Устранить нельзя помиловать

Всю ночь Вист сопротивлялся сну, мучаясь от голоса совести, который неожиданно проклюнулся словами Дамира, настенными плакатами мамы. «Дневник. Меня все достали. Я выгляжу и звучу как пубертатный подросток, но меня на самом деле никто не может тут понять. Нечисть, даже самая мирная и маленькая, могла убить папу. Я не знаю. Я снова ничего не знаю. Дамир со мной разговаривать не хочет. Я думаю, он общается со мной, потому что я лох. Неприятный лох. Еще и комар выговора не сделал, быстро вклинился П.Е. Сокамерники снова удрочат меня как блатного». Снова вся застава видела, как его ошибку заглаживал полковник. Так должно было быть с Идленом или Кромвелем, но никак не с Вистом, сыном героя. Казарма пустела. Дамир лежал на койке спиной к Висту и болтал с Идленом: — Что будет дальше с метсаэмой? — Отвезут в Зажимск, там в изолятор кинут. — Идлен встряхнул комикс, поправляя согнувшуюся страницу. — А потом? — Суп с котом! — шикнул Идлен. — Четыре года исправительных работ, если не буйный. Если буйный, то на зону. Вист словно стал прозрачным и хрупким, как прямоугольник слюды. Дамир отгородился от него своими широкими плечами. Скрипнули пружины и Вист спустился. Кромвель лежал на койке калачиком, закрыв локтем лицо. Одеялом не укрывался, а смял его рядом, как и подушку. Вист с щелчком закрепил протез и выковылял из терема на улицу. Могучие сосны хватали на колючие лапы лунное серебро, в безоблачном небе сияли крохотные звезды, не такие, как в прошлый раз. Дерево поскрипывало, когда Вист ступил на крыльцо. Воздух, днем пахнущий хвоей и нагретой смолой, теперь отдавал сыростью речной купели и таинственным, чуть горьковатым ароматом какого-то цветущего растения. На вышке, в деревянной будке бдил дежурный. Но не той, где протирал штаны Идлен, а на той, где в последний раз видели папу. Вроде бы здесь, у частокола, — царство спокойствия, закон и порядок. А шаг в сторону, за речку, и уже иное, дремучее царство, где ветер шептал на эстонском и тени ложились иначе. Вист всматривался в синюю муть леса сквозь вышку дежурного. «Ничего у меня не получится». Спортплощадка сама поманила его к себе, и, скинув неудобную форменную куртку, Вист встал в планку. Неразогретые мышцы тянуло, но, как думал Вист, эта боль должна его закалить. Тут, на пограничной заставе, у него не будет времени, чтобы сделать разминку. Враг мог объявиться в любой момент. Вист не знал, к чему готовился. Тело вибрировало от напряжения, пресс горел. Этого было мало. После планки Вист принялся приседать, отжиматься и подтягиваться. Ровный нечастый пульс сменился агрессивным бегом. На сухом асфальте осталось мокрое пятно в форме груди. Живая нога потяжелела настолько, что, наверное, сравнялась по весу с титановой. И это мерзкое чувство переросло в мгновенное облегчение, когда жжение в легких утихло. Вист упал на газон лицом к небу и жадно глотал ртом прохладный воздух. — Слабак. — Вист размахнулся и влепил себе пощечину. Красный отпечаток на щеке пульсировал жаром. Его результаты были все еще хуже, чем у Кромвеля. Чтобы превзойти его, придется отрастить вторую ногу. Вист попытался встать, но упал обратно, пачкая белую майку в свежей траве. Прачка пошлет его, когда увидит зеленую спину. Зацепившись протезной ступней за заборчик, Вист забросил руки за голову. Подняться не получилось, значит, пришло время качать пресс. К рассвету отпустило, и Вист перелез на брусья. Постепенно застава оживала, просыпались в лесу ранние пташки. Вернулись с ночного обхода кинолог, группа пешего патруля, копошился в медпункте фельдшер Макаренко с доктором Гариным. Вист медленно и через силу ковылял по тротуару. Ребро ладони вспотело, так часто он прикладывал его к горячему и мокрому лбу. Голубое небо