Устранить нельзя помиловать

Смирнов стоял перед пограничниками неживой бледной куклой. Ему, как главному по воспитательной работе, досталось за всех: за самодеятельность Кромвеля, за порчу государственного имущества, за вызов опергруппы устранителей по пустяку. А кратты и были пустяком. «Наверняка никто на заставе из старожилов не ожидал, что сыновья доблестных офицеров окажутся такими придурками, — ругал сам себя Вист, — теперь мне точно ничего важного не дозволят сделать, закроют архивы. Так и буду я служить тут до пенсии, с каждым днем опускаясь по карьерной лестнице. Пока не стану дворником». — Ну что, устранители, — Смирнов поджал губы и обвел взглядом шеренгу. — Устранили? Над спортплощадкой вилась стая комаров, прицеливающихся к разгоряченным и полуголым мужским телам. Дневная жара спала, но ночью ей на смену пришла духота. Щеки и плечи покрылись красными пятнами и ужасно чесались. Вист ставил ногтями крестики на укусах, но способ перестал помогать где-то на сотом. Каждому в личное дело влепили «черную метку» — выговор, лишающий срочников увольнения в город, а выпускникам перечеркивающий повышение в звании. — Товарищ Смирнов, разрешите отвести личный состав на отработку нормативов по бегу с препятствиями вокруг заставы! — вступился за смену дежурный. — Нормативы — это для тех, у кого руки из правильного места растут. А у вас, как выяснилось, они растут преимущественно для дрочки! Смирнов был непоколебим. Он притащил из гаража старое кресло, разложил его и лег, вытянув длинные ноги. Укрывшись клетчатым зеленым пледом от назойливой и голодной мошкары, Смирнов грустно и протяжно вздохнул. С виду по Смирнову и не сказать было, что у него что-то случилось. Обычный Смирнов. — Это вы, супермэны, виноваты! — ядовито плевался Идлен. — Напекло вам, что ли, с этим ломом?! Вист молчал и волком смотрел на Кромвеля. Тот вытянулся по струнке и, казалось, совсем не дышал. — Правила просты, я говорю: «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три». Вы в это время изображаете нечто на морскую тематику. А на слове «Замри!» — замираете. Я буду ходить и смотреть. Чей образ окажется самым идейно выдержанным, сможет «отмереть». Остальные стоят и показывают, пока не рассветет. — Смирнов достал термос и сделал громкий глоток. Не было в нем сострадания к пограничникам, не было жалости или хоть чего-то, что отличало человека от нечисти. Вист понял, как на самом деле хотел пить. Сухое горло давилось от любой пылинки, и он захлебывался в кашле. — Комар с ума сошел, что делать будем?! — Дамир явно не был готов «замирать» до утра в неясной позе. — Смиряться, — ответил ему Вист. Каламбур получился сам собой, и даже немного развеселил товарищей. Ночная смена уже вовсю восстанавливала заставу после утреннего хаоса. От стыда хотелось провалиться под землю, но Вист почему-то боялся этого желания, будто бы его услышат высшие силы и вправду заставят провалиться под землю. Кромвелю же получалось невзгоды наслать! — Товарищ Смирнов! — завизжал Идлен. — Давайте договоримся! Я попрошу отца, чтобы он вам новый ноутбук в будку подогнал, а вы нас по-человечески, на турники! Смирнов сморщил лысый лоб, с нескрываемым презрением уставившись на Идлена. — С вами-то, нехристями, и по-человечески? Вы совсем, товарищи пограничники? Цирк с утра устроили, нарушили всевозможные дисциплины, тишину, моральные нормы! Кто отдал приказ вскрывать вручную? Кто? Радищев, выйди из строя, и ответь мне, кто отдал приказ. — Товарищ Смирнов-замполит, я, Кромвель Радищев, самовольно решил вскрыть автобус, так как услышал разговор гражданских. — И о чем же они говорили? — Что в кабине