Устранить нельзя помиловать

Монитор показывал четыре серых квадрата: входная дверь, спортзал, лестница и коридор на втором этаже. Картинка дергалась. Звонок давно прозвенел, но дети в школу не торопились: докуривали сигареты и дожевывали чипсы. Вист тяжело вздохнул, набросил на голову черную кепку и со скрежетом встал с нагретого стула. С новым протезом Вист возился неделю, и они все еще не до конца спелись. Старый был родным, скрипучим, но предсказуемым, а этот думал быстрее и постоянно пытался подстроиться. Старый было не вернуть, и, наверное, это к лучшему. Новая жизнь, новый протез, новый Вист. Ему даже нравилось в школе, там было почти, как на границе. Только без кураги. Кормили со столовой три раза в день, был свой «пост», пропуска. Вист вывалился из пластиковой двери, и дети сразу же умолкли. Они уже привыкли к его хромоте, но почему-то до ужаса боялись. — На уроки, бегом! — гаркнул Вист. Он не заметил, как пальцы сжались в кулак, когда кто-то подходил к двери, как плечи напряглись, как взгляд становился цепким, когда дети проносили рюкзаки через металлоискатель. В школах дети нечисти учились вместе с людскими, выглядели по-разному и вели себя тоже по-разному. Без оборудования и не отличить, кто есть кто. Вист и сам порой забывал, что он обычный человек. По набитому детьми коридору громко отстукивали маленькие каблучки — из своего кабинета на шум вышла мама. Ее тоже все боялись, но не так, как Виста. Виста они боялись, как зайчата дикого зверя, а маму как учительницу. — Ты бы улыбался им иногда, — мама погладила Виста по плечу. — С меня же спросят, кого я им притащила такого! — Я улыбаюсь, — ответил Вист. — Вот сменщик твой, Гоша, их всех по именам знает, они с ним здороваются, а ты даже их лиц не запоминаешь, определяешь только по рюкзакам! — А что, надо по лицам? — Никак не надо, Вист… Мама в нем разочаровалась. Он ее подводил. Все-таки, мама его сюда воткнула, замяла перед директором, уговорила, чуть ли не на коленях ползала, чтобы взяли Виста на работу. Мама хотела, чтобы на входе сидел улыбчивый и жизнерадостный парень, который здоровался бы с каждым и спрашивал, как дела. А там сидел контуженный солдат без ноги. Вист знал наверняка — он снился детям в кошмарах. Он пытался измениться. Пару раз он сказал: «Здравствуйте». Улыбнулся, наверное, криво, потому что первоклассник, которому он улыбнулся, посмотрел на него с испугом и ускорил шаг. Вист перестал пытаться. Он теперь просто человек в форме. Не полицейской, не устранитель, а какой-то промежуточной. Он не сутулился, как другие охранники, не дремал на стуле, не читал газету. Дети проходили мимо него каждое утро. Вист теперь собачка-звоночек, все, как Смирнов заказывал. Кстати, об этом. Вист сверился с настенными часами — вторая смена скоро закончится и его могут отпустить пораньше, если его сменщик Григорий не запил. Иногда Вист думал о том, что было бы, если бы папа не умер. Если бы Ковалева поймали раньше. Если бы он был другим — смелее, сильнее, умнее. Если бы он вообще не родился на свет с этой своей ногой, которая все испортила с самого начала. И, может быть, стоило попросить Далиса стереть ему память? А потом вспоминал, что Далис за бесплатно ничего не сделает, да и что сделаешь, сидя в тюрьме. Ему за порчу Смирновской памяти дали намного больше, чем Висту. На горизонте появился сменщик, и Вист был уже на низком старте. Автобус до кладбища ходил по расписанию и отчаливал ровно в пять тридцать. Сменщик шел издевательски медленно. К тому времени, как он дотелепал до школы, Вист уже стоял у дверей переодетый в гражданское… В обычную одежду, и готов был передать ему ключи. Дорога до кладбища заняла где-то еще десять минут. Вист так торопился, будто там, среди могил, кто-то мог встать и уйти, не дождавшись. На месте. Автобус выплюнул его на остановку. Туман обволакивал землю плотными ватными комочками. Вист не видел, какие машины шли на поворот, а какие проезжали мимо. Он достал из кармана холодную булку с повидлом, щелкнул банкой с горячим кофе и двинул протезной ногой. Откусил булочку, всмотрелся в оранжевую массу: — Абрикосы, что ли? Булка улетела в мусорный бак около лавки. Кладбищенские деревья высовывались из-под белой пелены, каркали вороны. Вдалеке играла похоронная музыка, галдели люди и шумели цепи. Вист глянул на часы. Автомобили ехали мимо, не заворачивая в этот мрачный тихий закуток. Подул ветер, морось пощекотала щеки и налипла на кроссовки. Ворон приземлился к мусорке и доел за Вистом булку. Три года Вист не был на кладбище. Два из них он торчал в дисбате, а еще год пытался настроиться на обычную жизнь. Получалось плохо. Мама сказала, что там практически ничего не поменялось. Вист почесал футболку, нащупывая под ней папину монету на веревочке. Из