расцветало нежно-розовым бутоном за холмами, застрекотали ранние сверчки и кузнечики. Стальной переплетенный скелет вышки приковал к себе взгляд. Вист сглотнул и сделал неуверенный шаг вперед. Страх брал его за нутро, связывал и оттаскивал дальше, велел уходить. Вышка будто раскачивалась от ветра. Кружилась голова. Защитная клетка лестницы отдалась гулом вверх и выглянул часовой. Скоро ему сдавать смену. — Товарищ старшина! — Вист отдал честь и встал по стойке смирно. — Сержант Вист Лестаков. Разрешите подняться на вышку-четыре! — Разрешаю. — Старшина козырнул ему в ответ и снова сгорбился, падая на неудобный складной стул. С площадки, на которой вороньим гнездом ютилась круглая будка, вниз падать ровно семь метров, по ГОСТу. Вист боялся даже дышать этим странным и пугающим воздухом. У прожектора возникла смазанная фигура папы. Он внимательно всматривался в лесной массив, стоя спиной к тому месту, где сейчас был Вист. Перила почти отцу по грудь, чтобы перегнуться через них, нужно приложить немало усилий. Версия следствия: птица сирин или гамаюн — отвлекла внимание, подлетела сверху и сбросила папу. На крыше будки крутился волчком магический радар, если кто-то и подлетел бы, то сразу был бы обнаружен. Висту эта версия не нравилась, слишком простая. Тут, в эстонской дремучей тайге, водилось достаточно нечисти, способной принимать человеческий облик. Вот только датчиков здесь натыкано, как грибов. Вист представил, как находит нечисть. Как стреляет в нее. Не из луча, из винтовки. Он фантазировал, как из нечисти выбивался дух, как она падала навзничь и как корчилась от боли. Как она умирала от поразительно точного выстрела в сердце. Это была такая нечисть, которую папа без проблем подпустил бы к себе. — Красота, да? — старшина указал на изгиб Пиузы вдалеке. — Ага, — поддакнул Вист, на реку даже не смотря. Он потрогал перила и покачал их. Крепкие. Он закрыл глаза. Роковой момент: папа услышал что-то, поднялся к дежурному, которого там почему-то не оказалось, посмотрел куда-то, его кто-то толкнул. При падении с любой высоты любой человек, особенно такой собранный как папа, хватался бы за все. Но на выступах балок, кронштейнах и проводах по пути не было никаких следов. Оборудование не новое, все тот же совок. Версия Виста: дежурного с поста созвали вниз, тоже отвлекающий маневр, людей на заставе не хватало, устранители и пограничники готовились к обороне или атаке. Папа бежал на вышку, чтобы прицелиться, — потому что он отлично стрелял, — но там его поджидала западня! Эта версия нравилась Висту. И зачем птицам сбрасывать папу? Его убили без крови, а значит, нужно искать кого-то, у кого когти и зубы — не главное оружие. — Благодарю! — Вист козырнул и спустился, на спортплощадке началось утреннее построение. Завтрак и зарядку он уже пропустил. Из громкоговорителя цедился гимн. Наспех умывшись с бочки, Вист невольно стал свидетелем чужого разговора. У КПП стояла женщина. Высокая, в расстегнутом пальто, с аккуратно уложенной короткой прической, в туфлях, которые уже насквозь пропитались утренней росой и грязью. Она стояла напротив Смирнова, и Вист видел, как мелко дрожала ее спина. Будто бы женщина плакала. Вист никогда бы не подумал, что у комара была такая красивая жена. Что она в нем нашла? — Лемар! — Она рванулась к шлагбауму. — Лемар! Что за фигня?! Я уже и в миноборону заявку подала и на заставу звонила, говорят тут ты! Алене вру! Смирнов долго смотрел на женщину, разглядывая ее заплаканные глаза и злое лицо. Потом перевел взгляд на свою руку, сжал и разжал пальцы, проверяя, слушались ли они его или нет. — Простите, — сказал Смирнов. Непривычно так стало, будто это уже и не Смирнов стоял, а кто-то нормальный, вежливый и даже виноватый. Женщина покачнулась