что-то живое, и оно требует воздуха, товарищ Смирнов-замполит. Я посмел предположить, что внутри автобуса живой человек. — Похвально, за такую доблесть ты без стула будешь на утреннюю смену заступать. Стоя целый день, после такой-то разминки. Пойдет? Пойдет! Кромвель вернулся в строй. Его грудь вздымалась, будто он сдерживал порыв ярости или обиды. Виста манил шелестящий частокол черного леса. С опушки тянуло ледяным сквозняком. Если долго смотреть в лесную тьму, то постепенно далекая чернота начинала шевелиться. Прожекторы будто превращали заставу в маленький квадратик, за пределами которого ничего не существовало. Пограничники жили тут, как муравьи на ферме под стеклом. — Знали бы ваши отцы, как их звездные дети заставу разносят, — на выдохе сказал Смирнов. Все сразу поняли, про кого он. Идлен, Вист и Кромвель. Насчет себя Вист не сомневался — папа бы в нем не разочаровался, поругал бы, да. Воображаемый силуэт папы присел рядом со Смирновым. Вист представил, как они разговаривали и шутили, как папа защищал бы парней. Всех. Папе стало бы жалко и Кромвеля. Но папы не было. Папа умер. Сглотнув очередной подступивший к кадыку воздушный ком, Вист прочистил горло. Он не мог разлепить рот, чтобы ответить что-нибудь товарищам или выйти к Смирнову. «Слабак». — Мо-о-ре волну-у-ется ра-а-аз… Мо-о-ре волну-у-ется два-а-а… Море волнуется три… Морская фигура, замри! — нараспев начал говорить Смирнов. Смена дергалась в конвульсиях. Кто-то изобразил клешню краба, кто-то — тонущего моржа. Дамир замер, скрестив руки на груди. Он не понял, кого хотел воспроизвести. — А это что за печальный планктон? — Смирнов достал бинокль, чтобы рассматривать пограничников издалека. — Товарищ Смирнов, это затонувшая подводная лодка! — Не патриотично, Коровин. Ты что, вражескую субмарину изображаешь? Разлагаешь боевой дух мрачными аллегориями? Переделывай. В следующий раз будешь «Веселым дельфином-танкистом». А ты кто, Лестаков? Из-за тени Радищева не видно! Формулировка задела Виста, это был выстрел в плечо. Он чуть сгорбился, чтобы вытянуть руки вперед, изображая голову морского конька. Как он помнил по картинкам из книжек — они были слегка горбатые и пузатые. — Товарищ Смирнов! Я показываю морского конька… — под конец предложения Вист сдулся и затих. — А? Конька? — переспросил Смирнов. — Не похоже. Ты хоть раз видел морского конька? Не принимается! Радищев, загнись обратно, никто не будет на тебя смотреть! Проснулись светлячки. Они сновали в траве и изредка взлетали, мерцая желтыми попками в густой ночи. Стволы плешивых сосен покачивались на ветру, наконец-то пропало комарье. Лес затаил дыхание и наблюдал за мучениями пограничников так же, как это делал лежащий на кресле Смирнов. Фигуру Кромвеля Вист угадать не смог, в то время как Идлен выбрал самую простую из возможных — морскую звезду. — Вот они, защитники рубежей. Не шпиона поймали, не нарушителя, а десять килограмм пакостных духов! Что-то я не вижу улыбок на ваших лицах! Море волнуется раз! Море волнуется два! — Смирнов приложил к бровям ладонь, морщась от белого света фонарей. Пограничники уже не изображали, а просто замирали в кривых и вялых позах, лишь бы угодить воле Смирнова. На выигрыш никто не надеялся. Вист старался вспомнить, как выглядела медуза, опустил руки и шевелил пальцами-щупальцами. Смирнов его страданий не оценил. — Победил, никто и не сомневался, Зорин Идлен. Его фигура «Звезда, несущая вахту по призыву» была исполнена с истинно партийной самоотдачей. Молодец. В награду завтра после обеда будешь мыть пол в ленкомнате. Отмирай и иди спать, папе привет. Гордый своей креативностью, Идлен