаю. Брата похоронил когда, это же невозможно, воют все, что-то желают там. — Он вытер потный лоб платочком. — А тебе вообще не до этого. Сейчас, я уже такси вызвал, через пять минут приедет, вместе уедем отсюда, а они пусть сами тут плачут, без нас, да? Вист молча кивнул. «Легко сравнивать смерть брата, с которым ты почти не общался и гибель моего папы. Сам-то только бухать горазд, никакой пользы. Где ты был, когда папа умер? Бухал? Спал?» Морось собралась на фуражке в крупные капли и струилась по околышу на шею. Из-за ливня машина плелась медленно, дворники размазывали ручьи грязной воды по лобовому стеклу. Разместиться даже на первом пассажирском сидении было непросто: мешался то бардачок, то смявшийся резиновый коврик для обуви. Неживую твердую коленку обтянули темные штаны, и водитель половину дороги косился на нее. «Тварь. Глаза твои чтобы вытекли. Мамаша твоя не объяснила, что пялиться неприлично? Желаю, чтобы с тобой случилось такое же», — думал Вист, наблюдая за гонкой капелек на стекле. Павел Евгеньевич о чем-то разговаривал с мамой на задних сидениях, по радио негромко играла попса, на трассе начался день жестянщика. Вист сжал зубы до боли в челюсти, от напряжения лопнула губа. «А если, когда папу кремировали, то в урну засыпали простой пепел? Не папу? Что, если на самом деле там совсем не папа? Вдруг он жив, но вынужден скрываться?» Дома сон не приходил, только бессвязная кошмарная полудрема с кучей нечисти, документов и дубом, на котором повесили гроб с папой. Вист крутился с левого бока на правый, сгоняя наваждение. Мама плакала уже не у гроба, а внутри него, обнимая папу, папины сослуживцы не сопереживали Висту, а винили его. Он недостаточно хорошо горевал, не так плакал, не то сказал, неправильно воткнул гвоздь. Болтая пересохший язык по рту, Вист пытался вызвать слюни — вставать на кухню долго и муторно. Сначала надевать специальный носок, расправлять складки, чтобы они не зажали кожу на культе, потом греметь тяжелым протезом, будить маму, искать чехол, перед тем как надеть сам протез. Что-нибудь, обязательно, по законам Архимеда, должно с грохотом упасть, чтобы соседи тоже проснулись. Вист дотянулся до нейлоновой протяжки на прикроватной тумбе и уже случайно сбросил электронные часы вниз. Они упали на тапочки и не наделали столько шума, сколько могли. Вист предпочел умереть от жажды лежа, не вставая. В детстве он звал маму, но в подростковом и тем более, взрослом возрасте такое вытворять — стыдно и неуважительно. Уклеенный пенопластовой плиткой потолок окрасился яркими рассветными лучами солнца, и продавленные узоры отбросили тени к люстре. Вист отключил будильник и сел на кровати, сгорбившись. У старого советского шкафа валялась длинная сумка с подготовленными вещами к службе. Он собрал ее с тем расчетом, что на заставе будет папа. Вист вытащил оттуда вторую мочалку, второй комплект зубных щеток, вторые тапочки. Папа просил привезти их, так как старые порвались. Фотография в рамке на компьютерном столе отблескивала светом от фар проехавшей за окном машины. На фото маленький Вист с медалью на шее, а за ним папа, довольный и гордый победой своего сына. Это были соревнования по шахматам. Больше Вист нигде не преуспел. «Мама права, я не умею ничего, только задачки решать и дома сидеть. Куда мне на настоящую работу? Я там не справлюсь». С воем Вист уткнулся в подушку, чтобы не разбудить маму. Он вцепился в ткань и порвал швы на наволочке, стиснул кулаки до спазма и кричал. Мышцы трясло и сводило, пальцы болели. Наутро Вист охрип. Посчитав это состояние последней степенью позора, он ударил себя по щеке. Сборы проходили вяло и словно под пленкой