и отцепила шлагбаум. — Не подавайте, пожалуйста, на развод, — продолжал Смирнов. — Я скоро со всем разберусь. И… Вы очень красивая… Татьяна. Плечи женщины опустились, и сама она как-то неестественно побледнела. — Ты посмотри на меня. — Голос женщины был хриплым. — Посмотри, Лемар. Что ты городишь такое?! Она схватилась за столбик шлагбаума, но Смирнов легко подхватил ее и поставил на место. — Татьяна, я все решу. Я уже совсем близок, спасибо, что приехали… Это ваш номер на восемьдесят три заканчивается? Я его запишу! Слышите, запишу и перезвоню вам! Скажите, что мне ответить Алене, я скажу, совру как смогу, но только не разводитесь! Я хочу сохранить эту семью, Татьяна! Вист прижался к холодному бревну стены. Было такое ощущение, что кто-то снял с него скальп с затылка и натянул его на лопатки. — Я ничего не понимаю… Ничего! — Женщина медленно оседала, хватаясь за шлагбаум. — Татьяна, я обещаю, что делаю все возможное, что есть в моих силах. — Что ты тут решаешь?! Во что мы вляпались, Лемар? Просто ответь! Ответь мне! Ты не можешь сказать? Это он? Кивни! Кивни, если это он все тут устроил! Смирнов смотрел на жену. Утренний туман редел. Женщина кричала так громко, что к КПП начали выходить пограничники. — Вляпался тут только я. Татья… Таня, потерпи немного… — Что мне потерпеть?! Что мне сделать, Лемар! Ковалев ваш ирод! Я его засужу, слышишь меня? Посмотри на меня, Лемар! Смирнов резко обернулся, а потом схватил женщину, перегнулся через шлагбаум и крепко поцеловал ее в губы. Тишина навалилась такая, что заложило уши. Где-то далеко, уже за верхушками сосен, заскулил мотор машины. Вист хотел уйти, сделать вид, что ничего не видел. Но нога не слушалась. Где-то там, за туманом, осталась женщина, которая любила Смирнова, и девочка, которая его ждала. Вист отползал назад как партизан, не мешая чужой тайне существовать. Он понял, что застал что-то слишком интимное, и от этого осознания становилось неприятно. Хотелось снова умыться. Старший дневной смены заканчивал читать задачи на день, когда Вист заметно и громко встал в строй. Он готовился отбывать наказание, писать объяснительную и портить себе репутацию в личном деле, но вместо этого старший молчал. Вист нашел Смирнова. Он был никакущий, еще хуже, чем вчера. Будто кто-то выпил из него жизнь. — Товарищ Смирнов! — не выдержал Вист. — Я опоздал на построение по неуважительной причине! — Возьми с полки пряник, — отмахнулся от него Смирнов. Висту пришлось догонять его, чтобы вымолить себе наказание. Смирнов шагал широко и быстро, Вист за ним не поспевал. — Это дисциплинарный проступок, нарушение устава, подрыв вашего авторитета и авторитета дежурного по заставе! Подождите! Выдайте мне нарушительный лист! Товарищ Смирнов! — Ты что, больной, что ли, Лестаков?! Иди служи, Родина-мать зовет! — Что мне сделать, товарищ Смирнов, чтобы вы меня наказали по уставу? — Иди повесся. Нарушение устава гарнизонной и караульной службы спустили ему с рук при всех. Вист смотрел Смирнову в сутулую спину. «Что у него случилось? Причем тут ПэЕ? Почему он с женой на «вы» разговаривает? Изменяет? Тут? С кем? Он же никуда не выходит». На въезде уже трясся автобус с эстонскими номерами, разрывался с лаем Джульбарс. Сегодня Дамир не на обходе, а вместе с Вистом дежурил на КПП. — Товарищ сержант, — Виста встретила ночная смена, — пограничный наряд с поста КПП сдал. За время дежурства нарушений границы не обнаружено. Технические средства контроля и выявления исправны. Пост и охраняемый участок границы в порядке. Для несения службы сдаем: луч, зубец, ультрафиолетовую лампу. — Пост и охраняемый участок границы принял, — ответил Кромвель, принимая смену вместо Виста. Он вырос внезапно, как привидение. Кромвель был на полголовы выше