Устранить нельзя помиловать

— Ты текст присяги выучил? —Дамир лежал на койке и мечтательно смотрел в новенький выпуск комикса про Человека-Утюга и Майского Жука. На нижней койке под Дамиром такой же комикс листал и Идлен. Он научился пролезать между двумя бетонными сваями, соединяющими этот самый непроходимый забор. Не целиком, конечно, только боком, но этого хватало, чтобы дернуть у Печкина связку цветной макулатуры. Вист их рвение к чтению не разделял. Ему было почему-то все равно, хотя в мыслях он убеждал себя начать читать, чтобы быть «как все». — Наизусть знаю, — со вздохом сказал Вист и обреченно сложил руки по швам. Из леса отголосками доносился пьяный хор. Застольное деревенское завывание было настолько тоскливым, что Вист сразу вспомнил похороны. Монета под подушкой бдела за сном своего хозяина. Слов в песне разобрать было нельзя, хоть и напев был уж очень знаком. Вист поежился. Ставни на втором этаже с громыханием хлопали от сильного ветра. Завтра рано утром, в последнее воскресенье июня, состоится принятие присяги. Бац. Бац. Бац. «Дневник. Папа не увидит, как я принимаю присягу, все вокруг какие-то мутные, даже этот фельдшер, Макаренко. Я узнал, что он Макаренко Макар Макарович, кто в здравом уме так назовется? Вся нечисть называется Иванами и Ивановичами, может быть, вот эта решила отличиться? Смирнов с каждым днем все меньше похож на человека. Может быть, он убил папу? Он служил, когда произошло убийство. Может быть, Смирнов — нечисть? Какая? Пока не могу дать ответов ни тебе, ни себе. Хотел бы я поделиться с Дамиром. Идлен — идиот, зачем-то специально всех драконит, наверное, ждет, когда ему кто-то сердобольный по роже съездит. Я слышал, что есть такие люди, которые специально напрашиваются. Садомазахисты, такой вид извращения». Мама обещала приехать поддержать. Больше Вист никого не ждал. Ставни продолжали стучать назойливо и противно. Нервно сдернув одеяло, Вист спрыгнул с койки, едва устояв на одной ноге. Протез и все его составляющие он хранил около витража. Бац. Бац. Бац. Черная клякса Кота Баюна растворилась в ночной темноте на улице. — Ты куда? — в голосе Дамира послышалась сонная растерянность. — На второй этаж, ставню прихлопну. Она меня до дурки доведет, к маме твоей в диспансер уеду, — шепотом отрапортовал Вист. Куда-то подевался протезный носок, и Вист прыгал на ноге, скрипя половицами. Пограничники недовольно застонали, кто-то даже обматерил его. Почему-то они игнорировали неприятные и изматывающие звуки ставень, а как он вызвался прикрыть эту какофонию, так сразу на три буквы! «На место же клал. У окна, вот, протез там, а носок где?» На нижней койке не спал Кромвель. Он бестактно пялился на Виста и мигал разноцветными глазами по очереди: сначала голубым, потом карим и наоборот. Пока другие спали в майках и трусах, Кромвель валялся сверху на постельном белье в парадном кителе. Окатило мурашками. Нашелся носок, и Вист натянул его на культю, с настоящей солдатской скоростью напяливая протез целиком. У тумбы куковал дневальный. Висту казалось, что он не сменялся уже третьи сутки. Расписавшись о посещении коридора, с металлическими щелчками и тяжелой поступью Вист вперевалку пошел по бревнам вперед. Витражей на стеклах не было, голые и скучные окна. Вист внимательно вглядывался в лунную полоску на полу, выискивая нарушителя. Каждая форточка была распахнута, и пришлось выжидать, чтобы уличить ставню в «хлопании». Над наличником висел особый амулет с рогами и головой мертвого оленя — леший из тайги любил заглядывать в терем. Никакая нечисть не могла подсмотреть жизнь устранителей, пока их жилища охраняли обереги. Стук ставень прекратился. С улицы пахнуло чем-то очень сладким и знакомым. Так пахло в кинотеатре, когда папа покупал попкорн с карамелью. Вист прислонился к подоконнику: звезды светили ярко и неестественно, будто нарисованные. Он