из налета. Вист стоял в коридоре, поджимая здоровую ногу, как цапля. На протезной стоять было в десять раз удобнее, чем на своей собственной. Иногда Вист даже задумывался о том, чтобы попросить отрезать и вторую. Приемная гильза начала давить на культю, и он сменил положение. — Обязательно познакомься с кем-нибудь! — Мама заправила ему выбившийся волосок обратно в идеально прилизанную прическу. — Слышала, что Кромвель тоже будет там служить. — Класс, — шикнул Вист. — Все равно! — настаивала мама. — Не замыкайся, с народом будь. Человеку нужен человек! А вам сейчас надо подружиться! Не строй морду! Как раз и спросишь его, как Велиор, куда он пропал, может быть, у него что-то случилось! Звонить неприлично, что я ему скажу? Почему он на похороны не приехал? Обвиню его в этом? — А что такого? — спросил Вист. — Это неприлично! Что он подумает о нас? Вист уезжал с автовокзала как самостоятельный взрослый мальчик. Один. Маму нельзя было взять с собой на пограничную заставу, ее не примут в автобус и не пустят через шлагбаум. А там, уже на границе, его никто не встретит. Никому он там не нужен. В нагрудный карман куртки Вист положил папину счастливую монету, в которой посередине была просверлена дырка для нитки, чтобы выдергивать ее из автомата обратно. Папе она попалась в сберкассе, и с тех пор он говорил, что она особенная. Потом подарил Висту. И теперь они с монетой ехали в место, где папа сделал свой последний вздох. «Его убила лесо-полевая нечисть. Она как-то пробралась на заставу. Как-то подобралась к папе. И как-то его убила. Они хоть сами в это верят? Столпотворение идиотов, чему их только в институте учат? Так не бывает! Это была высокоранговая нечисть! А не обычная навка какая-нибудь!» Папа, даже несмотря на возраст, всегда был чутким, внимательным и бдительным, особенно на службе. Он знал наизусть все способности нечисти и умел определять их по шагам. Вист поверил бы, что Велиора убила какая-нибудь русалка или кто-то совсем простой, кто мог заманить тюфяка в свои сети. Папа был не такой. Автобус остановился. Зажимск. Город-герой, маленький, но удаленький. В СССР там построили несколько заводов по производству зажимов, и до сих пор ничего нового там не придумали. Низкие домики, каменные мосты и остатки крепостей смешались с современными зданиями и высокими трубами заводов. — Эй, солдатик! — окликнула Виста женщина за прилавком. — Сувениры резные, из меди и дуба, на удачу и счастье! Смотри-смотри, все ручная работа! Стушевавшись, Вист без интереса рассматривал товары на полках. Ничего примечательного и того, что точно захотелось бы увезти с собой в Псков или на заставу. Деревянная фигурка зажима, медная фигурка зажима, зажим-брелок, зажим-открытка, зажим-зажим. Вист стоял и не знал, как высчитать момент, когда ему уже можно было уходить. «Пристала, нашла дурака, думаешь, твои перекупные китайские брелоки будет кто-то брать в здравом уме?» Продавщица будто прочитала его мысли и подгоняла с выбором сувенира. Выбора «уйти без ничего» она не предоставила. Висту пришлось купить зажим-значок. Он спрятал его в недра рюкзака, чтобы никто ненароком не увидел его позор. На вокзале уже сгрудилась толпа нашпигованных сумками пограничников. Застава «Зажимск-два» была рада всем. Первая застава еще в далеком сорок пятом году таинственно провалилась под землю, а пограничники, служащие там, бесследно пропали. Рядом построили новую. Правда, новой она считалась на момент сорок пятого года, сразу после войны. Теперь она такая же старая, просто целая, в отличие от первой. Вист потерял равновесие и брякнулся, баул его перевесил, ступенька подвела, но вот плечо, на которое он