Сквозь девять кругов Ада я вижу Рай

      — Остендус!       Гермиона слегка взмахнула палочкой и прямо перед ней материализовался серебристый кусочек металла, до половины загнанный в замочную скважину. Она вспомнила наставления Драко — трижды влево, вглубь и снова трижды влево. Н-да, с такой комбинацией внутрь попасть бы не смог никто. Даже если бы ему удалось случайно напороться на сам ключ, вероятность подбора верной последовательности движений, хоть она и проста, была практически равна нулю. Правду говорят, хочешь что-то спрятать — положи это на самом видном месте.       Буквально чуток усилий, чтобы приноровиться к двери — и замок поддался, приветливо впуская ее в чужую обитель. В нос сразу же ударил тонкий запах асфодели, хотя хозяина здесь не было уже довольно давно. Гермиона осознала, что Драко использует какой-то фирменный парфюм, и, по всей видимости, очень дорогой, если аромат смог продержаться настолько долго. Она глубоко и с удовольствием вдохнула, делая пару шагов вперед и внимательно рассматривая окружающую ее обстановку.       Здесь не было ничего лишнего. Никаких колдографий, настенных плакатов, которые так любили Рон и Гарри, никакой мелочевки — лишь только самое необходимое, лежащее строго на своих местах. Кровать аккуратно застелена, письменные принадлежности убраны на полки, а на столе лежали несколько книг, и одна из них была раскрыта приблизительно посередине. Гермиона подошла поближе и прочла несколько строк, которые первыми попались на глаза.       «Кельпи — водный демон, способный принимать обличие лошади с рыбьим хвостом. Тот, кто захочет оседлать кельпи, обязан надеть на него уздечку, обработанную чарами подчинения, и тогда существо обязано будет вести себя смирно. Скорость и способность демонов ориентироваться в водоемах, где они проживают, можно использовать для поиска утерянных предметов и артефактов на дне рек и озер. Зачарованная уздечка для Кельпи — один из простейших инструментов, которые используют в своей работе мракоборцы…»       Гермиона нахмурилась.       Она аккуратно закрыла книгу с незамысловатым названием «Водная магия и водные обитатели», не забыв оставить внутри маленькую закладку. Так вот откуда Малфой знал, когда лучше всего собирать слезы русалок… Неужели он искал эту информацию намеренно, чтобы помочь ей с исследованиями? Или это просто совпадение, и она уже выдает желаемое за действительное там, где его и в помине нет?       Отложив тяжелый фолиант, юная ведьма обнаружила под ним клочок пергамента, вдоль и поперек исписанный мелким почерком с нервными крючковатыми завитками.       «Крайняя дата приема док. — 29 декабря»       «Защита от Т. С., Трансфигур. и Заклинания по ЖАБА — не ниже «Превосходно». Зельевар., Травология — минимум «Выше ожидаемого"»       «Никаких существенных проблем со здоровьем»       «Испыт. срок 3 мес. + 18 мес. спецподготовка»       «По 1 выходному дню в декаду, 4 отпуска по 10-14 дней за курс»       Гм, интересно. Очень похоже на какой-то план действий. На некий список соответствия, который необходимо привести в порядок к определенной дате. Что же это могло бы быть…       Стоп.       Испытательный срок три месяца, никаких проблем со здоровьем, редкие отпуски и только лучшие отметки… В голове гриффиндорки моментально сцепились два кусочка пазла — причина и следствие — и все стало понятнее некуда.       Эти записи явственно указывали на то, что Драко собирался пройти школу мракоборцев!       Выходит, он готовился. Он развивался, находил время понемногу двигаться вперед, пока она была занята одними сплошными дурностраданиями. Мерлин, как же совестно… Даже Малфой не забывал думать о будущем, несмотря на то, как тяжело ему приходилось в последние месяцы. А она лишь жаловалась, ныла в подушку и ленилась, не в состоянии собраться и довести свое дело до конца. Просто заранее сдалась, даже пыталась придумать план отступления на случай провала на защите… Какой стыд! Ей точно стоило бы взять с него пример.       Однако последняя строчка на пергаменте, которую написали чернилами другого цвета и даже не довели до логического завершения, моментально оказала на Грейнджер эффект ледяного душа.       «Лицам с дисциплинарными взысканиями строго запрещен допуск к экзаменам. Исключений из правил не делают нико…»       — …му, — прошептала девушка в безмолвное пространство и тут же закусила губу от обиды.       Как так.       Что же это получается…       Судя по размеру стопки увесистых книг, которая возвышалась над столом, Малфой не день и не два провел за изучением дополнительного материала, чтобы уж точно получить свои «Превосходно» и «Выше ожидаемого» на ЖАБА. Однако все закончилось тем, что в дело снова вмешалось его прошлое. Высказываясь словами из сухой заметки, выписанной откуда-то из свода старообрядческих законов, он — лицо с дисциплинарными взысканиями. Точней, с одним большим взысканием на правой руке, которое теперь не дает ему даже попытаться исполнить свою мечту.       