вприпрыжку убежал к терему, а Смирнов накрылся пледом и повернулся на бок. Холодно ему было! Побегал бы тут с мошкой и слепнями — сразу бы согрелся. Монета на веревке нагрелась и прилипла под майкой к ребрам. Вист носил ее без перерывов, даже в баню и перед сном не снимал. Боялся, что Кромвель действительно украдет. Смирнов захрапел. Ефрейтор чиркнул спичками и подпалил сигарету. От запаха никотина комары перелетели на другую сторону спортплощадки — поближе к Висту. В лесной гуще кто-то взвыл, пограничники напряглись. Внутри заставы было безопасно — нечисть сюда не пролезла бы без их ведома. Вой перетек в протяжную песню, заиграли барабаны, гусли и дудки. Ефрейтор брезгливо сплюнул окурок и затушил сапогом. — Неужели деревенским не страшно? — тихо спросил Дамир. — Так это и есть деревенские, — хрипло ответил дежурный. — Они тут с этими тварями спелись. Пляшут, живут, жрут. Мы им говорим, предупреждаем, но разве нас кто послушает? Смерть в фуражке, Ловцы, гады — вот, кто мы. А как детей ихних в болоте перетопят, так сразу «ой, что же делать-то?» В подтверждение ему из леса заголосил женский хор. Вист обкусал пересохшие губы, потянулся и хрустнул шеей. От омерзения закололо под ребром, и вдохнуть стало невозможно. Люди не просто жили рядом с нечистью, они жили как добрые соседи. «Быт с ними делить, да проще удавиться. Всех загнать под купола, спрятать в клетках, чтобы никто никогда не выходил, чтобы твари эти подальше от нас жили. Или не жили вовсе». — Весело у них там! — с ноткой зависти сказал Дамир, меняя положение ног. — Разве весело рядом с врагами под их дудку плясать? — Вист сжал челюсти, чтобы из его поганого рта не вылетело еще что-нибудь в адрес товарища. — Что ты ерничаешь постоянно?! Как против человека слово вставить, так ты молчишь, а как нечисть заговнить, так ты первый! — сказал Дамир с такой злобой, что обида подошла к кадыку противным комком. «Желаю, чтобы твоего отца тоже нечисть растрепала!» — в мыслях прокричал Вист. Но почему-то его губы прихлопнула чья-то теплая ладонь. Меж пушистых еловых веток копошился какой-то некрупный зверь. Дерево раскачивалось, скрипя и царапая крышу надзорной вышки. Воцарившаяся тишина зазвенела в ушах противным скрипом, с каким натирали гуталином парадные сапоги. Собственный пульс барабанил по перепонкам, Вист слышал, как шумела кровь. — Хватит, — Кромвель держал его крепко, стискивая пальцами челюсти. — Смирнов проснется от вашей срачки и придумает новую забаву. Из всех взмыленных и взбеленившихся пограничников он выбрал именно его! Его! Виста Лестакова, мальчишку с детским лицом и ядом вместо мыслей! Висту стало не по себе, позвоночник напрягся. Кромвель словно знал, кого первого стоило заткнуть. «А если Кромвель — это обратившийся в человека черт или другая любая волшебная тварь, которая долго и упорно изучала людей? — Вист внимательно, почти как сканер луча, вылупился на Кромвеля. Обычное человеческое лицо, нос, брови, уши — круглые, небольшие, прилегающие к черепу. Обычные розовые губы, слабо виднеющиеся скулы на румяных щеках, острый подбородок. Глаза разные, но Вист уже встречал такие у одногруппника в институте, ничего волшебного и мистического в этом не было. — Мне надо отдохнуть, поспать, выпить чего-то горячего, но не компот, я сдурею. Я уже сдурел на этой заставе. Я стану как Смирнов и не узнаю никого из родни». За пять дней официальной работы Вист собрал бинго: чуть не предал такое нежное и трепетное чувство, как товарищество; дважды нарушил устав, пользовался своей приблатненностью; получил черную метку в личное дело; заклеймил Кромвеля нечистью. Обливающегося потом Виста обдало