случайно оперся, — нет. Перед ним стоял высокий и крепкий парень, слегка лопоухий, почему-то с добрыми, как показалось Висту, ореховыми глазами. Виста, как деревянного солдатика, поставили прямо. Парень помог ему собрать сумки обратно: — Привет! Вист посмотрел на него снизу вверх и пожал большую потную ладонь. Лопоухий так активно тряс Виста, будто хотел оторвать его кисть и забрать как трофей. — Привет, — в общем шуме Вист и сам себя не слышал, не то, что кого-то другого. — Я Дамир, а это Джульбарс, восточно-европейская овчарка! Он у меня самый умный, знает десять команд, умеет приносить тапочки… Мы едем служить на Зажимск-второй, а ты? Собака тоже гавкнула, вежливо поздоровавшись. — И я на Зажимск-второй, Вист меня зовут. — Знаешь тут кого-нибудь? Я вот — нет. Ты местный? Устранитель или челдобреков будешь ловить? — Устранитель, местный, никого не знаю, — Вист перебирал между пальцев папину монету и пытался соскрести ногтем дырочку. «Коровин Д. В.» — прочитал Вист на нашивке у Дамира. Странно, что он не знал фамилию «Лестаков», обычно все охали, когда ее слышали. «Может быть, семья не из военных? На гражданке всем дела нет до папы и моей семьи и устранительских проблем. Они там классно живут, даже не вникая». Дамир гладил Джульбарса, успокаивая его, и Вист отчего-то успокоился сам. Гадкие мысли утихли, и на месте их в голове возникла пустота. Вист смог разжать плотный кулак. Монета с болью отпечаталась на ладони, и круглая вмятина пульсировала. Дамир молчал, не спрашивал про протез и вообще ничего не спрашивал! Вист стиснул зубы, но вслух ничего говорить не стал: по виду Дамир ел таких как Вист на завтрак, закусывая блинами для штанги. «Притворяется, что не заметил? Или и вправду слепошарый?» У кассы притормозил до блеска вычищенный мерседес с московскими номерами: три семерки. Сначала открылась передняя дверь и из нее вышел мужик в черном костюме, затем мужик выпустил из мерседеса на грязный заплеванный пограничниками асфальт некую особу. Аккуратный выглаженный китель, серая рубашка, но не как у всех, а чуть посеребренная, модельная стрижка. — О-о-о! Кого это нам привезли со столицы, что за зверушка, — присвистнул Дамир. «Мало в Москве зверей? Депутаты, чиновники, ФСБшники… Еще кто-нибудь точно найдется, чтобы сплавить своего сынка в дальнее пешее?» Незнакомец тоже из устранителей, у него висела нашивка с двуглавой жар-птицей на плече. Не из бедной семьи, не призывник. Жаль, фамилию Вист не успел разглядеть. Может быть, он принадлежал к какому-нибудь знатному роду ублюдков, с которыми точно не стоило водиться и общаться. — Жуть какая, будто куклу из коробки достали и на помойку швырнули. Что же он сделал, что его сюда турнули? А? — Дамир спрашивал не то у своей собаки, не то у Виста. — Не знаю, — Вист прижал сумку к себе ближе, боясь, что Джульбарс ее прокусит или обслюнявит. Незнакомца с нескольких сторон обступили мужики в приличных костюмах, будто он был музейным экспонатом, на который нельзя было смотреть. Или вовсе каким-то очень важным человеком, которого повсюду подстерегали опасности! Незнакомец выглядел молодо, но в тоже время серьезно и статусно, без подростковых черт, как, например, было у Виста. Надменный сощуренный взгляд скользил по спинам пограничников туда и сюда. Странное чувство зародилось в груди, вытесняя тоску по папе, страх одиночества и прочие появившиеся комплексы. Словно незнакомец этот состоял не из плоти и крови, а чего-то иного. Дамир с размаху ударил Виста по плечу. — Ты что такой суровый? Расслабься, сейчас поедем, толпой веселее будет! — радостно заявил Дамир. Вист же что-то никакой радости совсем не испытывал. Объявили