Устранить нельзя помиловать

Аин зализывал три продольные раны на ребре — позорную метку предателя. Мех на этих местах выдрался клоками, и шерсть там больше не росла, как бы напоминая ему о преступлении. В родные края путь закрыт. С одной стороны поджидали Ловцы с ориентировками и лучами, с другой — свои же. Их с Вистом, вероятно, судили по одной статье: перевод через границу третьих лиц. Только вот, границы эти были с разных сторон. Аин знал: рано или поздно придется выйти. Лето будет не всегда, настанут холода, а в провалище, где вечный сентябрь — ему никогда не вернуться. Там теперь новый пограничник, новый Кот Баюн. Его заменили. Плохо справлялся со своей работой и теперь был точно так же уволен, как и Вист. Лес больше не был ему рад, местные жители сторонились. Рыба не шла в лапы, ягоды и грибы прятались, как только Аин спускался с дерева на землю. Лес вытравливал его со своей территории. Так дальше жить было нельзя: голодать, прятаться и стыдиться своей сердобольности. Утром Аин перешел железную дорогу и направился к Зажимску, навсегда покинув родной лес. Вещей было мало: монета на веревочке, человеческий облик Кромвеля Радищева, рюкзак убитого мужика на Пиузе, фляга с чистой водой, пара армейских бинтов, курага и сухпаек. Аин считал шпалы, пинал камни и собирал деньги, которые школьники клали на рельсы. А потом железная дорога кончилась, и Аин уперся в маленький неприметный вокзал. Наверняка там уже дежурили Ловцы, выискивая разноглазое существо. По вокзалу сновали люди и нелюди разных возрастов и мастей. Они не замечали Аина, шли мимо, по своим делам. Ветер играл в полуразбитых фонарях, а вокруг словно и не было никаких поездов, такая тишина стояла. Аин перевернулся в человека Кромвеля Радищева, накидывая шкуру поверх, как это сделал товарищ Смирнов. Удивительное, почти игрушечное деревянное здание с резными наличниками построили при царе. Царя не было, а вокзал был. Аин зашел с перрона через тяжелую деревянную дверь с латунной и давно не чищенной ручкой. Внутри чуть сумеречно, даже в солнечный день, потому что окна тут были неширокие, с резными наличниками, и свет, пробиваясь сквозь них, оставлял на полу длинные золотистые полосы. В центре зала ожидания разлеглась круглая печка, вдоль стен выровнялся ряд старых сидений из гнутой фанеры. Старая лепнина под высоким потолком, местами осыпавшаяся, но не тронутая ремонтом напомнила Аину заставу. Вист был так поразительно похож на Виталия внешне, но так отличался внутреннее. Аин не встречал еще ранее таких стойких и бесстрашных людей. Вист не боялся боли или усталости, не боялся трудностей и нечисть, которая была сильнее и быстрее. Он обманывал, шутил, переживал, старался и обижался. Аин хотел бы быть как Вист. — Билет до Пскова, пожалуйста, товарищ билетерша, — попросил Аин, протягивая горсть монет, которые успел насобирать по дороге. Кассиршей оказалась ведьмой. Не такая безумная, как Далис, в аккуратном чепчике и голубом платье, с добрым, но очень уставшим взглядом. Аин подметил, будто бы все ведьмы были какими-то замученными, а колдуны — дурными. Она сразу просекла, что Аин нечисть, и деньги практически не посчитала, а сложила в кассу, пробивая чек. Поезд прибыл на станцию через час. — Домой собрался, солдатик? — к Аину наклонился пьяный мужчина. — Нет, — буркнул Аин, отворачиваясь к окну. Он уцепился голубым глазом в точку и следил, как та перепрыгивала бетонные блоки, деревья и стрелки рельс. — К брату на зону еду с передачкой, а то ему еще десять лет сидеть, пусть хоть сосисок поест. До Пскова к нему никто не приставал, не задавал вопросов. Солнце ударило по поддельной Виталиной монете. Удачу она не приносила, но было в ней что-то такое… Такое, что велело оставить ее, как есть, не выбрасывая и не пряча. На Псковском вокзале документы не спросили, подозрительным не посчитали и вообще не заметили. Не успели подать ориентировку? Зорин подсуетился? Псков отличался от Зажимска своей современностью, магазинами, пунктами выдачи маркетплейсов. Аин остановился перед единственным отделением полиции на центральной улице. Серое здание, облупившаяся краска, решетки на окнах. Внутри пахло сыростью, перегаром