В груди у Гермионы защемило от грусти и желания как можно скорее поговорить об этом с Драко, обсудить варианты, предложить методы борьбы. Он не должен сдаваться! И она, следуя его примеру, тоже не должна развешивать сопли. Если у него есть хотя бы один, даже самый маленький шанс стать в ряды мракоборцев, нужно цепляться за него. Они с Малфоем вместе пройдут весь этот путь — и плевать, что об этом говорят правила, написанные теми же идиотами, которые в свое время поделили их мир на чистокровных и грязнокровок. Гермиона была готова добиться того, чтобы их переписали под человека, благодаря которому каждый в Министерстве все еще грел свою морщинистую задницу в мягком кожаном кресле!       Решимость Грейнджер после увиденного возросла раз эдак в сто. Она уверенным шагом подошла к шкафу и достала из него брюки и черную льняную рубашку, чтобы Драко было во что переодеться в лазарете. Ей стоило бы тут же поспешить к нему, так как солнце уже давно скатилось за горизонт. Они с ним и так слишком надолго задержались в палате, не имея сил оторваться друг от друга, раз уж выдалась возможность побыть немного наедине. Но эту ночь Малфой надеялся провести уже в своей постели, поэтому она напоследок окинула помещение взглядом, словно говоря «До свидания, я скоро вернусь» и, наконец, шагнула за порог.       Закрыв за собой дверь и снова наложив чары невидимости на ключ, Гермиона обернулась и застыла на месте. Прямо за спиной, добродушно улыбаясь и смотря на нее своими огромными глазами, стояла очаровательная и вечно куда-то в последнее время спешащая Полумна Лавгуд. Уж кого-кого, а ее в слизеринских подземельях встретить было довольно необычно. Причем Полумна явно ждала ее, словно заранее знала, кто сейчас должен появиться из малфоевской комнаты. Что странно — когда гриффиндорка выходила, она не заметила ее приближения. Луна в буквальном смысле выросла из-под земли, как какой-то вездесущий мурлокомль.       — В неожиданном месте мы столкнулись, не находишь? — спросила Лавгуд, а сама будто бы уже знала ответ. Будто проверяла Гермиону на прочность. Ну, или, на худой конец, на чувство юмора.       — Согласна, — ответила ей та. — В последнее время со мной происходит очень много неожиданных вещей. Много такого, о чем бы я раньше сказала «Нет, это не обо мне. Я бы никогда так не поступила». Какая-то пугающая тенденция, если честно.       — Правда? Пугающая?       — Ну…       — Тебе действительно страшно? — поинтересовалась Полумна, насквозь пронзая Гермиону своими полупрозрачными глазами. — Или ты заинтригована этими переменами?       Гриффиндорка задумалась, уставившись на рубашку с вышитой серебряными нитями крохотной буквой «М» на воротнике, которую держала в руках. И не смогла сдержать мягкой улыбки.       — Знаешь, Луна, в чем правда? Я сейчас полна каких-то совершенно невероятных и новых для себя эмоций. Заслужила ли я такое во времена, когда наш мир все ещё похож на зыбучие пески — не могу сказать точно. Но ты права — впервые за столько времени с момента окончания войны я чувствую себя по-настоящему счастливой, — и она крепче прижала к своей груди вещи Драко, словно это была не одежда, а его рука.       Лавгуд многозначительно промолчала. По выражению ее лица трудно было догадаться о мыслях, селившихся в маленькой беловолосой голове. Затем девушка подошла ближе и аккуратно накрыла ладони Гермионы своими.       — Подобное счастье похоже на перо болтрушайки, — по-матерински заботливый взгляд стал серьезным, испытывающим. — Подует ветер перемен — и нет его, улетело. Но это не значит, что ты не сможешь отыскать его снова. Пусть и слегка истрепанное, оно вернется к тебе, а от путешествий по небу и земле его магические свойства станут лишь сильнее.       Гермиона снова ненадолго задумалась над услышанным, а затем с осторожностью спросила:       — Хочешь сказать, что таких, как я, трудности только закаляют? — она отрицательно замотала головой. — Больше не хочу трудностей, Луна. Хочу иметь свободу чувствовать то, что чувствую, и не стыдиться этого. Хочу жить просто как Гермиона Грейнджер, без громких статусов, ярких званий и тяжелых последствий, которые они за собой влекут. Впервые в жизни хочу плыть по течению, не ставя себе границ и запретов. Если бы ты знала, насколько я устала быть сильной, насколько измучилась от состояния вечной борьбы… Так что больше никаких трудностей, Луна. Никаких военных действий — хвала Мерлину, война осталась позади. Пора бы мне уже привыкнуть к этой мысли и начать жить дальше.       Когтевранка от этих слов окончательно изменилась в лице. Куда только и делась ее добродушная улыбка, ее взгляд, полный надежды и восхищения — осталась только необъяснимая грусть и задумчивость. А еще сочувствие. Сочувствие и стыд, которым Гермиона, как ни старалась, не смогла найти объяснения. Не сумев совладать с собой, Лавгуд неожиданно обняла подругу за плечи, отчего та качнулась назад и едва не выронила ношу, которую держала в руках. Над ухом ее раздался тихий шепот:       — Тебе придется снова стать сильной, моя дорогая, еще рано праздновать победу. Сейчас ты слишком высоко поднялась в небо, охотясь за драгоценным пёрышком. Падать вниз будет очень больно, но я знаю, что бы ты ни говорила — ты справишься. Порой ради обретения истинного счастья нужно пройти через настоящий огонь. И ты уже в этом огне, хотя пока даже не догадываешься об этом. Такова твоя судьба, просто-Гермиона-Грейнджер. И как бы ты ни хотела — ее не изменить, — Полумна внезапно отстранилась, тревожно бегая глазами по полу и сдерживая себя, чтобы не добавить еще что-то сверх того, что уже успела сказать. А затем резко развернулась и направилась вглубь по коридору, к выходу из подземелья.       — Постой! — крикнула ей вслед гриффиндорка. — Давай пойдем вместе, нам как раз по пути!       — Нет, — резко ответила ей Лавгуд и вытянула вперёд ладонь, приказывая Гермионе остановиться. — Нет… Останься здесь ненадолго. Кое-кто прямо сейчас должен серьезно поговорить с тобой. Поверь, это очень важно, поэтому… стой где стоишь, — и Луна растворилась в слабом свете редких зелёных фонарей, развешанных на стенах в подземелье Слизерина.       Пока Гермиона судорожно соображала, что бы могли значить слова одной из самых загадочных ведьм Хогвартса, в тени коридора послышался шум и возня. Звуки приближались, становились отчётливей, и вскоре уже можно было различить громкое «Поставь меня на пол, дубина!» и «Чурбан неотёсанный, да я тебе за это.!». А затем из мрака в скудный свет вынырнули две фигуры, слившиеся в одну — это Блейз Забини нес на плече возмущавшуюся Дафну. Буквально минута нелепой борьбы — и они оба предстали перед растерянной гриффиндоркой, тоже явно не ожидая увидеть ее рядом с комнатой Малфоя, да ещё и с его вещами в руках.       — Драко внутри? — без предисловий и как-то совсем бескомпромиссно спросил слизеринец. Он поставил на землю свою девушку, но та при виде Грейнджер сразу же сникла, растеряв весь свой боевой настрой.       — Нет, он ещё в лазарете, — как можно более спокойно ответила Гермиона. Ей не понравилось выражение лица Забини — суровое и взволнованное, словно он пришел не с самыми лучшими новостями. В голове тут же вспыхнули недавние предостережения Луны и сердце невольно забилось быстрее, предчувствуя беду. — Он ждёт сменную одежду, я пообещала принести ее ему. Что-то случилось, Блейз?       — Случилось, — отчеканил тот, крепко удерживая в руках Гринграсс, норовящую выкрутиться и сбежать. — Мне надо срочно поговорить с Драко, вопрос не терпит отлагательств. Я подожду тут, так что скорей неси ему шмотье.       Гриффиндорка в который раз удивилась подобной строгости и грубости со стороны всегда улыбчивого Забини. Это было совсем на него не похоже, что лишь укрепило в ее голове мысль о надвигающейся катастрофе. Стоило девушке сделать всего пару осторожных шагов в противоположную от ребят сторону, как ее остановил резкий оклик:       — Погоди, Грейнджер. Малфой сам тебе сказал, как войти в его комнату? Ну, то есть… вот так взял и запросто раскрыл свой секрет?       Гермиона обернулась и молча кивнула, не понимая сути этого допроса и уже начиная не на шутку переживать.       — Комбинацию, отпирающую его дверь, знаем только он и я. Драко никогда бы не рассказал о ней, если бы не доверял тебе, как самому себе, — Блейз вложил в свой следующий вопрос всю решительность, на которую был способен. — Значит ли это, что между вами произошло нечто такое, что изменило его к тебе отношение?       — Знаешь, я не обязана…       — Салазар! Просто ответь! — Блейз нервничал, это было слишком очевидно. И после этих слов его настроение не передалось разве что холодным каменным стенам подземелья. Некое шестое чувство подсказывало Гермионе, что с Забини сейчас лучше не спорить.       — Мы с ним… теперь… — и все, тишина. Объяснить что-либо оказалось не так просто, как предполагалось — слова застряли в горле, не способные сложиться во что-то логическое или членораздельное. Ведь действительно — кто они теперь с Малфоем друг для друга? Друзья? Пара? Любовники? Гермиона не смогла сразу определить этот статус, поэтому глаза ее растерянно уставились в пространство.       Но Блейзу и не требовалось большего.       Он прекрасно понял, что именно случилось в стенах комнаты, которую он собственноручно запер, наивно думая, что помогает лучшему другу сделать правильный шаг, а на самом деле подталкивая его ещё ближе к краю долбанной пропасти. Теперь, когда Драко получил желаемое, переубедить его в том, что все его чувства к этой девушке ненастоящие, будет сродни победы над Воландемортом — столь же трудно и столь же опасно.       Однако…       Может ему удастся переубедить ее?       Забини внимательно посмотрел на сильно похудевшую за последние дни Гермиону и на то, как отчаянно она прижимала к себе вещи Малфоя, глядя на них с Дафной глазами, наполненными страхом и тревогой за зыбкое счастье, обретенное всего пару часов назад.       Да простит его Мерлин…       Но по-другому он поступить попросту не мог.       — Слушай сюда, Грейнджер. Новость будет не из приятных, однако постарайся поверить мне и осознать всю опасность сложившейся ситуации. Я рассказываю тебе это лишь потому, что раз уж вы с Драко… установили контакт, то уверить его в правдивости моих слов будет крайне трудно. Более того — он вряд ли согласится сейчас что-то с этим делать…       — Да Господи, говори уже, Блейз! — не выдержала гриффиндорка повисшего в воздухе напряжения.       — В общем, — Забини тревожно сглотнул, понимая, какая непростая миссия ему предстоит, — помнишь, что нам рассказывал Слизнорт о приворотных зельях?       — Что?..       — Совсем недавно, на лекциях… помнишь? Приворот — это мощный инструмент для подавления воли мага. Он пагубно влияет на его психику, отравляя сознание и искажая в его глазах саму реальность. Попадая в тело волшебника, Амортенция делает его больным сначала физически, а затем и морально, потому что все мысли начинают вертеться вокруг объекта приворота. Поначалу это проявляется лишь как недомогание — тошнота, температура, обмороки — тело делает всё возможное, чтобы отторгнуть навязанные ему чувства.       Гермиона неосознанно замотала головой, однако мозг, привыкший быстро анализировать информацию, внезапно оживил перед глазами картинки из прошлого — мраморную бледность Драко, его истощенность, необъяснимый жар и потерю сознания прямо посреди обеда в столовой.       Стоп-стоп-стоп. Погодите-ка.       К чему клонит этот нелепый слизеринец?       — Затем опоенный начинает чувствовать сильное физическое влечение к объекту приворота — порой настолько мощное, что дело даже может дойти до изнасилования. Все зависит от воли волшебника, степени его внутреннего сопротивления. Чем сильнее маг, тем дольше он может держать себя под контролем, но рано или поздно даже самая крепкая плотина дает трещину.       Снова яркая вспышка в сознании — воспоминание о сцене в лесу, где Драко едва не завладел ею прямо на сырой земле, и был ради этого готов даже напороться на ее палочку. А затем и столкновение в таверне, где он запросто занялся бы с ней любовью прямо на лестничном пролете, если бы она вовремя его не остановила.       «Ну нет… это же просто совпадения, Блейз. Ты говоришь глупости. Признай, что шутишь и скажи, в какой момент мне начинать смеяться…       Ну же, Блейз»       — Если опоенный не получает взаимности от объекта приворота, он не знает, куда себя деть. Фальшивые эмоции переполняют его настолько, что выплёскивается наружу импульсивными поступками. Иногда такими, которые граничат с опасностью для жизни обоих…       — Остановись. Не хочу этого слышать, — Гермиона почувствовала, как земля неистово задвигалась под ее ногами, как воздух вокруг стал горячим и густым. Она сделала полшага назад и крепко прижалась спиной к холодной каменной стене, зажмуривая глаза и по-детски надеясь, что происходящее окажется плодом ее воображения…       — Если опоенный получает взаимность, — не унимался Забини, — он может ненадолго стать счастливым. Это длится неделю, две, иногда три, но затем наступает худшая стадия — стадия личностного растворения и жажды полного обладания объектом приворота. Он превращается в алтарь, к которому начинают сноситься жертвы. Кто-то посмотрит искоса — и одурманенный маг запросто принесет его глаза. Кто-то повысит голос — и будет рисковать лишиться языка. Ради исполнения даже самых незначительных желаний объекта приворота опоенный будет готов пойти на любые преступления. Или, что ещё страшнее, в момент эмоционального взрыва может ненароком погубить и себя, и того, к кому был насильно присушен.       — Не надо мне цитат из книжек, Забини! — нервно выкрикнула Гермиона, смотря на слизеринца совершенно диким взглядом и не прекращая отрицательно мотать головой, словно не признавая того, что вышеизложенная информация имеет к ней хоть какое-то отношение. — Если хочешь что-то сказать, то говори прямо!       И где только храбрость взялась, чтобы так открыто требовать откровенности. Откуда у нее столько дерзости взялось. Ведь услышь Гермиона сейчас то, вокруг чего кружились ее догадки — умрет на месте, не выдержит… Зачем тогда ей эта правда? На кой черт сдалась?!       Она до боли, до кровавой ранки ущипнула свой собственный палец.       Нет, не сон.       Последняя маленькая надежда очнуться от всего этого кошмара моментально рассыпалась в пыль.       — Я лично ничего не хочу сказать. А вот Дафна хочет, — и Блейз подтолкнул вперед насмерть перепуганную Гринграсс, смотря на нее строгим, не терпящим возмущений взглядом. Та пару секунд помялась, а затем подошла к гриффиндорке ближе. В тусклом свете фонарей стали видны блестящие, широко распахнутые карие глаза — в них все еще угадывалась мольба. Робкая надежда на то, что все это окажется ошибкой, дурацкой шуткой, пусть и мастерски отыгранной ими обоими.       «Гринграсс…       Скажи, что это неправда.       П-пожалуйста…»       — Это была идея Панси, — дрожащим голосом проговорила слизеринка. — Она купила зелье у старой ведьмы, которая наплела ей каких-то глупостей о судьбе и пообещала, что Тео к ней вернется. В тот момент Панс была в полном отчаянии, и клянусь, Грейнджер, она действительно не понимала, что творит. Как я ни старалась, но отговорить ее от идеи с приворотом у меня не получилось, — Дафна виновато опустила взгляд. — Тем вечером, когда она планировала дать зелье Тео, в ее комнату явился Малфой и перевернул там все вверх дном. Он нашел бутылку и случайно надпил из нее волшебный отвар, видимо, думая, что это алкоголь… Насколько я знаю, Амортенция должна была сработать на первую девушку, которую он увидел бы после сделанного глотка. И так уж вышло, что в тот момент в комнату вошла ты, Гермиона.       Воз-ду-ха…       Хоть немного, хоть каплю воздуха — иначе ей просто не жить.       Все, что произошло между ней и Драко… Все трудности, через которые они прошли, чтобы сегодня, наконец, оказаться в объятиях друг друга — все это с самого начала было ложью! Очередной дурацкой выходкой безмозглой и эгоистичной Паркинсон! Мишурой, за которой скрывалась лишь звенящая пустота, и ничего более!       Драко не был в нее влюблен.       Он был ею болен.       