почти ощутил их неровную форму, почти потрогал и украл одну себе в кулак… Звезды гипнотически мигали и звали Виста к себе. — Заблудился? — из ночной темноты в квадрат лунного света вышел Идлен. Вист замер практически не дыша. Идлен облокотился на подоконник и высунулся на улицу. Он зажмурился и поддался порывам ветра. — У нас в Финляндии леса другие, не как в России… — Понятно. — Отец сказал, что я тут минимум лет пять безвылазно буду, контракт мне особый сделал. А ты? — По обстоятельствам. Идлен грустно вздохнул, будто надеялся на развернутый диалог. От неловкости хотелось выпрыгнуть в окно. Вист пощелкал всеми пальцами на руках и поспешил обратно в казарму. К его возвращению Дамир уже давно спал, похрапывал и что-то бормотал. Кромвель так и лежал одетый, смотря в пустоту. Он крепко сжимал кулаки, а колени его едва заметно потряхивало. Рутинно и со скрипом сняв ногу, Вист с ужасом обнаружил, что монеты под подушкой больше не было. Он пошерудил под матрасом, проверил пружины. Сердце забилось у кадыка. Бросило в пот. Пусто. — Спи! Задрал! — Тебе-то за опоздание ничего не будет, а мы?! «Чтобы вы все сдохли!» Монета, как ей и положено, не откликалась на его зов. Вист вспомнил подмену нашивок и свесился вниз. — Кромвель! — шептал Вист. Он махал рукой, но никак не мог достать до соседа. Пришлось применять оружие — твердую подушку, набитую гусиными перьями. Кромвель не спал, и когда получил по груди, только поднял веки, как восставший мертвец. Стало не по себе. Вист пожалел, что бросил в него подушкой, но отступать было поздно: — Я монету потерял, с дырочкой. Ты не видел? — Потерял? Плохо. — Кромвель не шевелился, но жмурил свой голубой глаз. Ленин в мавзолее и то живее выглядел. «Да я вторую ногу даю на отсечение, что это ты ее спер, тварь! Чтобы глаза твои противные завтра на присяге вытекли!» Без монеты сон не шел, и к рассвету, за несколько мгновений до Смирнова с половником, Вист был одет при параде. Всем выпускникам выдали по собственной винтовке и лучу двадцатого года, новые так и не привезли. Вист гордо закрепил его на ремне. Дамиру выдали зубец — бегать с лучом по полям и лесам, а уж тем более лазить под машинами, когда в одной руке фонарь, а в другой собака — жутко неудобно. Вист даже представлять это не хотел. Зубец отливался из чистого серебра и сверкал, больно слепя глаза. Теперь устранители обязаны следить за оружием и несли ответственность за его использование. Плаца на заставе не было, все важные события, включая утреннюю зарядку и тайные игры в мяч проходили на спортплощадке. Пограничников выстроили так, чтобы перед ними оставалось место для выноса знамени и присяжной бересты. По ту сторону площадки скучковались родители. В основном матери и сестры, бабушки и тети. И все они в унисон плакали, кричали имена сыновей и демонстрировали цветастые пакеты с подарками. К шумящему микрофону, довольный и нарядный, со всеми своими награждениями и медалями, вышел Павел Евгеньевич. Он отдал команду для выноса боевого знамени. Знаменная группа, в которой никто не сомневался, в лице Идлена и Кромвеля внесла знамя под звуки торжественного марша. «Хорошо, что меня не назначили. Тогда точно блат. Из этой заднице мне было бы труднее вылазить. Если бы этим делом занимался ПэЕ, я бы стопроц там стоял, с этим знаменем». Весь состав пограничников отдал честь. Павел Евгеньевич проверил микрофон, дунул в него и, щурясь от солнца, поприветствовал всех: — Товарищи пограничники! Устранители и солдаты! Сегодня, в этот знаменательный день, вы примете военную присягу — священную клятву верности людскому народу, границе, Родине! Вы стоите в строю защитников, как когда-то стояли ваши отцы и деды. «Только не начинай. Не вспоминай отца и пятьдесят поколений героев в моей семье. Господи, если ты есть…» — Вы, товарищи, будете нести службу здесь, на границе с Эстонскими