прохладой летнего ветра, рассветной свежестью, с каким-то вдохновляющим мятным привкусом. Дамир в два шага подскочил к Кромвелю, расцепляя его с Вистом. — Ты что творишь?! Руки свои убери! — Дамир закрыл Виста спиной. Грудную клетку сжало, сдавило, будто кто-то огромный пытался схватить горячее сердце и лопнуть его, как виноградинку. Пришлось привстать на здоровую ногу, чтобы выглянуть из-за плеча Дамира на Кромвеля. Виста заколотило в тревоге. Знал бы Дамир, какую гадость хотел он ему сказать, знал бы он, как хотел с ним поступить тот, кого он называл товарищем! Что-то прожгло насквозь легкое, и Вист опять закашлялся. — Никаких претензий к вам не имею товарищ кинолог. — Кромвель недобро зыркнул на Виста и отошел от пыхтящего как быка Дамира. — Вот и не имей свои претензии подальше отсюда, понял?! Дамир был открыт, в то время как Вист отливал в голове пулю, чтобы всадить ему в лоб из воображаемого пистолета. Смирнов повернулся во сне на другой бок. Никто и не заметил, как поднялось солнце, напекая бритые макушки. Ночная смена готовилась сдавать пост, в рупоре заиграл гимн. — Прости меня, — Вист подошел к Дамиру и обнял его. — За что? — Дамир в недоумении сначала отпрянул, а потом ответно похлопал Виста. — Еще раз он тебя тронет, ты не молчи! Говори! И меня тоже прости, зря вспылил. Мы с тобой должны вместе держаться, как Человек-Утюг и Майский Жук! Без Дамира было страшно. Страшно и до смерти одиноко. Но и с ним сейчас рядом было тошно. Упоминание неразлучного супергеройского дуэта Человека-Утюга и Майского Жука выбило Виста из колеи. Испепеляющее утро нагревало землю, как чугунную сковороду. Вист вспотел еще больше, чем когда корячился в неудобной позе морского ежа. Кукареканье деревенских петухов пробилось сквозь гул заставы. Заводились машины, в полный голос ругалась ночная смена, лаяли собаки в вольерах, с лязгом начищали оружие, скрипела кожа ремней на лучах. Дамир взял Виста в охапку и повел его в песий двор, открывать Джульбарса с ночи и готовиться к смене. Джульбарс радостно облизал Висту руки, виляя хвостом как пушистым пропеллером. Еще чуть-чуть и взлетел бы в небо! Ошейник, защитная шлейка, жетон, маячок, фонарик — все это собака тащила на себе. Дамир надел чистую одежду без посторонних запахов. Они ходили с Джульбарсом по специальной кинологической тропе вокруг заставы, и никому другому на эту тропу нельзя было наступать. Дамиру везло — он мог законно покидать серые стены заставы, видел лес, реку, дикие яблони, абрикосы, из которых местные массово делали курагу. Висту разрешалось наблюдать только окошко КПП, Кромвеля, будь он неладен, и просроченный календарь. — Все, адьос, амиго, ночью встретимся. Надеюсь, в казарме. Сегодня Печкин должен передать журнал, Идлену отдай в последнюю очередь, — наставлял Дамир, выходя с заставы. Джульбарс приклеился к его правой ноге и тыкался мокрым носом в поясную сумку, где Дамир хранил сухари. — Почему? — Потому что у него и так в жизни все хорошо. А мы первые прочитаем и ему спойлеры скажем. Вместе с Дамиром на обход отправилась пешая группа. Вист принял смену. В их каморке Кромвель заступил на службу стоя, как и грозился Смирнов. — Баня, — сказал Вист, пытаясь найти на вентиляторе кнопку включения. Вентилятор был старый, советский, но, почему-то там наделали столько ненужных кнопок, что с первого раза понять систему несведущему молодому уму нереально. — Может, света нет? — как-то виновато сказал Кромвель, делая вид бурного интереса к возне Виста. Свет был — лампочки горели, приборная панель пищала, радио плевалось помехами. — Переверни его, — опять советовал Кромвель под руку. «Слушай, раз