и еще чем-то казенным, чем пахли все учреждения. Людьми пахло. За стеклом сидел дежурный: — Вы к кому? — Я… — пришлось откашляться. — Я хочу написать явку с повинной. Дежурный поднял голову. Посмотрел внимательно. — Проходи. Садись. Аин сел на табурет напротив низкого столика с погрызанной кем-то ручкой. Дежурный вынес ему бланк для заполнения. — Фамилия? — Нет фамилии, Аин — Кот Баюн. — Полных лет сколько? — Четыре года, — Аин показал на пальцах. Дежурный отвлекся и зыркнул на Аина исподлобья. С учетом долголетия Котов Баюнов, Аин был чуть ли не младенцем. — В розыске? — Не знаю. Наверное, да. — «Наверное»! «Наверное»! — зло передразнил его дежурный, возвращаясь на место. — Нихрена не знают сами, откуда мы должны?! А что вы знаете?! Следователя сказали ждать к вечеру, поэтому Аина засунули в клетку посреди зала, чтобы каждый встречный мог поглазеть на него и других преступников. Отпечатки лап сняли, по базе пробили, заявление оформили и открыли дело. Кабинет следователя был маленький, душный, а сам следователь молодым и свежим. Аину он понравился. — Садись. Умеешь писать сам или я напишу? — спросил следователь. — Сам. Буквы выходили корявые, но он старался: В ноябре двадцать четвертого года я пытался прогнать с провалищенской территорию группу подростков. Они пили, кричали и громко слушали музыку. Против этого ничего не имею, но в любой момент провалище могло их затянуть, поэтому я слез со столба и перепугал их. Гнать подростков пришлось через заставу Зажимск-два, там пограничники меня засекли и отправили поисковую группу с собаками, стрелками и майором Лестаковым. Он меня нашел тогда, хоть я и в кота обычного обратился, маленький, неприметный, куда меня там в темноте найти? А он нашел. Виталий не сдал меня своим, а сунул за пазуху и пронес на заставу с допросом. Разрешил стать своей копией, чтобы поговорить, и общался со мной по-доброму, без злобы и агрессии, меня не трогал, только спрашивал. Я рассказал все, как есть. Как и рассказываю сейчас вам. Невооруженным глазом было видно, что Виталий человек хороший, потому что он меня выпустил. Совесть меня замучила тогда, как и замучила сейчас. Через неделю я вернулся на заставу, но явился мальчиком деревенским к контрольно-пропускному-пункту, спросил за Виталия, и он вышел ко мне. Я его тогда отблагодарил, а он начал меня прикармливать, рассказывать интересное, мы с ним часто виделись, болтали о разном. Я ему про свою работу, а он мне про свою. Многому меня научил. Я, например, раньше, совсем стрелять не умел, только камнями кидаться, а Виталий меня научил. По банкам стреляли, на болоте, на заставу он меня больше не водил. Все-таки, я ему не родственник. Виталий познакомил меня со своим товарищем — Велиором Радищевым. Про него тоже все стало понятно, человек он застенчивый и скромный, и душа его всегда лежала к тишине и покою, без ссор. И злиться он, кажется, совсем не умел. Велиор мне тоже нравился, он меня гладить любил и фантик к веревочке привязал, чтобы со мной играть. Я играл, мне не сложно, а им приятно, люди радовались, а я радовался, что они радовались. С Ковалевым никто не дружил. Но Виталий и ему про меня рассказал, доверял, да и ничего такого в этом не было, закона я не нарушил, просто рядом пронесся и шлейф оставил, пограничников перепугал и ту… Детвору из деревни. Больше ничего. Смирнов Лемар Маркович приносил мне в лес блюдце с молоком, он меня очень любил, разговаривал со мной о своем, психологическом. Правда, простите меня, товарищ капитан, честно вам пишу — я ничего не понимал, что он мне говорил. Но с ним было очень спокойно. Жаль, что так вышло. Вот Ковалев мне сразу не понравился. Как только увидел, так почему-то и подумал про него: скверный этот человек, Ковалев. И оказался прав. Ковалев охотен был до денег и жаден до мозга костей, и ничего, кроме этих самых денег не видел. Начальником заставы он стал, потому что любил людьми управлять и деньги грести. Он потом и Велиору гадостей написал в личном деле, наверное, от зависти. Вы мне поверьте на слово, товарищ следователь, Ковалеву верить нельзя! Ковалев дождался, когда я пойду к Виталию к КПП, подловил меня и вынудил снять