тумана вынырнул ржавый рейсовый пазик. Он со скрипом остановился и из открытых дверей выпало нечто в кедах и джинсовой безразмерной куртке. — Свежий воздух! Ура! — возрадовался Идлен. Следом за ним вышел и Дамир с Джульбарсом. Идлен поправил воротник светлой рубашки, торчащей из-под вязаного широкого свитера. Гражданская одежда смотрелась на нем слишком непривычно. Вист привык к товарищам с выправкой, с короткой стрижкой и в одинаковой униформе. В реальной жизни люди отличались друг от друга. — Я тебе говорил — держаться за поручни! — сказал ему Дамир. Джульбарс радостно обнюхал Виста, заглянул в мусорку и доел булочку за вороной. Вист погладил косматую собачью голову, потеребил его за ухо и привстал, чтобы со всеми поздороваться. — А я тебе сказал, что не буду за них хвататься после бомжа! — прикрикнул на него Идлен. Дамир закатил глаза и цокнул. Как они вообще не поубивали друг друга, живя в одном доме? — У бомжа, в отличие от тебя, нет блох. А ты тут как, Вистяра? Уже прирос к лавке, наверное, пока мы ехали! Если бы кто-то быстрее собирался — были бы на месте вовремя! Дамир крепко обнял Виста и хлопнул по спине своей огромной рукой. От его клетчатой куртки приятно пахло порошком и свежестью. Идлен фыркнул. Он, кажется, стал еще больше похож на лису и исправительная работа у отчима Дамира в пекарне никак его не изменила. Товарищи закончили препираться и пошли вверх по сопке, к кладбищу. Туман сгущался. — Вы хоть цветы взяли? Или по дороге потеряли? — Вист слабо улыбнулся. Но не так, как пытался делать это на работе — вымученно, а, вроде, от души. Если она там была еще, эта душа. — С теть Мариной не загуляешь, — обиженно промычал Идлен. — Она нам сумки с вечера собрала, будто мы в детский крестовый поход идем и сами не сообразим все положить! — Проездной же ты не положил! — с упреком сказал Дамир. — Потому что мой бумажник сперла какая-то из твоих сестер! Вас же никого в доме не учили стучаться! Может быть, я там вообще в трусах стою! Заходи — кто хочешь — уходи не плачь! Дамир махнул на Идлена рукой. — Мама правильно говорит, что у тебя непроработанная детская травма — отвергнутость! Ты все время хочешь всем доказать свою важность! Венок, веник и перчатки оказались у него в рюкзаке. Вместе с контейнером жареной курицы, хлебом и огурцами. На кладбище стало тихо, шумели только деревья и капли воды, которые собирались на мертвых листьях. Уехали люди, закончились проводы. Осень. Вист не был у папы в гостях три года. После дисбата он долго не мог прийти в себя, чтобы собраться и прийти к папе. Но сначала гостей ждал не дуб, а дряхлая и выжратая жуками изнутри кривая ива. Длинный гроб на ней легонько раскачивался в такт движению стволу. Цепи слегка проржавели, но держали крепко. Вист переполз через корни, камни и ворох опада. «Смирнов Лемар Маркович. 17.05.1986 г — 29.07.2026 г». Жена к нему приходила, убиралась, клала конфеты, ива была ухоженная в меру дозволенного природой. «Память — единственное, что у нас есть» — эпитафия. — Одна труха… — Дамир первым начал сгребать листья в пакет. — Как он еще под землю вместе с ней не ушел? Идлен мучился с перчатками, не понимая, какой стороной их правильно надевать. Вист ждал от Дамира колкости, но он уже вовсю увлекся уборкой. Оградка свежевыкрашенная, сварена хорошо, выглядела прилично, особенно, на фоне ивы. Наверное, жена Смирнова так захотела, чтобы была ива. Другой такой ивы на кладбище не было. Рядом с ней медленно текла узкая полоска ручья. Кристально чистая вода обожгла холодом пальцы, когда Вист нагнулся, чтобы ее потрогать. Он помнил лицо мертвого Смирнова до сих пор, и даже не представлял, как это можно было убрать из всех многочисленных воспоминаний. Смирнов умер героем, успел сделать при жизни много полезных вещей, и пускай не о всех знало государство. Но знал Вист. Подвиги не исчислялись количеством наград, медалей и грамот. О подвигах не всегда писали в газетах и показывали по телевизору. Подвиги жили в сердцах и душах тех, кому помогли, кого наставили на путь и сказали доброе слово. Достали и расправили пластиковый венок. На нем настояла мама Дамира — сказала, такой простоит дольше и зимой не сгниет под снегом. Морозы тут лютые, особенно в сырости. Вист почему-то поздно понял, сколько всего хорошего для них для всех сделал Смирнов. Джульбарс, привязанный к оградке, выискивал в рыхлой земле червей и с аппетитом их ел. — Учебник какой-то, — Идлен крутил в руках книгу: «Как научиться понимать людей». — Почитай, тебе полезно будет, — засмеялся Дамир. — Зачем это? Мне людей понимать не надо, это они должны меня понимать! Они два года ждали Виста с дисбата и до сих пор не научились существовать мирно. Возможно, просто Вист не привык к такому общению. В дисбате он совсем ни с кем не