такой умный сам бери и делай! Нет тут ничего! Москва, тыща девятьсот восьмидесятый год!» — Надо спросить связиста. — Спроси, — довольно закивал Кромвель. Вист сглотнул и посмотрел на Кромвеля сверху вниз. Сверху — потому что Вист стоял, а пока Вист стоял, Кромвель с поразительной наглостью занял его стул и теперь довольный сидел там ни о чем не переживая. «Снова измывается надо мной, гад. Уже и забыл, как я ему вмазал? Еще вмажу! Или он думает, я случайно ему локтем зарядил?» С глубоким выдохом Вист еще раз сглотнул и размял плечи. — У тебя трубка, а у меня рация. Мне по рации вызванивать связиста нельзя. Только по трубке можно. Рация для пограничников, а трубка для рабочих. Картина в голове возникла сама собой: Вист вешает Кромвеля на проводах от телефона, а пока тот брыкается и пытается выбраться, включает вентилятор, где вместо пластикового пропеллера — острые лезвия. И кишки Кромвеля весело разлетаются по всей будке, забрызгивая все кровью! — То есть, мне надо звонить и спрашивать? — искренне удивился Кромвель. Он встал и перешел в свою часть каморки, где на стене держалась телефонная коробка с завитком проводов. Пока Кромвель ковырялся тонкими аккуратными пальцами в грязном дисковом номеронабирателе, Вист открыл пошире крохотную форточку с марлей вместо сетки. На вершине холма в июньском мареве утопала вышка с Идленом. На красном поскрипывающем велосипеде Кама к контрольно-пропускному пункту подкатил почтальон. В засаленной гимнастерке и с потрепанной сумкой через плечо, полностью набитой письмами. Где-то среди макулатуры был важный груз — два свежих выпуска комикса про Человека-Утюга и Майского Жука. Вист так и не понял смысл сюжета и бешеного ажиотажа вокруг этой вселенной. Ему нравился сам процесс сближения с Дамиром, его увлеченные рассказы и факт небольшого их общего секрета. Печкин тормознул, уперся ногой в землю и, запрокинув голову, крикнул на вышку: — Эй, конопатый! Открывай ворота, вести с городу прибыли! Идлен, до этого трагично обмахиваясь скрученной брошюрой о технике безопасности, дернулся, словно от выстрела, и перегнулся через перила: — Обалдел, что ли? Кто тебе деньги платит за быструю доставку?! Нормально здоровайся! Печкин, предвещая такой ответ, достал из сумки шелестящий в пленке журнал и помахал им перед Идленом, как белым флагом перед врагом. Висту пришлось выйти на улицу, чтобы впустить почтальона. Все-таки он тоже был заинтересован в передачи писем. Печкин достал удостоверение и пропуск, прошел контроль и взвалил на подоконник тяжелую сумку. — Ну что, какие новости на краю света? Диверсантов не ловили? Шпионов? Какую нечисть на этот раз подстрелил? Висту стало неудобно из-за последнего вопроса. Если в маленьких городках сплетни разлетались со скоростью света, то тут, на огрызке родной земли, любая новость узнавалась раньше, чем она случалась. С главпочтамта пришли накладные, какие-то посылки, передачки от мамы Дамира, целые бандероли срочникам, заказные документы и обычные, свернутые треугольниками, письма. Вист хватился кепки, а потом обнаружил ее нахлобученной на башке Кромвеля. Он надел ее поверх своей и стоял у телефона с двумя козырьками, как дебил. Вист отвернулся и приблизил бумагу, внимательно читая адресатов и получателей. Адрес: «Погранзастава «Зажимск-2», майору Лестакову В.А.». Мороз пошел по коже и защекотал где-то между позвонками. Вист разжал губы, чтобы что-то сказать, но не знал что. Он уже забыл про комиксы, про бытового инвалида Кромвеля, про духоту, в которую ему придется заходить, про Печкина… — С-спасибо, — негнущимися пальцами Вист разорвал клейкую полоску и вытащил бумагу.