шкуру, обратиться человеком, чтобы себе ее забрать. Раньше я шкуру у Далиса оставлял, чтобы он за ней присмотрел, а тут выбора не было, скинул прямо по дороге, Ковалев ее и забрал, продать хотел, но Виталий об этом узнал. В эту роковую ночь все и случилось. Товарищ следователь, я не вру и за слова свои отвечаю — совесть моя перед Виталием чиста, говорю, как было, как я видел. Могу расписаться кровью. Шкура на черном рынке стоит целое состояние, да такое, что год можно жить и ни в чем себе не отказывать. Виталий решил разобраться с Ковалевым по-доброму, но был убит. Нет, не так. Я без шкуры тогда два дня ходил, в лике деревенского маленького мальчишки, жил в избе у Далиса, и ему все рассказал про Ковалева. Но Далис тоже человек такой себе — потому что он чернокнижник, а они все… Странные. Далис помогать мне не стал, сказал, чтобы я сам как-то разбирался, а ему не мешал, и без того проблем хватало: долги, угроза выселения, сами понимаете, товарищ следователь, сегодня любая нечисть платит деньги, как и нормальный человек. Только вместо работы Далис предпочитал лодырничать и все нажитое сразу же тратил на ерунду: спутниковую тарелку, ножи намагниченные, универсальная терка. Он выписывал это по телевизору. Там говорили, чтобы заказывали прямо сейчас. Далис заказывал. Это болезнь какая-то, я знаю. И пришлось мне одному идти снова к заставе, прикинуться ребенком, каким и был тогда. Знаю, что так делать нельзя, и совесть мне этого не простит. Сказал, что заблудился, телефон родителей не знаю, расплакался, но взаправду расплакался, потому что чувствовал — шкура где-то тут, рядом! И тяжело мне было без шкуры. Представьте, товарищ следователь, что у вас, к примеру, вынули душу, оставив внутри только органы и кости. Зачем вам органы и кости, если души нет? Так только Ковалев жить может. Я сидел на кухне, меня покормили, отмыли и спать уложили, но вот я спать не лег, лишь притворился. Соврал добрым людям, за что очень каюсь. А когда люди ушли, вскочил и побежал к Ковалевому дому. Там горел свет и говорили двое. Виталий просил отдать шкуру, угрожал, что начнет разбираться в делах и вскроет все его прошлые нарушения, что грозило уже не просто увольнением, а уголовным делом. Ковалев шкуру не отдавал, не сдавался, упирался и предложил Виталию долю. Виталий отказался и сказал, что ему придется сообщить об этом в город. Ковалев бросился на Виталия! Он схватил его за грудки и сильно потряс. Виталий потерял равновесие от толчка и упал на скользкий пол. Ковалев сам не удержался, потому что Виталий его за собой поволок, хотел что-то сделать, как-то выкрутиться, но голова его оказалась придавлена между телом Ковалева и металлическим порогом кабинета Ковалева. Он умер, понимаете? Виталий очень быстро и легко умер, как товарищ Смирнов Лемар Маркович. Почувствовал я это усами, которых не было. Кто-кто, а я-то смерть за версту чувствую и все вижу! Не знаю, что на меня тогда нашло, но не в себе я был, у вас это называется: «сбежал с места преступления». Но мне так тяжко было, товарищ следователь. Убежал с заставы, через забор перелез, есть там место, где в самоволку вылазят пограничники, так до чипка путь ближе и дежурный до туда не досматривает — закрывает крыша бани. Далис меня к себе не пустил, поэтому я забился под корягу и плакал до рассвета. И что-то во мне перемкнуло тогда. Вы, товарищ следователь, как человек, должны меня понять. Пишу это только из добрых побуждений, но захотелось мне тогда Ковалева убить, разорвать, пока он шкуру мою не продал. Но я не убийца, не могу так. Как оказалось, Ковалев и сам не хотел становиться убийцей, испугался и наутро подстроил смерть. Перетащил тело Виталия к вышке, мол, упал, был убит нечистью. А то что голова разбита, так это он с высоты летел. У Ковалева появился свидетель — Смирнов Лемар. Психолог. И так как с совестью у него тоже все нормально, как и у обычного человека, Смирнов решил доложить об этом в город. Ковалев узнал об этом, и натравил на Смирнова Далиса, заплатив тому круглую сумму. Далис память Смирнову вышиб, да так, что тот родную мать забыл, дочку и жену. Перестарался. Это еще не все, товарищ следователь, и пусть я