Виста, но сейчас казался бездушной скалой. Позвоночник закололо мурашками, стало неприятно и дискомфортно, собственная кожа показалась чужой. Приевшаяся рутина проглотила часть воспоминаний, и Вист сам не понял, как включил компьютер. Он продолжал думать об утренней ситуации. Лезть в это дело Вист не собирался. Отношения Смирнова с женой странные, но лезть туда сейчас — лишняя трата времени. Висту хватало и других дел. — Служба досмотра, прошу предъявить документы. — Вист визуально осматривал каждого пассажира, сверяясь с фотографиями в папке. Никого из подозреваемых. Из автобуса вывалились эстонские туристы, копошась в сумках и судорожно выискивая паспорта. — Сумки, багажи, ручная кладь — достаем, проходим в комнату и ставим на рельсы! — Вист говорил громко, но почему-то его никто не слушал. Туристы перебивали друг друга на эстонском. — Оупен ю бэг! Хэнд ит эт фор инспекшн! — Английский у него был намного злее, чем русский, страшный славянский акцент перепугал толпу эстонцев. — Вы не понимаете, что нужно им переводить? — будто прочитав мысли Виста, за него вступился Дамир. Что переводчик, что водитель с неким презрением смотрели на молодых пограничников. Старшее поколение эстонцев понимало русский на базовом уровне, потому что учило его в школе, и слова «сумка», «показать» — не были сложными. Они игнорировали их специально. — У нас двадцать пассажиров, у каждого по две ручные клади, вы хотите, чтобы мы все сейчас ринулись сдавать багаж? Думаете, мы не знаем, что потом будет? Вещи теряются, ценности пропадают, потому что вы их тащите себе в карманы! — Такие правила, извините. — Виста не учили общаться с недалекими людьми. — Предъявите багаж на досмотр. — Молодой человек, — водитель цокнул и закатил глаза, — не учите меня правилам. Правила я прекрасно знаю, и что лежит в наших сумках, только наша собственность! А у вас на границе воруют! Это все знают! На КПП началась толкучка. Эстонцы вытесняли Дамира и Виста к стенке. Джульбарс рычал и лаял. Его от укуса отделял лишь твердый кожаный намордник. — А с каких пор тут пацанов сразу после армии оставляют границу охранять? Взрослые дома есть? Где начальник? — Если вы сейчас же не прекратите грубить, мы будем вынуждены вызвать подмогу, — холодным и ровным тоном отбивался Дамир. — Я сейчас один звоночек сделаю, и ты со своим Бобиком быстро из этой формы вылетишь! «Звонок. Связи. Блат», — обрывками слова доходили до Виста. Связи и блат у него имелись, навалом. А одна звезда до сих пор ждала часа, чтобы засиять. — Прием, на связи Курага, — Вист включил рацию на волну, — нужна помощь внизу. Прием. — Прием, на связи Персик, — из рации зашелестел высокомерный голос Идлена. — С какой это стати ты решил попросить у меня помощи? Прием. Судя по интонации, он упивался своей внезапной важностью. — Прием, мне нужен умный и образованный оратор, такой, как ты, Идлен. Прием. Вист врал, конечно же, в здравом уме никто не назовет Идлена таковым, но, к сожалению, выбирать не приходилось. Звать Смирнова — отвратительно, во всяком случае. Обращаться к Павлу Евгеньевичу — низко. Других Вист не знал. Как ясное солнце, к больным и убогим на землю спустился Идлен. Он шел по лестнице вышки медленно, оценивая масштаб проблемы, организованной Вистом. Идлен по-царски развел руками, словно ожидая, что к нему в эти объятия кто-то кинется. Ну, или хотя бы упадет в поклоне. — Уважаемые граждане эстонцы! Туристы нашего прекрасного края! Добро пожаловать обратно на Родину! Уверен, что вы уже очень сильно соскучились по дому! Но! — Идлену не нужен был рупор, чтобы быть слышимым во всех углах КПП. — Чтобы попасть домой, вам придется отдать свои драгоценные сумочки и чемоданчики этим молодым людям! Иначе! — С паузой Идлен остановился, до конца так