общался, только писал письма. На пальцах не сходили мозоли от ручки, столько он настрочил. Вист писал товарищам, иногда маме, но чаще для себя. Без гадостей текст плясал иначе, совсем не так, как было в дневнике. Вист записывал все: будни, мысли, переживания. А их скопилась целая тьма! Он знал, что после дисбата его не возьмут по профессии, что он никогда не сможет работать устранителем, как папа. Вист теперь сам по себе. В дисбате не давали много свободного времени, старались занимать осужденных делом. Основной контингент дисбата отбывал за дедовщину, кражу, вымогательство, незаконное оставление части, реже дезертирство. Даже тут у Виста был особый случай. Благодаря дисбату в военном билете не поставили метку о судимости, а указали службу в исправительной военной колонии. Два года — большой срок. Вист не помнил практически ничего, что было за стеной с колючей решеткой. Он жил от свидания до свидания, от утра до утра. Их изнуряли зубрежкой, мучили отжиманиями. Висту повезло, его, в отличие от других осужденных, не заставляли бегать. А по дисбату все передвигались исключительно строевым бегом. И если на заставе пограничники давились курагой, то в дисбате их травили запеканкой из рыбы и рыбными пельменями. Между осужденными ходили шутки, что по истечению срока они все будут светиться от фосфора. Кто-то выходил по условно-досрочному освобождению, но Виста там держали до самого конца. Он жил, ждал и терпел только с одной мыслью — чтобы это все скорее закончилось… Могилу Смирнова очистили и без него. Ива скрипела от облегчения. Поодаль, на другой стороне кладбища, за небольшим забором прятались гробы, зарытые в землю. Вист знал, что где-то среди них гнило тело Ковалева. Он повесился в СИЗО. Вот, кто точно заслужил быть закопанным среди таких же убийц и плохих людей. Но, лучше бы, конечно, он сидел в тюрьме. Смерть — слишком легкий выход из ситуации. К иве приближалась неопознанная фигура в кепке и синем дождевике. Идлен обратил на нее свое внимание, еще до того, как Вист сообразил окликнуть кого-нибудь из товарищей. — Эй, ты, хвостатый! — крикнул Идлен и неприлично, совсем не по-мажорски, свистнул. Незнакомец обернулся. Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Медленно и скромно, к ним подошло существо, которое выглядело в точности, как Кромвель Радищев. Джульбарс не лаял, но смотрел на него с некоторым подозрением. — Привет, — он протянул Висту руку для рукопожатия. Неловкость переросла в отвращение, нужно было это как-то исправить, но Вист не знал, как. Он увидел знакомый кулон на шее Аина — продырявленную десятку. Только теперь она была потертой, с царапинами и вмятинами. Вист держал Аина за руку и не знал, когда уже положено отпускать. Дамир с Идленом предательски молчали и никак не разрядили обстановку! Не спасли Виста от стыда! Они сделали вид, очень заняты уборкой палок и всякой шелухи под ивой. — И как… Как Ковалев? Виста несло не в ту степь, он не понимал, как эти вопросы вообще формировались у него в голове. Разные глаза Аина радостно блестели. — Ковалев? — Аин обернулся. — Плохо. Ну, то есть, хорошо — к нему никто не приходит. — Хорошо, да… А ты как? Живой? Вист додумался разорвать рукопожатие и зачем-то вытер ладонь о штанину. Аина это рассмешило. — Вроде бы целый, и ты, я смотрю, тоже в порядке! Вон как светишься! Аин поднял голову и взглянул на иву. Виста распирало от непонятного чувства какой-то потерянности. Сердце стучало так быстро, будто готовилось выпрыгнуть наружу, а тело напряглось, словно для удара. Вист зажмурился и впечатался в Аина, сдавливая его в практически удушающих объятиях. Аин был очень теплым, практически горячим, и от его живота вверх поползло мурчание, передаваясь из души в душу. Аин обнял в ответ. Мокрый дождевик намочил спину, но Вист практически этого не замечал, он не хотел отпускать Аина, будто сделав это, потеряет что-то очень важное. Позади послышалась возня, ругань и чей-то сдавленный визг. Дамир пережал рот Идлена грязной перчаткой и тактично уводил его за иву. — И как ты тут вообще… — мямлил Вист. — Выведал, что вы всей толпой на кладбище поехали, вот решил тоже вписаться в вашу славную компанию, если можно, конечно. — Конечно, конечно, вписывайся! Мы потом к папе пойдем, там конфет оставим! И ты с нами иди! — Вист заговорил громко и как-то слишком возбужденно. Мгновенно стало стыдно и он затух, но Аин, будто чувствуя его жаркий стыд, шутливо помотал головой. — Я буду рад, если вы возьмете меня к себе. Идлен плевался грязью и костерил Дамира. Дамир вежливо снял перчатку и поздоровался с Аином по-человечески. — Мы посовещались с коллегой, и мы не против, — сказал он сначала с напускной серьезностью, но потом добавил: — Вместе веселее! Вист знал, что Дамир, был как всегда прав.