Мерлин…       Хоть глоточек… хоть каплю воздуха…       — Надеюсь ты понимаешь, к чему все идёт, — уже чуть мягче сказал Забини, видя, что гриффиндорка едва стоит от шока на ногах. — Если ничего не предпринять, Малфой просто чокнется на почве своей одержимости тобой. Пять дней назад он едва не лишился руки, и дальше будет только хуже. Драко, несомненно, сильный маг, но и его воле рано или поздно придет конец. Тело и разум сдадутся, и любовь к тебе, словно паразит, сожрёт его целиком. Ты в курсе, сколько случаев применения Амортенции заканчивались суицидами?       — Чего ты от меня хочешь, Блейз? — едва различимо ответила Гермиона, не узнавая собственного голоса, настолько он ей показался выцветшим и неживым.       — У нас ничтожно мало времени. Я даже не представляю, каково тебе сейчас, Грейнджер, однако ты должна успокоиться, попытаться смириться с произошедшим и, если он действительно тебе хоть немного дорог, помочь нам вылечить Драко, пока он не начудил ничего пострашней того, что уже успел начудить. Тебе нужно осознать, что все, что Малфой к тебе испытывает — не его настоящие чувства. Это не он, Гермиона. И чем скорее это до тебя дойдет, тем скорее мы сможем найти для него подходящее противоядие. — Забини напряженно поджал губы, понимая, сколь многого просит от той, кого еще недавно считал своим врагом. — Клянусь, если бы была возможность не втягивать тебя в это, я бы не втягивал. Но, ей-Мерлин, я не знаю, к кому ещё с такой просьбой идти, как не к самой умной ведьме курса. Мне искренне жаль, что так вышло, но времени на разбирательства нет — нужно действовать прямо сейчас. Надеюсь, ты все-таки не откажешь нам в помощи — хотя бы ради того, чтобы вернуть ему долг. Сама знаешь, за что.       Всего одна маленькая ремарка в конце его длинной речи — а какой сразу возымела эффект.       Гермиона до хруста сжала маленькие кулаки и подняла невидящий из-за густой влажной пелены взгляд к потолку. Она изо всех сил попыталась взять себя в руки, несмотря на жгучее желание сбежать и спрятаться от злых монстров, отбирающих — с кровью вырывающих из нее — крохотное право на счастье. Цинично сжигающих на ее глазах ее личное невесомое пёрышко…       Ему…       Жаль?       Всего лишь только жаль.       А что в таком случае делать ей? Как быть с этим диким желанием не жить? Просто. Перестать. Существовать. Выйти в окно самой высокой башни, чтобы не чувствовать разрывающей ее изнутри адской боли, от которой все тело горело и плавилось, словно на раскаленном вертеле. Погрузиться в вечный сон и хоть на миг оказаться в мире грез, где они с Драко лежали в одной постели, обнимая друг друга и беспокоясь разве что о том, что у него не в чем дойти до своей комнаты. Чтобы попросту перестать думать, что все это время рядом с ней был не он, а кто-то ненастоящий, выдуманный. Кто-то, кого на самом деле никогда не существовало.       «Господи.       Слышишь ли ты меня здесь, глубоко под землёй, Господи?       Умоляю, позволь мне сделать вдох»       — Сколько… — начала было она, болезненно морщась и сглатывая ком в горле размером с кулак, — сколько у нас времени?       — Я уезжаю через четыре дня. Если есть хотя бы небольшой шанс сохранить все в тайне и защитить дурочку Панси от наказания, я готов дать тебе возможность приготовить нейтрализующее зелье самостоятельно, ибо сам в этом нихрена не смыслю. И если все выгорит, постараемся дать Малфою противоядие с водой или едой.       — Ты расскажешь ему? — с мольбой во всей ее крохотной фигуре. С безмолвным криком, с отчаянным воплем о пощаде и жалости — такой Грейнджер не представала перед слизеринцами ни разу за все семь лет их знакомства.       — Если поклянешься сделать все возможное и невозможное, я дам тебе два дня. Сможешь попрощаться с ним… с таким, — практически шепотом проговорил Блейз. — Если же у тебя за это время ничего не получится, я сразу подключу Слизнорта и Мунго. Крайний срок — послезавтра вечером.       — Ясно, — пробормотала Гермиона, вытирая глаза тыльной стороной руки и возвращая миру четкость очертаний. Сраное вранье — ничего ей пока не было ясно. Но гриффиндорка не знала, что ещё можно было ответить на бескомпромиссные слова Забини. Лишь медленно развернулась и бросила через плечо вместо прощания: — Спасибо, что рассказал мне первой. Я… сделаю все, что смогу.       Блейз окинул взглядом всегда воинственную и знающую ответы на любые вопросы героиню войны, которая на негнущийся ногах пошла к выходу из катакомб, и в очередной раз наслал на голову Панси гром и молнию. Он на долю секунды засомневался в том, что гриффиндорка совладает с собой, что ее разум одержит победу над чувствами ради спасения Малфоя. Не того Малфоя, который так настойчиво добивался ее все это время, а настоящего — дерзкого и холодного, как кусок льда.       Однако его колебания не продлились долго.       Лучше этой ведьмы с таким непростым заданием не справился бы никто. Да, будет до одури больно и трудно, однако, Блейз уверен, у нее обязательно все получится. И платой за это станут будущие сорок восемь часов — первые и последние часы, которые она сможет провести рядом с Драко. Таков был ее сумасшедший, саморазрушительный и во всех смыслах непростой выбор.       Забини крепко сжал ладонь дрожащей от волнения Дафны. Та резко дернулась и, казалось, затряслась ещё сильнее.       — Успокойся, — сказал он, не отпуская ее руки и вглядываясь в темноту, в которой пару минут назад исчез тонкий, едва удерживающий в себе жизнь силуэт гриффиндорки. — Ты поступила правильно. Теперь остаётся только ждать.       «Ждать и надеяться, что ты найдешь в себе силы отказаться от него, Гермиона»       Мерлин всемогущий…       Помоги им всем выйти целыми и невредимыми из этого долбанного адового круга.       