исписал уже шесть листов, рассказываю чистую правду во всех подробностях. Ковалев пытался подстроить смерть грамотно, заплатил кому надо, (надеюсь они тоже сядут) и нашел людей, которые готовы будут всех друзей Виталия припугнуть на всякий случай. Те люди должны были припугнуть Велиора, но тоже, как и Далис, перестарались. Они убили сына Велиора, когда тот ехал на заставу в автобусе. Кромвель Радищев, сын Велиора, вышел на заправке, пока автобус стоял. Все стояли и ждали, никто не хотел торчать там, воздухом хотели подышать. Кромвель прогуливается вдоль оврага, где его и выловили бандиты. Не знаю, как они правильно называются, товарищ следователь, не судите строго. Наемники. Наемники сбросили тело Кромвеля с уступа вниз, где его благополучно завалило камнями и ветками. Никто из людей там не ходил, нечего им по буреломам шарахаться. А я хожу, я всегда по таким местам хожу. И я все видел, честное слово, видел своими глазами! Ковалев знал, что Велиор его сюда послал не для стабильной работы, а чтобы доказать причастность Ковалева к убийству Виталия. Я обыскал труп Кромвеля и нашел предписание на заставу, документы и понял, что это мой шанс. Автобус еще не отошел, они ждали меня. Точнее, Кромвеля. А дальше вы, наверное, все знаете, товарищ следователь… Аин выдохнул, шмыгнул носом и дописал: с целью сообщить информацию об убийстве, свидетелем которого я стал, после этого скрывался в лесу, вину признаю полностью, в содеянном раскаиваюсь. Поставил подпись. Число. Про Велиора Аин ничего не сказал. Суд был через четыре месяца. Ковалева отправили в СИЗО, контрабандистов, тех кто выжил после сеанса психотерапии, тоже взяли. Дело росло, обрастало новыми эпизодами, превращалось в большое, громкое, с участием ФСБ и прокуратуры. Аина судили отдельно. Дали два года принудительных работ. Он и сам сначала не поверил, но адвокат, невероятная женщина, доказала его влияние на следствие по делу Лестакова. И его версия сошлась с версией Ковалева. Сыграло все: важные показания, явка с повинной, раскаяние, первое нарушение, и отсутствие корыстного мотива. В облике Кромвеля Радищева Аин не совершал ничего противозаконного, а наоборот, добросовестно отработал два месяца, что подтвердил журнал и записи оперативного дежурного. — Получается, вы работали на заставе, жили в общей казарме и решали внутренние проблемы просто так? — спросили в суде. — Я сначала хотел быстро шкуру украсть, а потом как-то втянулся, интересно стало, — ответил Аин. — И люди там хорошие, смешные. Мне понравилось. И абрикосы я люблю, а вы, знаете, там все из кураги подают! Администрация города Псков подписала Аину трудовой договор на стройке, в тюремном общежитии. Все как на заставе: работать по расписанию, есть по расписанию, спать тоже по расписанию. Шаг влево, шаг вправо — наказание. Только вот, люди были там злые, да и не только люди. Утром их всей кучей отвозили из общежития на стройку, потому точно так же обратно. Но в целом, терпимо. Аин попросил оставить себе облик Кромвеля, чтобы работать и общаться, пока не закончится срок. Конвойные молчали, начальники тоже, суд обещал выписать какую-то бумажку и ждать, и пока Аин ждал — носил Кромвелевскую внешность с гордостью. Парень он был статный и красивый, как тут удержаться и не надеть? — Баюн! — в общую спальню ворвался инспектор. — К тебе гости, собирайся! Аина повели в административное здание, по чисто выкрашенному казенной краской коридору, где висели информационные стенды с правилами внутреннего распорядка и плакаты по социально-правовой тематике. На дверях — таблички с номерами и названиями помещений. Внутри комнатки было скромно: бежевые стены; окна с решетками и матовой пленкой, чтобы снаружи не было видно; кафельная плитка на полу, пережившая уже тысячи таких свиданий; стол, прикрученный к кафелю, чтобы его невозможно было передвинуть; два стула, также присверленные; яркие лампы и место для сотрудника ФСИН в уголке. Фсиновец обязательно присутствовал на каждом свидании и вел записи в журнале, профессионально делая вид, что безумно занят своими бумагами. Но он прекрасно все видел и слышал. Над фсиновца торчала камера видеонаблюдения, а сразу