навками! Государственная граница на замке — не просто громкие слова, а ваш долг! Вы должны стоять насмерть, защищая мирный труд гражданских! Идлен гнулся под тяжестью знамени, его колени дрожали, а спина потеряла былую ровность. Он боролся с шестом, словно Кромвель только делал вид, что держал, а на самом деле лишь изображал. За ними пристально наблюдал Смирнов. Он впивался в Идлена комариным взглядом и поджимал губы, будто что-то обдумывая. Павел Евгеньевич отдал приказ поставить знамя в специальную лунку, и пограничники выстроились в шеренгу для чтения присяги. Павел Евгеньевич поочередно подзывал каждого, а Смирнов выдавал твердую картонную папку, обтянутую красным кожзамом. В ней был вклеен типографски отпечатанный бланк на бересте с текстом присяги. Идлена Павел Евгеньевич проводил с широкой улыбкой, похлопал его по плечу. В толпе прошел слушок, что папа Идлена прибыл на заставу рано утром вместе с целым нарядом ФСБ. Но вот когда дело дошло до Кромвеля, Павел Евгеньевич почему-то резко изменился в лице и позеленел. — Как… Как доехал? — спросил он. — Замечательно, товарищ начальник заставы, — отчеканил Кромвель, расписываясь в бланке зачисленных. — Колесо прокололи, а в целом все отлично. У вас как дела? Нездоровится? Было в этом что-то язвительное, с подковыркой. Вист ступил к папке следующим, но Павел Евгеньевич все еще не мог раздуплиться. — Я, честный гражданин Российской Федерации, вступая в ряды пограничных войск, принимаю присягу и торжественно клянусь быть храбрым, смелым, бдительным, строго хранить государственную и военную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров. Я клянусь добросовестно беречь народное имущество, устранять нечисть и помогать людям. Клянусь до последнего вздоха быть преданным своему сердцу и никогда его не подводить. Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся. Вист тараторил присягу так, словно читал на рэп батле и никак не мог успокоиться. Как по заказу, в кармане парадных брюк он нащупал монету. Она выскальзывала из неудобных перчаток и не хотела вкладываться в ладонь. Павел Евгеньевич снова при всех его опозорил, приобнимая за плечи. — Молодец! Молодец! Я тобой горжусь! Это сын Лестакова Виталия! Героя страны! От этого начинало тошнить. Где-то там, в общей родительской суете хлопала мама. Павел Евгеньевич заточил Виста в душных и потных объятиях, прижимая так крепко, что хрустело в ребрах. Он еле выпутался, чтобы успеть на закрывающий марш. Проскочил с металлическим громыханием и встал в строй, чуть покачиваясь. Боевое знамя унесли, Павел Евгеньевич объявил о завершении ритуала. Красный как рак, Смирнов махнул, и дежурный выпустил стадо родителей к своим ненаглядным детям. Отец Идлена вышел со всем строем, в парадном, с медалями и орденами, но держался в стороне, как-то холодно, совсем по-военному строго, никак не реагируя на сына. И мать Идлена тоже стояла неподвижно, как кукла. Кто-то шепнул, что она специально прилетела на присягу из Финляндии. Идлен, понурый и с опущенной головой, выслушивал что-то от отца. Дамира окружили женщины и хромой мужчина лет пятидесяти с тростью. Они плакали, обнимали и целовали Дамира в щеки. Рядом с Джульбарсом прыгала маленькая кудлатая болонка. Звонкий лай смешался с какофонией других звуков. Мама набросилась на Виста с плачем, тоже поцеловала в лоб, оставив след от красной помады, и долго-долго крутила рядом с собой. Незаметно к ним подкрался и Павел Евгеньевич: — Ну, Галка, принимай бойца! — Красиво сказал! Весь в отца! — Мама не отпускала белую перчатку Виста. — Жаль, конечно, что Виталя… Мы тут бессильны… — продолжил грустную ноту Павел Евгеньевич. — Но ничего! Он тут под моим крылом, никто его и пальцем не тронет! Я тебе это обещаю! — Уж надеюсь! Смотри своим крылом случайно моего сына не сбей. — Мама вытерла слезу парадной перчаткой Виста и нашла силы для