*****************

      — Я уже было подумал, что тебя сожрала стая фринов в нашем подземелье, — с деланным возмущением пробормотал Драко, собственнически притягивая Грейнджер к себе. — Где ты пропала? Тебя не было минут сорок.       — Долго не могла выбрать, что взять, — едва выдавила из себя Гермиона, ощущая, как моментально теряет рассудок, оказавшись в двух сильных и властных руках.       Так бы и застыла навечно, не двигаясь и даже не дыша… Клеймом выжгла бы на сердце чувство абсолютного счастья от прикосновений того, кому это глупое сердце принадлежало. И одновременно неистового горя, ибо всему происходящему с самого начала суждено было обернуться в прах. Причем уже скоро — хотела она того или нет.       Из этих сорока минут ей пришлось минут десять обливать себя ледяной водой в женском туалете, чтобы лицо хоть немного пришло в норму. И ещё почти столько же времени понадобилось, чтобы заглушить, запереть в себе отчаянье и скорбь, которые так и норовили прорваться наружу потоком горьких слез… Но Гермиона знала — стоило лишь на секунду дать слабину, и ее уже будет не остановить. Она окончательно растеряет остатки здравого смысла и позволит чувствам взять над разумом верх — непозволительная роскошь для нее сейчас.       Результат ее усилий оказался далеко не идеален, но вполне себе сносен. Гермиона надеялась, что Малфой на эмоциях не заметит ее припухших век и покрасневших глаз. Да и спустившийся на Хогвартс сумрак тоже был гриффиндорке на руку.       Пока Драко переодевался, Грейнджер механическими движениями помогала ему с самыми сложными задачами. Затем он принял последнюю порцию оставленного Помфри лекарства и неспеша, насколько позволяло ему его состояние, зашагал в направлении подземелья. Выйдя из палаты, Малфой взял Гермиону за руку и не отпускал всю дорогу, при этом держа ее слегка позади себя, чтобы укрыть в случае чего от посторонних глаз. Они шли молча, по большей части из-за того, что не хотели привлекать внимание. Но также из-за сосредоточенности Драко на задаче не навредить себе еще сильнее каким-нибудь резким движением.       — Сегодня ты ночуешь у меня, — произнес слизеринец голосом, не терпящим возражений, а затем обернулся и громко добавил: — Серпентус Кор!       Толстая стена аккуратно отъехала влево.       Драко уверенно повел Гермиону за собой вниз — туда, откуда она только что вернулась надломленным и окончательно уничтоженным человеком. Но даже сейчас ей не пришло бы в голову сказать что-то поперек. Она лишь бездумно переставляла ноги, смотря на широкую мужскую спину, на красивый беловолосый затылок и… медленно умирала внутри.       Шаг — смерть.       Еще шаг — и очередная игла пронзала грудную клетку, напоминая, что все его действия — просто результат неразумного колдовства. Побочный эффект зависимости, плод его больных фантазий, таких же ложных, как и сказки о принцессах и драконах со счастливым концом. Рано или поздно дракон вспомнит, что принцесса — человек. Им никогда не быть вместе, даже научись она каким-то чудом летать или дышать огнем, как и он…       Принцесса дракону не ровня.       Гриффиндорка крепко прижала свободную ладонь к лицу, преграждая путь сдавленному стону. Горло перехватило от желания выпустить эмоции на поверхность, рассказать о них тому, с кем так хотелось делить в жизни все — от самой маленькой победы и до мягкого теплого ложа. И с кем уже скоро она не сможет делить ровным счетом ничего, кроме пары постыдных сцен, которым будет присвоен статус «забыть, как страшный сон».       Гермиона словно попала в какой-то невидимый пузырь, сквозь который едва различила щелчок замка и звук открывающейся, а затем закрывающейся двери. Ее окутал дурманящий аромат лилий, которым отчаянно хотелось пропитаться насквозь, чтобы навсегда запомнить, как пахнет ее крохотное счастье и самая большая в жизни боль. Она так и застыла посреди комнаты, глядя перед собой широко распахнутыми глазами и не замечая ничего, кроме болезненной пульсации в собственных висках.       В чувство ее привело лишь ощущение тепла мужского тела, прижавшегося к ней сзади, и легкий поцелуй в шею, который надавил, наконец, в ее измученном сознании на кнопку «Выкл.». Гермиона поняла, что моментально прирастает к Драко, растворяется в его объятиях, что попросту сдается, уступая желанию касаться мраморной кожи, зарываться в снежно-белые волосы и принимать его ласки, не думая о последствиях.       Мерлин, она определенно пожалеет об этом.       Пожалеет уже через два дня. Трижды проклянет себя за столь опрометчивое решение присвоить то недолгое время, которое у них осталось. Будет рвать на себе волосы, сползать по стене на ногтях, корчиться где-нибудь под столом в неистовой агонии и молчать — молчать! — обо всем этом даже тогда, когда захочется вопить от боли на весь белый свет… Да, совсем скоро она будет жалеть о каждом своем действии и каждом сказанном (или не сказанном) слове.       