«Глубокоуважаемому майору Лестакову Виталию. От учительницы начальной школы в селе Речное, Качановой Алины Евгеньевны.

Разрешите от имени всего нашего маленького педагогического коллектива и родителей учеников выразить вам искреннюю благодарность за спасение наших четвероклассников. В прошлый вторник группа наших ребят пошла в лес и забрела ближе к рубежу. Спасибо, что не только уберегли школьников, но и провели после воспитательную беседу. Спасибо, что вы на посту.

2 марта 2026г».

Совсем свежая дата. Март. Тогда папа был жив.

«Здравствуйте, Виталий!

Пишет вам Юлия, жена тракториста Егора. В ночь с 16 по 17 января мой муж поздно возвращался с работы и попал в метель. Машина заглохла в нескольких километрах от заставы, но его фонари увидели с вышки, выкопали из снега и пригрели на заставе. Спасибо, что вы его не бросили в трудную минуту, помогли дождаться хорошей погоды и утром расчистили дорогу к селу. Я вам носки шерстяные связала, передаю с письмом почтальону.

30 января 2026г».

Обещанных носков к письму не прилагалось. Дверь на крыльце пятистенки с треском распахнулась, и на пороге взмыленный и красный появился Павел Евгеньевич. Он стоял, тяжело дыша, словно его только что из-под земли достали. — Опять ты тут гостайны вынюхиваешь! — рявкнул он, срываясь на хрип. — Я тебе говорил не мотаться тут как у себя в огороде! Зорин! Ты почему его к КПП подпустил?! Я тебя нарядом вне очереди награжу, никакой папаша не отмажет! А ты, черт! Убирайся отсюда! Или прикажу шины твоей камасутре перестрелять! — Павел Евгеньевич не шутил, а показательно достал пистолет и шмальнул в воздух. Почтальон, бормоча что-то невнятное, вскочил на седло и, отчаянно крутя педали, понесся прочь по пыльной дороге, к спасительным первым домам поселка. Шагами великана, Павел Евгеньевич подходил к КПП, раздувая ноздри. Отчего-то Вист схватил папины письма, прижал их к левому боку и затолкал в просторный оттопыренный карман штанов. — Что он там тебе наплел? Что пришло? — злился Павел Евгеньевич, одно за другим выдергивая заказные документы и тяжелые папки. На землю упали комиксы, и Вист аккуратно смахнул их легкой неживой ногой к кустам, чтобы они случайно не попали под горячую руку Павла Евгеньевича. — Ничего, — громко протараторил Вист. — Письма где?! Видел, что были письма! — Это мне мама присылает, — подал голос Кромвель и вышел наружу, морщась от яркого солнца. Он вытащил комки писем из кармана Виста и аккуратно сложил себе за пазуху. — Я ей рассказываю, как у меня дела на заставе и как я себя чувствую. За вас, товарищ начальник заставы, она тоже спрашивает. Написать ей в этот раз, что вы нездоровы? — Лучше бы папаша твой объявился… — сквозь зубы процедил Павел Евгеньевич. Он еще потоптался возле КПП, но ушел, так ничего и не забрав