и не спустившись. — Иначе вы будете ночевать за забором, на русской границе, пока ваша виза не закончится и вас не депортируют обратно на любимую Родину. Вместо дома вам придется сидеть в КПЗ. Такой расклад событий вас устраивает? Идлену повезло, что он выглядел старше. Точнее, это Вист с Дамиром внешне были как вчерашние школьники, а Идлен из себя представлял сформированного взрослого человека. Эстонцы старой закалки, вредные дядьки и тетки, водитель и переводчик, словно подчинившись гипнотическому приказу, поплелись с распахнутыми чемоданами на досмотр. — С тебя должок, Курага, — подмигнул Идлен, расплываясь в хитрой улыбке. Он еще долго болтался на перилах, кокетничая и посылая Висту невербальные похабные знаки, возя языком внутри щеки. Вист пялился на него в упор и делал вид, что ничего не понимал. Уши горели от стыда. Водитель и несколько туристов прислонились к защитному стеклу носами и тщательно наблюдали, чтобы их ценные трусы и сувениры не утащила дрянная молодежь. На улице снова залаял Джульбарс. За это время на границе Вист уже научился различать собачьи голоса: был добрый и приветственный лай, был лай предупреждающий, а был лай атакующий. Последним псы реагировали на выученный запах. — Прием, Вишня! — Вист схватился за рацию. Джульбарс натаскан на нечисть, контрабанду и порох. — Прием, услышал тебя, Курага, — сразу среагировал Кромвель. Сумки чистые. Людей под конвоем вывела подоспевшая подмога. На улице Дамир оттаскивал Джульбарса от багажного отделения автобуса. — Прием. Оперативный дежурный Кромвель Радищев, КПП-один, для обеспечения безопасности и выяснения заблокируйте объект досмотра, автобус Икарус, и организуйте ручное вскрытие до приезда оперативников из города Зажимск. Повторяю, организуйте ручное вскрытие. Прием! — раздалось у всех в рациях одновременно. «Ручное вскрытие? Он с ума сошел? А если там бомба?!» Смирнов, которого, наверное, приставили следить за успехами Виста, тут же очутился рядом, вынюхивая своим длинным носом проблемы. — Комар здесь, — буркнул Дамир. — Вижу. Мы сапера вызваниваем или нет? — Вист в отупении смотрел на потайную дверь в автобусе, заваренную и забитую гвоздями. — Он бухает, — тихонько ответил Дамир. В руку лег луч, что-то заставило Виста наставить сканер на тайник. Старый экранчик включился, показывая пограничникам очень любопытную картину. Раздался шум, и Вист хотел крикнуть, но было поздно. Мир замедлился. Кромвель размахнулся ломом и ударил по хлипкой сварке. На лицах коллег застыл испуг. Металл тайника погнулся и выбился замочек, который держал всю конструкцию. Из автобуса лавиной выкатились связанные веревками банные веники. Кратты. Почувствовав свободу, они отрастили прутья-лапки и по-паучьи, с космической скоростью, разбежались в разные стороны. Вист схватился за оружие, но зубец он оставил в казарме еще ночью, когда мучился от бессонницы. Он забыл оружие. И теперь ему нечем стрелять. Кратты кидались на пограничников, цепляясь в форму маленькими зубами-терками. В середине веника у кратта было сердце. Для обезвреживания нужно было его вынуть. Или пристрелить намертво. Дамир поднял Джульбарса на руки, пряча его от хищных духов. Вист в лихорадке метался от одного сослуживца к другому, но все лучи были заняты. В суете кратт подмялся под протезную ногу. Его угольное хрупкое сердце раскололось и потухло. Вист упал на задницу, беспомощно оголяя перед врагом слабые места. Со свистом в землю, совсем рядом с грудью Виста, острым копьем вонзился лом. Кромвель так и застыл в позе античного атлета, проверяя, туда ли он попал. Кто-то взорвал петарду. Она раскрылась в небе алой лилией и заволокла собой почти всю заставу. Кратты свернулись в шары, как ежики, и утихли. У вечного огня стоял Павел Евгеньевич.