Однако это будет потом. А пока у нее совсем не было сил думать о будущем.       Впервые в жизни Грейнджер собиралась получить плату за то, что оказывала кому-то помощь. Так низко и так эгоистично она не поступала еще никогда в своей жизни, но и отказать себе в возможности проститься с тем Драко, который прямо сейчас покрывал поцелуями ее шею, который обдавал ее кожу горячим дыханием и чья ладонь мирно покоилась на ее бедре, Гермиона попросту не могла.       Гори оно синим пламенем, ненавистное чувство вины! Пусть у нее останутся хотя бы ее воспоминания…       Малфой повернул девушку лицом к себе, взял левой рукой за подбородок и утащил в поцелуй, от которого ноги ее едва не подкосились — настолько он был нежен и сладок. Внизу живота отдало тяжестью, истомой и едва различимой болью, которая оказалась больше приятной, чем отталкивающей. Юная ведьма моментально оживила в своей голове все те ощущения, которые Драко заставил ее пережить всего несколько часов назад — и тело ее предательски задрожало от сладостного предвкушения…       Слизеринец же в этот раз никуда не спешил.       Он нас-лаж-дал-ся, медленно и плавно гладя спину Грейнджер и заставляя шелковистую кожу волна за волной покрываться мурашками. Его теплый язык настойчиво вторгся в ее рот, углубляя поцелуй и демонстрируя, кто тут зачинщик происходящего и одновременно хозяин положения. Гермионе пришлось осознать, что ей нравилось ему подчиняться. Она с легкостью признала в нем хозяина, поэтому позволила Малфою абсолютно все — от нежных ласк груди под ставшей лишней водолазкой и до легкого покусывания шеи, на которой, скорей всего, позже появятся синяки. Даже когда возбужденный Драко потянул ее за волосы, чтобы приподнять голову и еще плотнее прильнуть к ее горячим губам, гриффиндорка не возмутилась, а лишь чаще задышала, испытывая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие.       В этот раз одежда оказалась на полу еще быстрее, чем в предыдущий…       Стоило отметить, что лекарство мадам Помфри действительно было чудодейственным. Прошло всего полдня, а рана выглядела уже практически зажившей, и с нее слетели почти все противные корки. Движения Драко стали амплитуднее, он уже не морщился от неприятных ощущений каждый раз, когда Гермиона ненароком задевала пораженный участок тела. Ей до безумия хотелось покрыть поцелуями всю его грудь, плечи, руки, передавая через каждое касание своих губ частичку собственной души. Хотелось раствориться в нем, еще более явственно ощутить его власть над собой, чтобы потом снова и снова прокручивать в памяти этот момент, осознавая, что он всё-таки был. И был до одури прекрасен.       Прохлада белоснежной постели, наконец, приняла их в свою пучину. Гермиона инстинктивно раздвинула ноги и подалась вперед, зажмурившись и замерев в ожидании того, что должно было произойти. Однако Драко почему-то медлил. И когда ожидание столь драгоценного тепла стало практически невыносимым, гриффиндорка открыла глаза и поймала на себе сосредоточенный и слегка одурманенный взгляд серебряных глаз.       — Тебе еще рановато… Возможно, будет немного больно. Обещаю, что буду осторожен, — проговорил он необычно хриплым голосом. — Перевернись, Грейнджер.       Несколько секунд Гермиона сквозь пелену возбуждения соображала, чего от нее хотят. А затем медленно повернулась спиной к Драко и встала перед ним на колени.       «Салазар, сколько раз ты снилась мне такой…» — пронеслось в беловолосой голове. Прохладные ладони стали гладить скульптурную спину, тонюсенькую талию и красивые, четко очерченные бедра. Малфой наклонился ниже и одарил ее россыпью легких поцелуев прямо между аккуратных лопаток. Пальцы его прикоснулись к бархатистым складками между двух стройных ножек и завибрировали, затанцевали, забегали… Гриффиндорка застонала, чувствуя, как все, что находится ниже пояса, сводит сладкой судорогой и наливается свинцом в ожидании чего-то большего…       Наконец, она ощутила у входа в свое тело горячий твердый член — и инстинктивно выгнулась, взмахивая головой, отчего ее волосы густой волнистой гривой рассыпались по изящной спине. Зрелище, представшее перед Драко, показалось ему до чертиков возбуждающим. Как он мог раньше не видеть в ней этого огня? Как мог не замечать ее потрясающего тела, словно сотканного из бархата и шелка специально для него? Не осознавать, насколько просто было превратить ее из разъяренной гриффиндорской львицы в страстную, покорную кошку — не приструняя ее, а приручая.       Столько лет тупой, никому не нужной вражды… Столько взглядов, полных ненависти, желания испепелить, придушить самым изощренным в мире оскорблением, поставить на место грубостью и хамством — ради чего? Чтобы в самом конце понять, что благодаря этой ненависти он никогда не спускал с нее глаз? Что только в ней чувствовал себе равную, а значит — заслуживающую его нападок, его агрессии, всех тех гадких слов в ее адрес…       Лишь в ней он видел девушку, достойную его внимания.       И давал ей то внимание, на которое был способен.       