посадку до заставы. Старый и ржавый пазик нагрузился пограничниками разных мастей. Вист подбросил баул, чтобы закинуть его на полку, но сумка упала ему на голову, чудом не свернув шею. Он сделал шаг назад и наступил протезной ногой на чью-то другую, мягкую и живую ногу. — Да что за день сегодня такой! «Зорин И. Г.» — наконец-то прочитал Вист у незнакомца на кителе. Практически идеально симметричное лицо, усыпанное веснушками, но такими неестественными, словно он их сам себе нарисовал с утра кисточкой. — Чугунный ты, что ли?! — Зорин схватился за голень. — Там титан… Ответ почему-то сам стал язвительным. Покраснев от стыда, Вист снова попробовал затолкать сумку наверх и поскорее скрыться с глаз Зорина. — Что за пробка там? — Кто-то позади толкнул Зорина, Зорин толкнул Виста, и они вместе завалились на сидения. Вист залез на кресло и забился к окну. Сердце норовило вылезти через глотку. Срочник поднял Зорина за грудки. Началась потасовка. Пазик шатался из стороны в сторону, скрипел, и казалось, что сейчас развалится, а пограничники поедут до заставы, перебирая своими ножками по земле. Срочник долбил Зорина кулаками, как боксерскую грушу, а Зорин укусил его! — Хватит, пацаны! Хватит! — Их полез разнимать Дамир, где-то около него тревожно лаял Джульбарс. Кто врезал Дамиру, Вист уже не понимал. На его мягкой щеке тонкой полоской алела царапина, у глаза подтекал синяк. В пазике стало тихо, как в библиотеке. Вист теребил край замызганной оконной шторки, монета уже никак не успокаивала. Он достал из рюкзака небольшой блокнот и карандаш. Вчера ему было не до дневника, а сегодня подвернулся удачный момент: все равно к Висту никто не подсядет, всем пограничникам хватит места, чтобы рассесться по одному. «На вокзале меня принял за лоха собачник Дамир. В целом ничего по делу не сказал, фамилию мою не знает, про протез смолчал или не заметил. Собака накапала слюнями на ботинки. Собак не перевариваю, они еще дышат постоянно ртом, а шерсть колется. В автобусе еще, наверное, выть будет или лизаться. С нами на заставу едет еще шестеро, включая ненормального мажорика, он укусил срочника». К Висту неожиданно подсел помятый Дамир, а между ними протиснулся Джульбарс. Вист спрятал блокнот, чтобы Дамир ненароком не рассмотрел его секретные записи. — Ну и денек, да? — с одышкой спросил Дамир, доставая из объемного рюкзака контейнер. — Мама мне с собой наложила обеду, сказала угостить товарищей. Бери! Там яйца, бутеры, курочка. Фу! Джульбарс! Фу! Тебе такое нельзя! Место! Место! На весь пазик завоняло вареными яйцами и помидорами, которые были в бутербродах. Вист вжался в стекло, но Дамир чавкал громко и неприлично, крошки летели в разные стороны и от них было не спрятаться. Остальное подбирал своим липким языком Джульбарс. Зорин торчал на задних сидениях и тупил в телефоне, но на голос Дамира поднял голову, голодными глазами впиваясь в неаппетитную и холодную пищу. — А что, дома не кормят? — с набитым ртом спросил Дамир. Зорин отвернулся в дорогой сенсорный мобильник. Не боялся, что отберут? На заставу с такими нельзя! Вист, вот Вист! Он изначально не брал с собой нормальный телефон, а вставил сим-карту в допотопный, где даже камеры не было. — Завидует нам, — сказал Дамир. Вист даже не мог представить, чему мог завидовать Зорин. Джульбарс уткнулся горячим носом в окно и оставил на стекле сопли. А потом поставил свою большую волосатую лапу на Виста. — Пожми, — предложил Дамир. — Что пожать? — Лапу! Жуля так здоровается! Вист не сумел выдавить из себя отказ, поэтому протянул Джульбарсу руку и пожал по наставлению Дамира. За выполненную команду пес получил кусок курицы, а Вист конфету.