под ней — датчик распространения магии. На присверленном стуле Аина уже ждали. Велиор нервно крутился и зачем-то встал, когда Аина завели. За это долгие, казалось, бесконечные месяцы он совсем не изменился. Добрый старикашка с лысиной на голове и редкими седыми волосками по бокам. Все заняли свои места. Тишина. Фсиновец поглядывал на часы, а Велиор все молчал. — Зачем вы тут? — начал Аин, прикидывая, сколько времени им осталось. — Привет… Аин, да? Прости, у меня все из головы вымелось… Прости меня, — полилось из Велиора. — Я узнал про тебя! Я тоже дал показания против Пашки! Я знаю, что ты бы никогда не убил… Моего сына, что и Виталика ты не трогал! Суд направил мне письмо с твоей просьбой, и я решил приехать… Велиор замолчал так же внезапно, как и заговорил. Слова будто споткнулись о порог. Он смотрел на Аина, на лицо своего мертвого сына, и руки его мелко дрожали, лежа на столе. Аин молчал. Он не знал, что говорить. Внутри было пусто и сухо, как в старом колодце. Чужие слезы он чувствовал острее своих — у людей они пахли солью и горчицей. Фсиновец уставился в стену, делая вид, что он тут просто мебель. — Я к чему это все… — голос Велиора дрогнул. — Ты единственный, кто не дал этому зверю уйти безнаказанным. Если бы не ты… И я бы не вышел в качестве свидетеля! — Но я притворялся вашим сыном, простите меня за это. Ввел в заблуждение вас и вашу жену. Я делал много других плохих вещей. — Да разве это плохие вещи, сынок?! Плечи Велиора тряслись, и Аин с ужасом понял, что старик плакал беззвучно, чтобы не мешать, не доставлять неудобств, как плачут в очередях и больницах, когда уже нет сил терпеть, но совесть не позволяла шуметь. — Не плачьте, — попросил Аин. А сам себе чуть лоб не продырявил, отвернулся на фсиновца. Надо же было такое сказануть! Велиор вытер слезы платком и замялся, покосился на фсиновца, на камеру, на датчик магии под потолком. Потом подался вперед, насколько позволял прикрученный стул, и зашептал: — Ты когда выйдешь… Через два года… У тебя есть куда идти? Далис твой точно тебя не возьмет к себе. Аин моргнул. Он как-то не думал, что будет после. Дорога в лес ему закрыта, Далиса, вероятно, самого будут судить за порчу Смирновской памяти. — Нет, — честно сказал Аин. — Наверное, на стройке останусь. Или еще где. Найду что-нибудь, не переживайте за меня. — Да что ты найдешь! — всплеснул руками Велиор, и фсиновец кашлянул, напоминая о правилах приличия. Велиор понизил голос, но не успокоился: — Ты… это… Переезжай ко нам! — Что? — переспросил Аин. — Переезжай, говорю, — Велиор покраснел, лысина его покрылась испариной. — У нас с женой дом за городом, знаешь, небольшой. Комната есть… Теперь, правда, пустая стоит. Никого там нет. А ты… ты бы жил. Я понимаю, если не хочешь. Понимаю. Ты мне никто, я тебе никто, но… Он говорил сбивчиво, торопливо, боясь, что его прервут, недослушают, откажутся сразу, не дав закончить. — И разрешение на облик я тебе дам, — выпалил Велиор в конце. — На Кромвеля. Официально, у нотариуса, как положено. Чтобы ты мог спокойно жить, работать, никого не бояться. Я понимаю, что это не мое лицо, чтобы дарить, но мне кажется, он бы не возражал. Он добрый был, мой мальчик. Он бы хотел, чтобы ты… Чтобы кто-то… Велиор замолчал, сжался и стал похож на старого воробья на морозе. Фсиновец деликатно кашлянул и посмотрел на часы. Время свидания подходило к концу. Аин сидел и смотрел на этого человека. Они и вправду были почти не знакомы, чужие. А он предлагал такое! Предлагал занять место его умершего сына! Аин почесал за ухом. Привычка. За ухом всегда чесалось, когда было нервно. Тик-так. Тик-так. Аин думал, снова смотрел на Велиора, на стол, себе в ноги, в непроглядную мутную пленку на окне. — Приеду, — сказал Аин. Голос прозвучал хрипло, будто не его. Велиор поднял голову, не веря. — Правда? — Правда. Только не плачьте, — попросил Аин. Велиор всхлипнул, но улыбнулся сквозь слезы. И Аин вдруг понял, что, наверное, именно так пахнет дом. Не стенами, не сыростью, не казенной краской. А надеждой и чужим теплом, которым с тобой готовы поделиться просто так. Аина увели. В коридоре он оглянулся — Велиор стоял у двери комнаты свиданий.