Малфой осторожно, стараясь не причинить дискомфорта, проник в тепло и влагу женского лона, наслаждаясь каждым миллиметром ее плоти, каждой секундой происходящего действа. Стоило ожидать, что в этой позе Гермиона окажется еще более тугой и неподатливой, поэтому ему нужно было двигаться очень медленно, чтобы не слететь с катушек и не кончить в нее раньше положенного времени.       Плавное движение вглубь, затем назад — спина перед ним выгнулась дугой, плечи заходили ходуном, маленькие ладони сжали края шелковой подушки. Еще толчок — и Гермиона снова застонала, закрывая глаза и мысленно перемещаясь куда-то далеко, на облако. В место, находящееся где-то между седьмым небом и космосом.       — Тише, птичка. Я не накладывал на дверь звукоизоляцию, — смакуя каждое слово произнес Малфой и слегка ускорился, сжав изящные бедра своими руками. — Посмотрим, как у тебя получится не кричать.       Грейнджер тут же плотно сомкнула губы, время от времени издавая протяжное «Ммм…» и сразу одергивая себя, боясь быть услышанной случайными прохожими. Драко снова наклонился над ней, касаясь животом ее спины. Его пальцы притронулись к возбужденному клитору, а левая рука сжала твердый розовый сосок… И сознание Гермионы отключилось, отказало, окончательно слетело с заводских настроек. Тело ее превратилось в оголенный нерв, позабыв о всех проблемах и печалях — в поле зрения остался только он. Он и его волшебные руки, его горячий торс за ее спиной, его потрясающе твердая плоть внутри нее, его дурманящий аромат и его сила, перед которой — Мерлин всемогущий! — хотелось вставать на колени снова и снова.       — Драко… п-пожалуйста…       — Что?       Гриффиндорка резко вздрогнула и уперлась руками в стену, ловя искры наслаждения от того, как Малфой наращивает темп и мощность своих движений.       — Дверь… — едва слышно прошептала она и снова плотно сомкнула губы, издавая очередное громкое «Ммм…» в желании замаскировать собственный стон.       Слизеринец довольно улыбнулся в полумрак, громко втянул в себя аромат ее шеи и легко укусил мочку уха, чувствуя, как под пальцами все начинает течь, бурлить и пульсировать. Слыша, как учащается ее дыхание, как сходит с ума под его рукой девичье сердце, как близка она к высшей точке наслаждения и как ей не хочется в этот момент себя сдерживать…       — Силентиум Интус, — палочка из боярышника быстро очертила квадрат по периметру дверного проема. Драко почти сразу же почувствовал, как слабые, еще нетренированные мышцы сокращаются вокруг его плоти, как по всему ее телу проходит одна судорога за другой.       — Господи… — сдавленно прошептала Гермиона перед тем, как окончательно оторваться от действительности и выкрикнуть в пространство комнаты столь дорогое и столь прекрасное имя.       Его имя.       Малфой намотал непослушные волосы на свой кулак, сделал еще несколько мощных толчков и едва не тронулся умом от яркого, вкусного и острого, как лезвие ножа, оргазма. Его голова внезапно закружилась и он оперся на левую руку, пытаясь сохранить столь ценное равновесие. Гермионы же хватило секунд на пять — она совсем не сопротивлялась накатившей на нее слабости и сразу же упала на живот, один за другим делая глубокие вдохи и рваные, резкие выдохи.       Драко резко стряхнул с себя остатки наваждения и провел пальцами по изящной спине, бедрам, пояснице… а затем наклонился над гриффиндоркой и поцеловал ее в щеку, шепча на ухо «Ты потрясающая». Гермиона от этих слов замерла, сжалась в тугой комок. Ей захотелось смеяться и плакать одновременно, но сил хватило только на то, чтобы медленно перевернуться и прижаться к плечу Малфоя холодным, чуть взмокревшим лбом.       Он гладил ее непослушные волосы, а она жадно впитывала в себя чувство, которого не испытывала еще никогда — чувство полной принадлежности. Как же это, оказывается, было замечательно — без остатка кому-то принадлежать. Когда у твоего сердца есть хозяин, и он рядом с тобой, он весь в тебе, он часть тебя, как и ты — часть его.       Пошла она ко всем чертям, эта хваленая свобода… Мысли о том, что будет завтра, временно капитулировали, уступив место робкому чувству счастья, которое так и не удалось обуздать, несмотря на ее титанические усилия.       Под ладонью мерно случало столь дорогое ей сердце. Под губами оказалось его плечо, и Гермиона легонько поцеловала белоснежную кожу, не в силах удержать в себе нежность и трепет, охватившие ее с головы до пят. Ноги переплелись с его левым бедром, как тонкая лиана и молодое стройное дерево. Слизеринец что-то прошептал ей на ухо, но юная ведьма стала погружаться в сон, и уже не слышала, что именно он сказал. Помнила лишь, что голос его был необычайно мягок и бархатист, что пальцы все еще касались ее щеки, отчего внутри приятной волной разливалось тепло и удовольствие. И что объятия его по-прежнему были крепкими и надежными, а значит, в них можно было запросто забыться, не думая ни о чем плохом.       Завтра обязательно наступит новый день. А пока можно было сладко спать и ничего не бояться, ведь рядом — тот, кому ты принадлежишь. И впереди у вас целая ночь… словно целая непрожитая жизнь.       Гермиону уносило все дальше от реальности, а тем временем Драко продолжал гладить ее волосы, целовал кудрявый висок и не мог оторвать от нее свой взгляд, все повторяя и повторяя одно и то же, будто завороженный:       — Святой Гриффиндор, если бы ты знала… Если бы знала, как сильно я тебя люблю…