смеха. Он у нее вышел тихим и скорее печальным. — А где Велиор? Почему к Кромвелю никто не приехал? Кромвель сидел на перилах, красиво одетый, нервничающий и одинокий. Когда к другим подходили родные и близкие, на него никто не обращал внимания. — Я звонил ему утром! Галка, ты не поверишь! Он сказал, что подхватил грипп и наотрез отказался приезжать! Грипп! Ты можешь себе представить? Грипп оказался важнее присяги родного сына! — Павел Евгеньевич показательно цокнул. — Думаю, и ты, и я прекрасно понимаем, в чем тут дело. Не в гриппе, Паш. — Мама, будто в подтверждение своей любви и преданности, погладила Виста по вспотевшей спине. А потом приникла и начала покачивать его из стороны в сторону, как маленького непоседу. Вист молча ждал, к чему приведет их разговор. От интереса он позабыл о жаре и коршунах, которые дразнили его блатным. Пусть Павел Евгеньевич хоть до вечера с ним рядом стоит, если разболтается — Струсил и уволился, это я понимаю! Но струсил и не приехал на заставу… — Оставлять своего сына в такой важный момент! Даже я приехала сюда! Хотя у меня жизнь труднее, чем у вас всех вместе взятых! Ты думаешь, Паш, легко быть вдовой? А? Кромвель, мальчик, подойди сюда! Мама неожиданно поманила рукой Кромвеля, как одичавшего кота на тротуаре. От напряжения задергалась мышца на бедре. Холод продрал позвоночник, жара отступила, солнце закрыло облако. Вист сглотнул. Кромвель сделал вид, что не расслышал, но на второй раз притворяться было некультурно. Он шел нарочито медленно, словно ожидая, когда мама передумает. Но мама передумывать не собиралась. — Нос повесил, а зря! Надо было сразу подойти, поздороваться хотя бы, будто чужие люди с тобой! Что у тебя с глазом? — мама потянулась к Кромвелю, но тот ловко ускользнул к Висту. — Вчера что-то попало, соринка, вытащить не смог, к утру опухло. Не стоит за меня переживать… «Ну, наконец-то! Хоть какое-то мое проклятие подействовало! Неужели!» — возрадовался в мыслях Вист. — Хватит мямлить! — Павел Евгеньевич стукнул Кромвеля по хребту. — Завтра на службе все соринки выдует! И сразу все пройдет! Филонить мне тут не надо! Сходи до Гарина, пусть он тебе выпишет какую-нибудь микстуру. Вист тебя проводит, а взрослым надо обсудить взрослые дела! Свободны! Вист кивнул маме и поспешил скрыться под ближайшим навесом. Пыхтя и матерясь, в горе металлолома сидел связист. Когда-то все эти обезображенные коррозией детали были приемником магических волн. Связист подтыкал сползающие очки, искал мелкие шестеренки и кнопочки с лупой, но что-то не сходилось. — Дальше прямо и направо, будет медпункт. Увидишь. — Вист скорее хотел сплавить Кромвеля и поискать Дамира, но Кромвель, чуя это, только хмыкнул. — Товарищ начальник заставы вроде сказал тебе меня проводить. «А я не хочу! Может, ты заблудишься и тебя собаки разорвут!» — Там недалеко, направо свернешь и за забором будет, — вежливо ответил Вист. — А как же «беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров»? Или твоя присяга после принятия ничего не значит? Или товарищ Павел Евгеньевич для тебя не командир? Кромвель изучающе обошел Виста и случайно пнул корпус приемника, отчего испуганно подпрыгнул. Внезапный страх Кромвеля будто напитал Виста, придал ему сил и успокоил. — А где Велиор? — решился спросить Вист. — Заболел, — Кромвель ступал за ним позади, и издевательски копировал его перевалочную походку. На языке вертелись едкие ответы, но они проглатывались вместе со слюной. — Тебе не обидно? Вист зажмурился и нащупал в ладони твердую гладь металла. Невидимый пистолет с полной обоймой готов был искать свою цель. В фантазии развился сюжет, где Вист стрелял в лоб Кромвелю, расстреливал его как в тире. Серо-розовые мозги Кромвеля разлетелись по асфальту, замарали связиста. — Мне страшно, — ответил Кромвель. Он боязливо отвел взгляд на тайгу. С ветки сосны вспорхнула сова.